Вдова

Они все потеряли кого-то на этой войне. Энни рассеянно следит за Микасой. Та облачена во все черное, короткие волосы отросли и убраны на затылке в пучок. Она приходит на чай — опускается в кресло — сжимает подол в напряженных пальцах и глядит сквозь Энни. Чай, разлитый по кружкам, бесполезно стынет, пока в холоде не раскрываются все дефектные нотки: сырость, горечь, дешевые консерванты. После Дрожи Земли почти ничего не производят — только восстанавливают разрушенное. Приходится доставать старые запасы. Энни не знает, зачем старается. Зачем прихорашивается перед приходом Микасы, прибирает вещи, ставит чай. Ей самой глоток становится поперек горла, когда она пьет. «Что ж ты за оживший труп, — думает она почти с ненавистью — и накидывает на плечи Микасы плед. Вдруг та мерзнет. — Почему ты приходишь именно ко мне?» Сначала это казалось необъяснимым — потом Энни поняла. Она одна из немногих, кто остался из того, старого мира-за-стенами. Мира, который необъяснимым образом был понятнее. Проще. Во всяком случае, для Микасы. «Разве у тебя нет кого-то еще? — ядовито вопрошает Энни, звонко размешивая свой чай оловянной ложечкой — разумеется, спрашивает не вслух. — У тебя ведь еще остался Жан. Иди к нему, говори с ним — он тоже остался у тебя с того, другого мира…» — Он, — Микаса произносит имя так, что Энни сразу же понимает — речь не о Жане. — Хотел, чтобы я не тосковала. Чтобы нашла себе кого-то… Вышла замуж, растила детей… Энни давится чаем, прыскает в кружку. Если сложно представить Микасу в роли жены или матери: есть в ней что-то… Иное. Крепкое, как дубовые корни, и надломленное, как у треснувшей чашки — вроде держится, только воду в нее не нальешь. Энни по себе знает. Да, можно помечтать — можно даже представить другую, нормальную жизнь — но слишком быстро во всем этом начинает чувствоваться фальшь. Наполнишь чашу счастьем — оно все просочится сквозь эти незаживающие трещины. — И когда свадьба? — лениво спрашивает Энни — она научилась прятать все эмоции за непроницаемой завесой: за полуприкрытыми глазами, за вялым, скучающим голосом. Только вот чай пришлось отставить — от дрожания рук ложечка противно дребезжала о блюдце. Микаса впервые за долгое время поднимает глаза — и Энни вздрагивает. Глаза у нее такие же, как прежде — или еще острее. Холодные, стылые, безжалостные. Энни узнает этот взгляд — он долгие годы глядел на нее из зеркального отражения. Только в последние годы в нем что-то подтаяло — появилась та слабость, которую Энни в себе то ненавидела, то благодарила — потому что без нее в новое, мирное время, было не выжить. Во взгляде Микасы — ни тени этой новой слабости. — Не хочешь, значит, — прибивает Энни. — Я задушу его подушкой, — цедит сквозь зубы Микаса. — А если будут дети — то и их. Однажды ночью. Однажды, когда… Энни качает головой. Ей не нужны объяснения. Она знает, о чем Микаса говорит. — Чего ты хочешь от меня? — решается на вопрос Энни. — Не знаю! — Микаса сжимает руки в кулаки. — Не знаю. Мне кажется, никто другой меня просто не поймет. Даже Хистория… «О да, — Энни хмыкает. — Хистория грезит наяву, Хистория выбрала сны, видения и миражи, а мы с тобой для этого слишком земные, нас с тобой гвоздями прибили к реальности». — Отпусти себя, — предлагает она наконец. — То, что тебя мучит — наполовину твой выбор. Ты ведь сама не даешь себе радоваться жизни. Запрещаешь смотреть на других мужчин — да и женщин, наверно? Ты сама выбрала траур и не желаешь его снимать. — Наполовину, — Микаса смотрит на нее пристально, хищно, у Энни по привычке, по звериной чуйке на опасность поднимаются волоски на загривке. — Но вторая половина никуда не денется. Мне всегда будет больно. Я всегда буду помнить. — Будешь, — Энни кивает. — Я все помню. Мне тоже больно — всегда. И когда вторая половинка живая, мертвой половине еще больнее. Легче, когда ты полностью себя заживо погребаешь. Я тебя понимаю. Правда, понимаю. Я тоже жила так раньше… Когда нет ничего человеческого, когда ты просто смертница с заданием, которое нужно выполнить — это проще всего, омертветь, очерстветь. Но тебе ведь этого не хочется, правда? — Он, — и снова никаких сомнений, о ком это «он», — он сказал — живи… — Тогда придется жить, — голос Энни внезапно веселеет. — Отнесись к этому как к такому же приказу. Выполни свой долг… — А потом убей всех, кому не посчастливится быть рядом — и себя тоже, — криво ухмыляется Микаса. — Когда не вынесешь лжи. Энни осекается. Заглядывает в глаза Микасе. Понимает — пронзительно, как если бы полоснуло бритвой — Микаса не за советами пришла. У нее есть решение — она приносит его с собой каждый день, только держит при себе, не показывается. Но сегодня, раз решилась говорить, достанет — Энни чувствует мурашки по шее, по спине. — Что ты?.. — Буду жить, — Микаса рывком поднимается из кресла — никакое платье не скроет, какая она тугая, крепкая, сильная. — Но не счастливо. Не хочу никакого счастья, не хочу семьи, детей, любви. Хочу… Энни понимает. Ее просто не было жалко. Она расслабляется и откидывается в кресле, когда Микаса подходит к ней одним стремительным шагом. Собирает в кулак светлые волосы Энни, откидывает ее голову назад. Коленом раздвигает бедра. Гладкая черная ткань платья скрипит по обивке кресла. Колено врезается между ног Энни, грубовато, почти больно. Энни шумно выдыхает и жмурится, а Микаса, наклонившись, укусом ловит ее поцелуй. Энни не знает, занималась ли чем-то подобным Микаса прежде. Она не удивится, если — нет. Просто такая уж Микаса. За что ни возьмется, все у нее получается. Энни послушно задирает ноги на подлокотники кресла. Едва успевает поставить кружку с чаем на край стола. Подол юбки собирается у живота, открывая шерстяные полосатые носки до колена и бледно-голубое белье. Микаса даже не снимает его. Просто отодвигает в сторону и касается открытой, нежной кожи за ним подушечками пальцев. Энни закусывает губу и жмурится, когда ее влагу торопливо размазывают — все тело пробирает дрожью от этих торопливых, неласковых касаний. А потом вскрикивает — когда внутрь толкается сразу несколько пальцев. Она не знает, сколько именно, а посмотреть мешает подол, но чувствует — точно больше одного. Микаса смотрит Энни прямо в глаза, не отводя взгляда — и тянет пальцами вверх и вниз, толкается глубже, растягивает и раскрывает. Энни, откинув голову на спинку кресла, не хочет видеть этого холодного, изучающего взгляда. «Думаешь, я тебе все позволю? — думает она лихорадочно, нащупывая ладонью затылок Микасы. — Все будет по-твоему?» Она подталкивает голову Микасы к своей промежности, пока не чувствует мягких, теплых губ на самом чувствительном месте. Шипит и ерзает, всхлипывает, наконец умоляет. Шепчет как в бреду, говорит эти смешные, чуждые нежности — кто бы мог подумать, что они правда приходят в голову, даже если в обычной жизни совсем их не используешь… Завершение приходит короткой, почти болезненной судорогой. Энни сжимает бедра на щеках Микасы, и та торопливо отстраняется. Вытаскивает пальцы слишком быстро — из тесного, спазматически сжатого раскаленного нутра. Энни морщится: — Аккуратнее! И опускает ноги, укрывает их подолом юбки. У нее давно не сбивалось дыхание — ни от сражений, ни от бега. Но сейчас грудь ходит ходуном и дышать хочется через рот. Микаса поднимается с колен и тоже оправляет свое платье. Убирает выбившуюся темную прядку за ухо. Она выглядит так, словно ничего и не было. Возвращается в кресло, берет кружку чая. Энни знает, что он гадкий на вкус и совсем остыл. Микаса отпивает, быстро полоскает рот. Не выплевывает. Энни чувствует, как губы сами тянутся в невеселую ухмылку. — Ну как, почувствовала себя живой? — голос все еще слаб, а дрожь не совсем ушла из расслабленного тела. Энни чувствует, что сейчас будет больно. Что Микаса ответит: «Нет. Вообще ничего не чувствовала. Зря мы вообще это сделали». Но та кивает. И снова отпивает чай. — Спасибо.