Незнакомец Н.

Саша бы давно выкинул все тетрадки со стихами, повесился бы на люминесцентной лампе в кофейне, если б мог, да не может. У Саши два комнатных цветка, три кредита, аренда плюс коммуналка за квартиру и друзья, которые, вроде как, переживают за него. Саше двадцать три, ему пророчили большое будущее в журналистике, «нобелевскую» премию за вклад в литературу, да чуть ли не «Оскар», пусть он и актёр лишь погорелого театра, в котором даже фундамента не осталось. Но он пашет за копейки в захудалой кофейне, где начальник — слишком энергичный мажорчик-иностранец, который даже вникать не хочет в местный менталитет, культуру, и к тому же полный профан в продажах.   Но Пушкин счастлив. Конечно, он счастлив. Кофе мимо кассы пить, который на вкус хуже дерьма, клиентов, требующих латте без молока обслуживать, жить от долгов до зарплаты и обратно, курить в конце смены, когда силы остаются только поспать. Он счастлив каждый раз выслушивать от Дантеса, какой он жалкий, а от Наташи как она ненавидит Жоржа. Он счастлив один в квартире, где тараканы из головы подметают пол, потому что он слишком устал после пятой подряд двенадцатичасовой смены. Он счастлив что до сих пор не сломался, хотя по ощущениям, его переехал бульдозер с разъярёнными кавказцами. Он счастлив ненавидеть себя каждой клеточкой организма. Он счастлив терпеть это в одиночестве. Когда-то он был солнечным одуванчиком с густыми бакенбардами, декламировал стихи, пока преподаватели выгоняли его ссанными тряпками, смеялся громче всех, веселился дольше других, был самым добрым, как грёбаный папа Карло. Встречался с друзьями каждый день, вёл блог, писал статьи на фрилансе, успешно подавал резюме в известные издания и отказывался по приколу. Влюблялся быстро и искренне, дрался до последнего, пел громче остальных, был лучшей версией себя. Но всё, что от него, — отсталость – зияющая пустота. Саша носом клюёт в барную стойку, кофе выжжено — чёрный пить пытается, чтоб не потерять себя, или то, что от него осталось. На часах десять утра, понедельник, январь. На фоне какой-то ремикс «посмотри в глаза». – У вас всё в порядке? Мужчина перед стойкой статно-высокий, рыжий, как июльское солнце, и суровый, как августовские ночи. Смотрит свысока, с интересом и какой-то царской заботой. От него веет статусом, опасной теплотой, такой, когда вроде и бабочки в животе шепчут крыльями: «беги», но птички в голове говорят «останься», и уверенностью. Такой, молодой Ален Делон, как бы пафосно ни звучало. Хочется лета, в зоопарк и кино. – Терпимо. – Саша смотрит исподлобья. Очередной зазнавшийся паренёк, лет двадцатипяти, которому нужен раф на миндальном без кофеина и побыстрее... – Американо, с собой. Не торопитесь. Вижу тяжёлый месяц. – Саше думается, что тот слишком много видит. Улыбается, слабо извиняется и принимается за заказ. Парень учтиво уходит ожидать за столик, утыкается в телефон, дожидается кофе, поблагодарив, прощается и, аккуратно закрыв дверь, уходит. Без лишних слов, с бо́льшим пониманием и добрым взглядом. Саша улыбается, включает музыку на телевизоре громче и на репит. Саше нравятся такие клиенты, но их, к сожалению, мало. «Останься, со мной ещё несколько минут» Бред. Спустя три дня выходных, добытых по ощущениям через бурю в Антарктиде, он приходит не то чтобы отдохнувшим, но скорее менее заёбанным, чем обычно, — заваривает себе латте и раскошеливается на круассан с курицей. Ровно в десять подходит рыжий парень, Саша приветливо улыбается, здоровается и даже предлагает выпечку на выбор. – Вижу, вам удалось отдохнуть. Рад за вас. – улыбаясь, подмигивает тот. Пушкин, кажется, плывёт, как бумажный кораблик. – Американо и шоколадку на ваш выбор. – Саша если и удивлён, то виду не подаёт, лишь буднично выполняет заказ. Парень, как и в прошлый раз уходит за столик, но в этот раз вежливо спорит с кем-то по телефону. Не повышая тона, но тот всё равно слышит обрывки разговора. Кажется, кого-то закрыли в тюрьму и требуется помощь. Пушкин не может точно разобрать, скорее потому, что голос, которым беседует незнакомец, настолько нежный и завораживающий, что и не хочется вникать, хочется просто слушать. Закончив разговор, он подходит к стойке, Саша, закончивший приготовление напитка, отдаёт, спрашивая: – Тяжёлое утро? – передаёт сникерс, но он лишь отмахивается, забирая кофе. – Тяжёлая работа. – парень улыбается на этот раз коротко и будто бы искренне-устало. – Но я всё равно её люблю. – Звучит, будто вы на ней женаты, – ему не то чтобы интересно, просто хочется поддержать разговор с хорошим человеком. Глупо делать выводы по второй встрече, но Саша людей читать научился, уже на первый месяц в этом месте. Чаще всего люди приходили зазнавшиеся и слишком оторванные от знаний о хотя бы банальных манерах. Бывали те, кто, будучи обиженными на весь мир, приходили ради того, чтобы закатить скандал или как бабки в поликлиниках, пожаловаться на цены, покудахтать и уйти ни с чем. Но такие, как он… Таких были единицы, и вот они любимый тип клиентов, без лишних упражнений в уличном стендапе, но иногда могли вбросить шутку, такую, что он смеялся с неё целый день. Всегда желали доброго дня и всего хорошего. Вежливо относились и оставляли хорошие чаевые. Такие люди делали эту работу не таким уж девятым кругом ада. Он выныривает из мыслей вовремя, когда парень делает глоток, блаженно выдыхает, прикрывая глаза, и шепчет удовлетворённо «вкусно». А после добавляет уже веселее. – Так и есть. Хороших вам продаж. Что в нём особенного, отличающего от других подобных хороших клиентов, Саша не знал. Но от чего-то не хотелось, чтобы он уходил. Не любовь с первого взгляда, как в мягко обложных книжках, которые так любила Наташа, но симпатия определённо присутствует, и что с ней делать он решительно не знал. И надо ли вообще. Парень прощается, аккуратно закрывает дверь и уходит. Только потом Пушкин понимает, что незнакомец оставил не тронутым шоколад, на прилавке. Саша улыбается искренне, впервые за долгое время, чувствуя, что сегодня он сможет хоть тот трёхдневный круассан продать, хоть с клиентом не подраться. Ему первый раз купили что-то здесь. Ощущение, будто мама купила новые краски и разрешила разрисовать деда, пока он спит. Приятно. Следующий месяц парень заходит исключительно в его смены, берёт американо и шоколадку на свой выбор – всегда сникерс. Именно с ним они, сначала перебрасываясь ничего не значащими фразами, сближаются и постепенно засиживаются за долгими разговорами. О работе больше не говорят не потому что запретная тема, просто нет нужды. И вроде ни любимого цвета, ни знака зодиака, ни даже имён друг друга не знают до сих пор, но Саша знает о нём чуть ли не то, чего он о себе не знает, а Незнакомец знает всё о Пушкине. Саша знает, что тот любит теннис, дорогое вино на мероприятиях и жигулёвское дома. Недолюбливает радикальных либералов, да и в целом полный консерватор, хотя опыт с мужчинами у него был, и не раз. По секрету плачет над песенкой мамонтёнка. Знает, что на солнце у него по-особенному раскрывается цвет глаз и они становятся не просто карими, медово-золотистыми, будто капельки солнца поселились в этих маленьких ямочках между носа. У него россыпь веснушек по всему лицу, будто кто-то рассыпал кофейную печеньку. Он смеётся искренне, но будто богатый дядя на свадьбе. А когда очень смешно – как богатый осёл (за эту шутку Пушкина чуть не облили кофе – хорошая шутка). Саша не знает, что происходит, но он хочет вставать по утрам, не хочет опаздывать на работу. Хочет готовить вкусный кофе, даже из дерьмовых зёрен. Не хочет забивать на себя и даже вовремя моет голову. Хочет улыбаться каждому, даже самому противному клиенту, не хочет драться на ножах с ними. Берёт выходные, чтобы провести их в этой же кофейне с ним. Снова пишет стихи, но никогда не решается их прочитать тому, кому они посвящены. Поёт в душе, танцует на работе, высыпается и спорит с Дантесом. Пущин смеётся, мол, влюбился, что ли, Сашка отвечает: ага, завтра в загс. Ваня понятливо хмыкает и с расспросами не лезет. Но судя по понимающему взгляду, искренне счастлив за друга, которого последние полгода видел только подобием человеческой сущности. Пушкин и сам не знает, что с ним происходит, но после знакомства с человеком, что может и шоколадку купить, и внезапно преподнести книгу, о которой Саша мечтал с момента её выхода, но не мог позволить себе из-за постоянного бомжесостояния. Казалось таким счастьем на миг отпустить все мысли, что нужно что-то решать. Что интересно, он решал за него почти всё, но никогда не ограничивал в свободе, двойственное впечатление. Будто его вроде ограничивали, но давали возможность выбрать самому в чём именно. По мнению Саши, это была не то чтобы полноценная дружба, скорее приятельски-дружеские встречи, с интеллектуальными беседами и иногда походами по культурным местам. Впрочем, Саша давно забил на эти мысли, ему нравилось, что бы там ни было. Главное, что это делало его счастливым, и он надеялся, и оппонента тоже. Незнакомец сегодня задерживался, потому Пушкин лениво протирает барную стойку и переписывается в чате с друзьями. На повестке дня последний рабочий день, Наташа предлагает выгнать Дантеса на улицу к местным интеллигентам без определённого места жительства, и посидеть у них, Пущин не мудрить и пойти к «отгулявшему»; Данзас закатить вечеринку с Блэк Джеком и шлюхами, но его успешно игнорируют. Только Саша собирается ответить, что это обычный вторник, и максимум чего он хочет это вернутся домой и выспаться, как в зал заходит долгожданный гость. Он улыбается натянуто-искренне, но устало, февраль выдался тяжёлым. – Тебе бы отдохнуть. – философски замечает тот. – Что такое отдых? – в тон ему. Парень весело хмыкает, заказывает два американо, круассан и лишь, как обычно, сникерс. – Изменяешь традициям. – Не хочу, чтоб ты в обморок на работе упал. Тем более силы тебе понадобятся. – взглядом своим лисьим смотрит, улыбается до забавных морщинок. Интригу тянет. Саша послушно садится, принимается внимательно слушать. Парень переходит сразу к делу, не расшаркиваясь на разговоры о погоде. Он работает в политиздании, пишет статьи на политические и остросоциальные темы. В январе их редакцию чуть не закрыли, из-за слишком активного журналиста, который полез не в своё дело. Пушкин псевдоробко интересуется, а не в том ли смыл писать на политические и социальные темы, чтобы постоянно ходить по лезвию чиновничьих ножей, на что парень просит дослушать. Мальчишка оказался молодым да не смышлёным, потому расследование завалил, из-за чего они попали не только на возможное закрытие издания, но и на крупный штраф. Проверяющие чиновники согласны оставить их в покое, только если они выплатят чуть менее огромный штраф и напишут обеляющую их статью. Парень на это идти не хочет, так как поступаться принципами — не его стиль, однако его непосредственное начальство считает иначе. После долгих споров ему пришлось согласиться, но написать самостоятельно — это выше его сил. Потому он просит Пушкина помочь ему, в обмен на работу в издательстве. Саша на это предложение едва не выливает кофе на собеседника и собирается отказаться, ссылаясь на то, что он тоже не хочет идти на поводу у толстосумов-идиотов, которым и дальше, лишь бы с неба получать миллионы. И с чего он вообще взял, что может сваливать на кого-то, тем более на него, всю грязную работу. Он, конечно, бариста, но не мальчик на побегушках, чтоб за кем-то подтирать пыль. Парень предлагает успокоиться и подумать. – Я не предлагаю тебе делать грязную работу за меня. Просто у меня не хватает мастерства, написать эту статью так, чтобы и не поступиться принципами, но и не навлечь на издание беду. Я буду направлять и помогать с ней, так чтобы это получилось, вменяемо. У тебя тоже будет выгода. Ты сможешь работать в хорошем издательстве, с зарплатой выше среднего, пользоваться спорт залом. Больничные оплачиваются, отпуск, оплачиваемый два раза в год. В конце концов, ты сможешь заниматься любимым делом, и твою свободу никто не будет ограничивать. – описывает он всё так, будто минусов у этой работы вообще нет. Но Саше страшно решится ни столько из-за того, что за его мысли его точно посадят, а издание закроют, сколько, потому что у него ни опыта, ни знаний, даром филолог. Он весь универ прогулял по клубам и впискам, а когда приходило время сессии просто отвечал то, что слушал на лекциях в редкие дни, как там появлялся. Страшно облажаться, страшно не оправдать надежд, страшно не справиться. Страшно начинать новое, когда так привык к расшатанной, но стабильности. – Кроме цензуры, начальства и тупых чиновников, – единственный страх, который может открыть перед своим визави. – Ты явно умнее того пацана, так что всё будет хорошо. Я не тороплю, подумай, посоветуйся с друзьями. – будто чувствует его страх, успокаивает по-своему. На этом он уходит, оставив на столе визитку издательства, с, вероятно, его номером, потому что имени не указано. Саша впервые задумывается, что никогда не спрашивал, как его зовут. Надо встретиться с друзьями. Срочно. Собраться решают у Саши, как и предложил Ваня. Пока пьяный Костя объясняет Наташе причины распада Российской Империи, Пушкин меланхолично курит в окно, размышляя по поводу предложения безымянного знакомца. Пущин, заставший его в печальном состоянии, пьяно-весело интересуется, мол, поссорился со своей любовью. Тот отмахивается, но быстро сдаётся и рассказывает. О предложении, и том, как страшно его принять. Вроде и хочется, и кажется так будет лучше, но вдруг не получится. Вдруг он на самом деле не создан для этого. Вдруг его удел — готовить кофе и ругаться с постоянниками. Но он бы хотел делать что-то большее, что-то важное, для людей вокруг, для страны. Хотелось бы остаться в веках, как Бунин, Шекспир, Ремарк, хотелось бы, быть важным, честным с собой и своим сердцем. Хочется выражаться и строить большой и честный мир, с чиновниками, которые работают, а не тупо просиживают штаны, депутатами, которые принимают действительно важные законы, а не запрещают любить. Наполеоновские планы, но что поделать. Потому что надоело в этой стране выживать, а не жить. Надоело горбатиться за три копейки, жить в одиночестве и винить всех вокруг кроме себя. Ведь он сам не соглашался на работу в хороших изданиях, а когда его перестали звать, начал перебиваться мелкими подработками, тратя все заработанные деньги на гулянки и веселье но, как только денег перестало хватать, устроился в кофейню, чтоб хоть как-то выживать. Надоело. – Вот и что мне делать с этим, Вань? Пущин говорит соглашаться, потому что вариант действительно хороший, а идеальной работы не найти. – Ты имя его хоть знаешь? – Нет. А это здесь при чём? – Пушкин удивлён, не меньше Вани, который громко смеётся. – Саш, ты два месяца общался с человеком, даже имени которого, не знаешь, а сейчас спрашиваешь устраиваться или нет? – неуверенное «ну да» смешит его ещё больше. – Зная тебя, ты всё равно согласишься, поэтому узнай его имя и соглашайся. А то вдруг его зовут, кем-то вроде Бубльгум Христосвоскресович или ещё хуже, Женя. Саша смеётся «да, главное, чтоб не Евгений» и следует за Пущиным в зал, спасать Гончарову от Данзаса, который почти добрался до причин распада Югославии. На следующий день он отходит от вечера, пишет по указанному номеру, ему отвечает девушка — его тёзка – Александра Фёдоровна. Он просит подождать две недели, так как только уволился с предыдущей работы, она соглашается и предлагает подъехать по адресу, тому же, что указан на визитке, в любое удобное время. Он пишет по второму номеру и попадает на незнакомца. Дополнительно обговаривает ещё раз все детали, они назначают встречу в кофейне, где он работал, благо она оказывается через дорогу от издания, чтобы обговорить всё ещё раз и приступить спокойно к работе. За это время он просит написать черновой вариант статьи. «Можно ещё кое-что узнать?»

                                                                                      «Конечно, всё что угодно, мон шер»

«Как тебя зовут?»

                                                                                                            «А ты бы как хотел?»

«Главное, чтоб не Женя)»

          «Ну тогда меня зовут Женя)

Ты столько не интересовался моим именем,

что я решил, пусть это будет изюминкой нашего общения)»

«Ты диктатор, ты знаешь об этом?»

                                                                                                                      «Зато милый»

«О да, ты самый милый диктатор»

«Благодарю за комплимент.

Ладно, мне надо отлучиться по работе.

Жду черновой вариант статьи через две недели»

Через две недели, как и обещал, они встретились, он отдал черновой вариант и понял, что так в человеке не ошибался никогда. Парень оказался просто дотошным педантом, докапывался до каждой мелочи. Начиная от заголовка, заканчивая точкой в конце. В пух и прах разносил всю статью и постоянно правил, правил, правил. Даже шанса не давал на то, чтобы высказаться, как он хотел, будто действительно, диктатор, который считал, что всё должно быть лишь по его подобию и замыслу. Как те самые пресловутые чиновники. Саша переписывал два раза, но всё было не так. Встретившись в третий раз, он не выдерживает. – Да какая разница, каким языком написана статья?! Главное, что мысль донесена и начальство не докопается. Ты же этого хотел! – Пушкин, руками размахивает, из стороны в сторону мечется, как мячик в банке с лото, объяснить пытается, что тот неправ. – Успокойся. – злое «ты меня не успокаивай», мимо ушей пропускает. – для тебя, может, и неважно, но от этого текста зависит не только твоя будущая, моя нынешняя работа, но и другие сотрудники, у некоторых из них семьи, дети, больные матери. У каждого из них своя судьба, и если мы сдадим её так, то проверяющие обязательно найдут, за что зацепиться, и ты можешь забыть о наш – заминается на момент – о нашей дружбе, потому как меня обязательно упекут за решётку, вместе с другими. Так что, возьми и перепиши. – пригвождает словом, взглядом, смотрит долго, на Сашу, который вот-вот ударит его. В гляделки играют с минуту. Первым сдаётся парень, лицо от чего-то румянцем лёгким покрытое трёт, хотя не он же носился по всей кофейне с листами черновиков, пугая посетителей и Лизу, девушку, работающую вместо Пушкина. Подзывает к себе жестом. Саша подходит. Садится рядом, так близко, что коленками можно кожу чужую почувствовать. Парень подвигается ближе, руку через плечо закидывает. Касается шеи невесомо, другой рукой запястье задевает, к листам тянется. – Смотри, – дыханием мятным ухо опаляет. Так что сердце Сашино в пятки улетает. От птиц в голове, щебечущих подальше. – вместо «Работодатели требуют универсальных солдат, но учат ли нас этому? Или система образования до сих пор ориентирована на реальность, которой уже не существует?» лучше написать так: «Важно, чтобы образовательная система отвечала этим вызовам, обеспечивая молодым специалистам конкурентоспособность на рынке труда». Понимаешь, что я сделал? Пушкин открывает рот, чтобы сказать, что-то вроде подстроился под систему, но собеседник прерывает, хитрым, задумайся, смотрит глаза в глаза, так, будто сейчас щёлкнет по носу и поцелует в лобик. Только бы думал быстрее. И Сашу осеняет. – Ты создал видимость восхваления, но на деле каждый знает, что у нас в стране нет образования и условий труда, а депутаты и чиновники практически ничего для этого не делают. Получается, ты сказал, это, но проверяющие прочитают так, будто это чистая монета. Да ты гений! – Гений, Сашенька — это ты, просто не научился этим пользоваться ещё. Ничего, придёт время, научу. – двигается ближе и действительно щёлкает по носу. – Саша хочет провалиться под землю. Птицы в голове орут похуже диснеевских принцесс. – Ты понял, как писать теперь? – отодвигается, прокашливаясь. Тот кивает «понял» – Хорошо, в субботу жду окончательный вариант, сам сдам. Как придёт результат, отметим твою новую работу, познакомишься с коллегами. Пушкин кивает, прощается и спешит домой, потому что ещё секунды в этом неясном химическом напряжении он не выдержит. Как долго и задумчиво ему смотрят вслед, он не замечает. Спустя время ему приходят приятные новости о том, что статья успешно сдана и с понедельника он официально принят на работу. С него трудовая книжка и паспорт. Тот взамен предлагает пообедать, а после прогуляться по парку. Благо конец марта достаточно тёплый для прогулок и погода балует отсутствием грязи и наличием солнца. Они как раз прогуливаются по парку, обсуждая как бы всё-таки могли звать рыжего парня. – Вадим? Феликс? Никита?! Пожалуйста, только не Никита, я не переживу такого удара! – смеётся Саша, отбегая от толчка в плечо. – Что плохого в Никитах? – смеётся. – Мне просто весело оттого, что ты столько ходил, не интересуясь моим именем, и теперь интересно куда это вывернет. Внимательней нужно быть, мон ами. Саша собирается ответить что-нибудь колкое в ответ, но останавливается. У детей с соседней скамейки играет знакомая песня. Парень напротив взволнованно интересуется, что случилось, но тот улыбается счастливо. – Эта песня играла, когда ты пришёл в первый раз. Я так и не узнал, что за ремикс, мне тогда очень понравилось, но я так и не нашёл эту песню. Он смеётся впервые, наверное, так искренне громко и поискав что-то в телефоне, показывает название песни в избранном плейлисте. – Мне она тогда тоже очень понравилась, пока ждал твой кофе, нашёл и слушал потом, наверное, неделю на репите. – на удивлённый взгляд Саши улыбается игриво и щурится по-лисьи. – а ты думал, я только классику слушаю? Какого низкого мнения вы обо мне, Саша! – имя на французский манер тянет, по волосам кудрявым треплет, руку, задерживая дольше, чем нужно. А после подбегает к детям, танцевать начинает вместе с ними. Рыжие чуть отросшие волосы подпрыгивают в танце, длинные ноги в обтянутых джинсах двигаются в такт музыке и так завораживающе. Он весь, такой, лёгкий, искрящийся, счастливый. И Саша засматривается. Этот загадочный парень делался видимым для всех птиц в голове, для всех бабочек в животе, для сердца и печени, для тела всего и не отпускал его ни на секунду. Каждое утро и каждая ночь заканчивалась сообщением для и от него. В нём он терялся не то что от луны до Марса, от вселенной до большого взрыва, от каждой точки до запятой, он для него был воздухом. Но только когда он видел его. Когда они были отдельно друг от друга, он жил своей жизнью, писал стихи и рассказы, заваривал чай и жил. Общался с друзьями, но те последнее время хитро улыбались и явно пытались рассказать что-то, что рассказывать не стоило. Спрашивали про работу новую, но будто с намёком, который Саша не мог разгадать, как ребёнок, что не мог понять настоящий ли Дед Мороз. Из мыслей его вытягивает бархатно-звонкий голос парня, который зовёт танцевать с собой. Тянет за руку и касание настолько тёплое, что не хочется убирать руку, как и, тому кажется. Потому что, продолжая держать, он кружит его в весёлом танце, смеясь и придерживая, когда Саша неумело спотыкается о свои ноги. То ли движения, то ли тёплый взгляд медовых глаз заставляют замирать в этом моменте душу, желая, чтобы момент длился вечно. Продолжался. Увлекал. Окутывал. Хочется любви. Чувствовать себя не одним. Живым. И он чувствует. Касания пальцев. Руки на талии. Взгляд на губах. Тело к телу. Становится опасно, как бы кто ни забрал за пропаганду, потому он выпутывается из танца и отходит на соседнюю скамейку отдышаться. Парень, поблагодарив детей и дав им откуда-то из кармана по чупа-чупсу, прощается и идёт к Пушкину. Они сидят в молчаливой тишине. Саша пьёт воду. Тот смотрит на него, скользя взглядом по лицу, задерживаясь на алых от воды губах. – Может тебе бакенбарды отрастить. Тебе бы пошло. – отчего-то говорит хрипло, будто бы сказать хоть что-то. – Пробовал. Целоваться неудобно. – отвечает буднично, так, будто не хотел услышать совсем другое, простор для действий оставляя, надежду себе давая. Но надеждам не суждено сбыться только собеседник наклоняется что-то сказать или сделать, звонит телефон и, пробурчав «как вовремя» удаляется ответить на звонок. Возвращается, как ни странно, довольным, торопясь, бросает, что ему нужно отлучиться по делам, но они обязательно продолжат с того же момента. А потом, покрутившись и увидев, что никого нет, наклоняется к самому уху, шепчет «начальник нашептал, на работе тебя ждёт сюрприз», — чмокнул в щёку и убежал. И вот что это было? С сюрпризом он, конечно, не обманул. Первыми, кого он увидел за соседними столами рабочего места – Наташа и Ваня. Саша на миг замирает, удивлённо спрашивая, что они здесь делают. Друзья уклончиво отвечают, что их наняли на работу сюда. Саша пытается сложить два и два, но не получается, потому что он до сих пор не знает, как хотя бы зовут их начальника, не говоря уже о том, кто он. Ребята явно что-то знают, но упорно отказываются выкладывать все карты на стол, но Пушкин слишком рад перспективе работать с близкими людьми, облегчая контакт с коллективом. Переходят на обсуждение новостей. Наташа, оказывается, развелась с Дантесом, потому что этот придурок изменял ей с двумя и клеился к Лизе, которая сразу рассказала Гончаровой. Они даже сдружились и ходили гулять (свидание? – смеётся Пушкин, Наташа, загадочно улыбаясь, интересуется, что у них там с незнакомцем. Вопросы отпадают.) Так, работа и течёт. Пущин уже успел сдружиться с половиной коллектива и даже затащил к ним в компанию мужчину постарше. Василий Андреевич Жуковский, был редактором одной из колонок про вредные советы политикам, но в меру своим парнем. Рассказывал истории из практики за обедом, помогал, направлял, учил молодёжь, как он по-доброму их называл. В общем, работа Саше нравилась, только парня того почти видно не было. Он забегал в офис на две минуты, интересовался делами, иногда, как будто для виду сам что-то писал, но чаще пропадал где-то в недрах издания. Что интересно по имени его тоже никто не называл. Пазл в голове Пушкина вертелся разбросанными кусочками, но никак не хотел собираться. Да и на планёрки его никто не звал никогда. Он до сих пор не знал, кто их начальник, хотя, казалось, все знали и потому сходили с этой темы аккуратно, но быстро, как неумелый скейтер. Однажды, когда ребята, смеясь, вернулись на рабочие места воодушевлённые, Саша сидел словно надутый слон в жару, готовый взорваться и заплескать всех отходами жизнедеятельности. Заметив насупленный вид, ребята, не сговариваясь, переглянулись улыбнувшись, Ваня позвонил кому-то, бросив короткое, готов, кивает и сбрасывает звонок. – Налево по коридору, второй этаж, крайняя дверь справа. Он ждёт тебя. – на глупый вопрос смеётся легко. – Начальник твой. – слово последнее странно выделяет. Саша идёт по указанному ориентиру, доходит до указанной двери, читает быстро табличку. «Романов Николай Павлович» Заходит и замирает. В кресле главного редактора их отделения сидит он. Незнакомец из кофейни. Улыбается широко, смотрит практически не мигая, реакции ждёт. – Что-то хотели, Николай Павлович? – реакцию скрыть пытается, и, кажется, ему, это удаётся. Парень-Николай смотрит удивлённо интересуется тихо, «и, всё?». Невозмутимо так. С ухмылкой этой хитрой. Ладно. Он сильнее этого. Саша замирает на пару секунд. А после взрывается полным негодования монологом начиная от того, какой Романов — паршивец и нельзя так мучить людей. Ещё и друзей подговорил. Продолжает тем, что нельзя с ним так поступать. Как с игрушкой. Нельзя водить за нос, кружить в танце, а потом пропадать на месяц, играя роль занятого сотрудника. Пушкину обидно, вообще-то, Пушкину больно, Пушкину не нравится. Он заебался выведывать тайну, которая была просто игрой ради несбывшейся мечты о шпионах. Он может, любит его и хочет честности и взаимности, хочет здоровых отношений с человеком, который дорог, хочет знать, что тоже нужен. А не просто поиграть и бросить. Николай улыбается так ласково и тепло, пока Саша не начинает, швыряться в него предметами и разыгрывать сцену из служебного романа. Николай терпеливо, уклоняется, ждёт, когда тот успокоится. Но Саша не успокаивается. Когда Коле это надоедает, он подходит к беснующемуся Пушкину вплотную. Улыбается осторожно. Смотрит нежно. За руки держит трепетно. Так, будто он самое драгоценное, что у него есть. Так, будто он нужен. Так, будто он ждал его всю жизнь. Так, будто он извиняется за эту глупую игру. Так, будто он хочет, чтобы его простили. Так, будто всё, о чём говорил Пушкин, правда, и для него тоже. Так, будто он тоже. Расстояние на минимум, слов нет. Есть руки. Есть взгляды. Есть касания. Есть чувства. И он целует. И Пушкин внезапно не сопротивляется. Внезапно отвечает. Внезапно становится легко и понятно. Внезапно Саша понимает, что зря устроил этот перформанс, но, если бы нужно было, сделать это, он бы снова сделал. Потому что поцелуй, нежный, робкий, долгий. Затягивающий. Почти целомудренный, но наполненный поистине французской любовью. Невинной, искренней. Первой. Он бы повторил каждый момент своей жизни, если бы знал, что он приведёт его сюда. Миг, когда Николай, невесомо, боясь сломать, будто фарфоровую куклу, будет обнимать его, почти крепко. Когда птицы в голове замолкают. Когда бабочки в животе исчезают. Когда в душе спокойствие и он понимает вот оно милое хрупкое счастье. Счастье, которое безумнее его самого, но так страшно даже коснуться. Потому что тоже. Но он касается, сплетается, становясь не частью, но единым целым. Разделяя с ним работу, чувства. Жизнь. Ведь теперь он его Николай. А он – его Пушкин. Они расцепляются медленно, неохотно. Коля пытается сказать, что пора работать, у него завал в конце концов. Ещё некоторое время, посидев в обнимку, Саша выходит, прося прийти вечером, чтобы не только друзья с ним могли познакомиться, но и он мог познакомить, наконец, его с друзьями. Теперь официально. Он выходит из кабинета воодушевлённым, ловит понимающий взгляд Саши Фёдоровны, и робко ей улыбается. Она ничего не говорит, но видно – секретарша одобряет. Значит, и все одобряют. Вечером они всё-таки встречаются в неформальной обстановке. К ним подключается Данзас, который теперь работает в военном училище преподавателем. Они радуются успехам друг друга, рассказывают, как в один из дней, примерно сразу, после того как Пушкин официально был устроен на работу, Николай через хорошую подругу, по совместительству секретаря нашёл их контакты, объяснил коварный замысел разыграть их друга, предложил им реальную работу. Ребята согласились и очень старались намекнуть Сашке о возможных переменах. Саша, впрочем, не в обиде. Ведь Пушкин бы давно повесился на люминесцентной лампе где-нибудь в захудалой кофейне, если бы не друзья. И таинственный незнакомец по имени Николай, ставший смыслом его жизни.  И потому – он никогда бы на ней не повесился. Потому что теперь у него всегда есть причина жить.