Твоё имя

— Пушкин, как же так вышло, что Вы, будучи таким пылким и страстным человеком, в тридцать лет по-прежнему не женаты? Александр сидел, откинувшись на спинку диванчика. Руки он скрестил на груди, а взгляд упёр в потолок. Последние недели Николай Павлович часто приглашал поэта на подобные встречи. И пусть началось с того, что они обсудили проблемы и будущее России, то закончилось... Этим. Пушкин закинул ногу на ногу. Снял. Вздохнул. Ответил: — Понимаете, Николай Павлович, я хочу испробовать всё. Все женщины, с которыми у меня был роман, такие... Разные. Кто-то из них мне запомнился больше, кто-то — меньше. Но я не представляю, как связать свою судьбу с одной конкретной личностью на всю жизнь. — Вы лжете. — Строгим голосом отчеканил Романов. Александр мельком бросил взгляд на него. Николай Павлович стоял у окна, отвернувшись от Пушкина. Руки сцепил за спиной. Что ж, да, сегодня Романов был не в духе. Обычно он более снисходительно относился к поэту. Мило улыбался, самолично наливал чай в чашку... Случайно касался своим коленом его, говорил двусмысленные фразы. Александр в ответ на это лишь настоятельно делал вид, что идиот. На деле же, он, конечно, всё понимал. Понимал даже почему у Николая Павловича такое плохое настроение сейчас. Дело в том, что вчера Пушкин довольно грубо отказал Романову в его просьбе задержаться на подольше. А ещё, пусть и завуалированно, сказал, что эти ухаживания ему надоели. После он стремительно отправился домой, рассчитывая на то, что Николай Павлович перестанет приглашать его к себе. Но Александр обсчитался. Романов продолжил, цитируя слова Пушкина: — Я хочу испробовать всё. — Он усмехнулся. — Ну и бред. Ищите ту самую? Пушкин закатил глаза. Хотелось домой. — Я такого не говорил. Я сказал, что не хочу останавливаться на чём-либо одном, конкретном. — Вы лжёте. — Вы уже говорили. — выплюнул Александр. Николай Павлович обернулся, посмотрев на Пушкина. На его губах расцвела ухмылка. — Хотите сказать, в вашей жизни не было человека, который по какой-то причине Вам отказал, разбив Ваше сердце, и не из-за этого Вы теперь меняете женщин, как перчатки, стараясь найти замену? Слова, которые Романов произносил с такой отчётливой издёвкой, разожгли гнев в груди Пушкина. Он опёрся локтями на свои колени, стиснул пальцы в замок. Дыхание участилось. — Я не цепляюсь за людей. Да если бы в этом мире был хоть один человек, которого я не сумел очаровать... — Александр говорил громко и чётко, делая акцент на каждом слове. — Я бы не стал за него держаться. В этом мире много людей, которые заслуживают моего внимания, больше, чем... — Пушкин почувствовал, как неуместные и глупые слова готовятся сорваться с губ. Но сдержать их было слишком сложно. — Больше, чем какие-то императоры. Комната погрузилась в молчание. А после Николай Павлович рассмеялся. — Что Вы, Пушкин! Перестаньте. Я не хочу обвинить Вас в вашей любви.. — Чуть успокоившись, Романов смахнул проступившую слезинку с глаза. Улыбаясь, он размеренными шагами подошёл к Александру, который, похоже, хотел сжечь его взглядом. Николай Павлович властно провёл пальцами по челюсти Пушкина. — Напротив, я хочу Вам помочь. Только назовите имя. Александр брезгливо убрал руку Романова от себя. Он опустил голову, уставившись на свои пальцы. Ноющая боль стянула грудную клетку, и только одно имя лезло в голову. Царскосельский лицей. 1815. — Иван Пущин! — крикнул кто-то со стороны. — Где?! — Пушкин мгновенно завертел головой, пытаясь разглядеть среди падающих белых хлопьев своего друга. Это была непростая задача: мало того, что был сильный снегопад, так ещё и садившееся солнце погружало улицу во мрак. Поиски Александра были прерваны, когда ему в спину прилетел снежок. Так и веселились лицеисты. Увидев, что пошёл снег, юноши побежали на улицу, и начался бой не на жизнь, а на смерть. Тут и там сновали мальчишки, усыпанные снежинками. Комки снега летали везде, куда не глянь, время от времени попадая в цель. Лицеисты кричали и смеялись, гонялись друг за другом, роняли в сугробы. Следующий снежок летел прямо в лицо Пушкина, поэтому он резко присел и перекатился на бок. Вгляделся в толпу юношей сквозь ресницы, облепленные замороженными кристалликами. Он искал конкретного человека... Нет, Вани среди них нет. Ударив кулаком по земле, Александр вскочил на ноги. — Эй! Кто это сказал?! — крикнул Пушкин, нахмурив брови. Он оглянулся, высматривая того, кто смел так зло над ним пошутить. — Фауст! Вот дам я тебе сейчас! Александр зачерпнул рукой горсть снега и, формируя из него шарик, побежал за товарищем. Тот бросился прочь, роняя на лету: — За что?! Тут правда только что Жанно был! Куда делся-то?! Так уж вышло, что Иван на днях подхватил какую-то болячку и его положили в лазарет. Александр не видел друга со вчерашнего утра, и мысль об этом время от времени заставляла его грустно опустить плечи. Пушкин довольно долго гонялся за длинноногим Фаустом, в итоге не сумев достать его, чтобы хорошенько закидать снегом. Так он и бегал, то за этим, то от этого... Азарт разгонял кровь. Несмотря на мороз, лицеисты так активничали, что, на кого не взгляни, все были красные и мокрые, изрядно запыхавшиеся. Спрятавшись за куст, Пушкин уселся на колени и принялся сгребать снег специально для Корфа, который позавчера сказал, что Пущин — мямля. Александр очень старался, высунул язык и в предвкушении покусывал губы. Правда, снежок получился настолько большим, что Пушкин скептически уставился на него, рассуждая, сможет ли эта громадина вообще пролететь хотя бы на расстояние вытянутой руки, прежде чем упадёт под собственным весом. А после ему прямо в щёку прилетел снежок. Он обжёг холодом кожу, а снег, попавший в глаза, нещадно начал их щипать. В секунду Александр вспылил, да так, что заболела голова, а ноги свело лёгкой судорогой. Он бросил взгляд в сторону и остолбенел. Недалеко от него, хохоча и тыча пальцем, стоял Иван. Александр смотрел на него, сквозь падающие снежинки, сквозь попавший в глаза снег, не обращая внимания на коченеющие пальцы и на стук сердца в ушах. — Ты, скажи мне, в кого собрался вот это кидать?! — Сквозь слёзы, прерываясь на смех, указывал Иван на снежок рядом с Пушкиным. — В Корфа, что-ли?! Это тот момент — тот самый момент, когда Александр осознал, насколько Иван красивый. Какие у него роскошные волнистые волосы, которые на фоне белого снега выглядят непозволительно ярко-рыжими. Какие у него милые щёки, когда они чуть краснеют из-за холода. Какой красивый у него голос, когда он искренне и громко смеётся. Уставившись на свои руки, которым он схватился за землю так крепко, словно было землетрясение, Пушкин в панике облизал губы. Пытался понять, что сделать с внезапно объявившейся дрожью и слабостью в теле. В голову ворвались мысли о том, что Иван специально потратил своё время на то, чтобы слепить этот снежок. О том, что он нарочно долго выжидал момента, чтобы кинуть его в друга. О том, что он бросил его конкретно в Сашу, а не в кого-либо ещё. Об этом было так приятно думать... Сердце грохотало в ушах, картинка перед глазами размывалась. Ему резко стало плевать и на Корфа, и на Франта, словом — на всех, кто его сейчас окружал. На всех, кроме Вани. Над ним выросла тень. — Саша? Ты чего застыл-то так? Мысли Александра разбежались окончательно, поэтому он стал действовать чуть ли не инстинктивно: схватив большой шар под собой, бросил прямо в грудь Ивану. Тот отшатнулся и вскрикнул. Весь мир исчез, оставив их двоих. Пушкин и Пущин бегали друг за другом, закидывая снегом, толкаясь и смеясь. Тогда они были по-настоящему счастливы. Тогда не было декабристов, не было никакой ссылки в Михайловское. Тогда Александр узнал, что значит "любить". Санкт-Петербург. 1820. Пушкин лежал. Мягкая трава, на которой он устроился в позе звёздочки, намочила одежду утренней росой. Небо, на которое он уставился, медленно приобретало розоватые оттенки. Птицы щебетали свои песни. Подул тёплый ветерок, приятно щекоча лицо. Александр прикрыл глаза. Похоже, он ощущает, как движется земля... Пушкин усмехнулся этой мысли. — Нет, я просто очень пьян... — Собственный голос Александру показался чересчур хриплым и низким. Пушкин открыл глаза, пытаясь сообразить, где находится. Однако по чистому небу — единственному, что он видел, определить своё местоположение было сложно. Было ясно только одно. — Я на улице... Нужно идти домой... — Прохрипел Александр и продолжил лежать. Так хорошо. Тихо. А как он вообще здесь оказался? Вновь прикрыв глаза, Пушкин покопался в памяти. Рыскать долго не пришлось — мозг не стал прятать воспоминания. Александр поморщился. — Ну не-е-ет... Вспомнил, как наяву: чудный вечер, громкие звуки, яркий салют, выпивка, танцы. Пушкин смеётся рядом с Данзасом и Пущиным. А потом Иван куда-то ушёл. И Александр пошёл его искать. Заглянул в одну дверь, в другую... В третьей Пущин страстно целовался с какой-то женщиной, руки его весьма недвусмысленно скользнули ей под юбку. Иван был так увлечён, что не заметил шокированного Пушкина. После Александр долго шёл по ночному Петербургу, скрестив руки на груди и обиженно нахмурив брови. Он бормотал себе под нос гадости про ту женщину и обвинял друга в том, что тот его предал. А потом... Темнота, и вот он лежит здесь. Поморщившись, Пушкин свернулся клубочком. Поджал губы. В груди жгло. Ну как же так? Целовался с какой-то женщиной... А про Александра наверняка даже и не вспомнил... — Саша! Вот ты где! Ты как здесь оказался?! — Раздался голос над головой. Кто-то встал рядом. Точнее, не кто-то, а именно тот, о ком Пушкин сейчас думал. Конечно... Вспомнишь солнце — вот и лучик! Тревога в сердце Александра ушла также быстро, как и появилась. Он глупо улыбнулся, не осознавая, что говорит вслух: — Солнце... Да, солнышко... Моё солнышко. — Он захихикал. — Солнышко Пущин! Пушкин бормотал несвязные слова и хохотал, как умалишённый, позабыв, что "солнышко Пущин" стоит прямо рядом с ним. Справедливости ради, сам Иван молчал, и никак не напоминал о своём присутствии. — Сколько же ты выпил?.. — Расстерянно произнёс Пущин, задумчиво почесав затылок. — Хватит лежать на холодной земле, вставай, давай. — Легонько пнул Александра. Голос Ивана, обычно казавшийся Пушкину таким сладким и приятным, особенно, когда тот нежно произносил "Саша", сейчас был головокружительно очаровательным. Его слова эхом стали отдаваться в голове. Александр обнял свои колени, уткнулся в них носом, продолжая лежать на боку. Он стал повторять нараспев: — Саша... Сколько же ты выпил... Саша... — И снова тихо посмеиваться. Пущин стоял, решительно не зная, что нашло на Пушкина, и что с ним теперь делать. Однако, безучастно наблюдать за тем, как Александр, скрючившись на земле, повторяет раз за разом "солнышко" и "Саша" тоже было странно, так что он потянул друга за руку, поднимая на ноги. Ноги Александра, которые не были готовы держать вес его тела, подкосились, как только он встал, поэтому Пушкин пошатнулся и практически повис на друге, уткнувшись ему в шею. Усмехнувшись, Александр провёл носом по коже Ивана к уху, искренне надеясь, что это вызовет у него мурашки и смущение. После он нежно поцеловал его в мочку и вдохнул запах волос. Может, Пушкину показалось, но Пущин даже дышать перестал. Так они и стояли некоторое время. Молчали. Каждый думал о своём. Иван очнулся только тогда, когда Александр начал посапывать ему в ухо. Легонько оттолкнул от себя, придерживая за плечи и нежно ударил по щеке. — Всё! Пошли! Пущин взял Пушкина под руку и повёл по Петербургу. Они шли очень медленно, потому что Александр вечно путался в ногах и качался из стороны в сторону. — Ваня-я-я... Ванюша-а-а... Ванечка-а-а... Ванютка-а-а-а... — Нараспев перечислял Пушкин. Он игрался с именем Ивана, вертел на языке, смеялся и улыбался. — Ваня. Ты такой хороший. Так обо мне... Заботишься! Я так тебя л... Люблю... — Надейся, что когда протрезвеешь, ничего не вспомнишь. — Ответил Пущин. К сожалению, на следующий день Пушкин вспомнил всё в мельчайших деталях. И он не смог сдержать разочарованного стона, не ударить себя по лицу. Однако решил, что легче притвориться потерявшим память, чем пытаться извиниться и объяснится перед Иваном. Михайловское. 1825. Пушкин шагал по глубоким сугробам, держа увесистую трость в руке. Сказать, что он был не в лучшем расположение духа — ничего не сказать. Стоило Александру подумать о страницах текста его произведений, которые были разбросаны по всей комнате дома, так ему сразу хотелось пинать этот проклятый снег и рвать волосы на голове. Чёртова цензура. Отвлечённый суровыми мыслями, Александр не сразу заметил в нескольких шагах от себя коней, сани и людей, стоящих рядом. Чуть прищурившись от утренних лучей солнца, Пушкин вгляделся в них. — Да ладно... — Вырвалось у него на выдохе само собой. Бросив трость, Александр сорвался с места к Ивану. Пущин, широко раскрыв руки, тоже побежал навстречу. Врезавшись друг в друга, они сцепились в объятиях, чудом не свалившись в снег. Иван радостно припрыгивал на месте, обнимая друга. Тот самый Иван, о котором грезил Пушкин во время своей ссылки. А ведь именно ему Александр посвятил немало стихов, которые сейчас валялись на полу в стенах поместья. Пушкин не отрывал взгляда от Пущина всё то время, что они следовали до дома. Он любовался лицом Ивана, его руками, его спиной, его волосами, его губами... Александр осторожно прикрыл дверь, когда они зашли в комнату. Иван медленно крутился на месте, осматривая открывшийся ему хаос. Свет, падающий из окон, так сильно подчёркивал красоту его кожи, так выделял глаза... Пушкину стало жарко. Он начал нервно покусывать губы. Словно невидимая сила тянула его к другу. Конечно, он мог. Мог совладать с чувствами, мог взять себя в руки. Уговорить себя. Но мочь и хотеть — это разные вещи. Поэтому в следующий миг Александр вновь налетел на Ивана, но не чтобы обнять — чтобы поцеловать. Схватив его за плечи руками, Пушкин без особой нежности прижал Пущина к стене и так же резко прикоснулся своими губами к его. Александру показалось, что он на небесах. Все те одинокие ночи в усадьбе определённо стоили того, чтобы он сейчас так страстно вжимался в Ивана в собственной комнате. Пушкин схватил его за волосы, грубо потянул их пальцами. Всем своим телом он прижал Пущина к стене, желая, чтобы между ними совсем не осталось пространства. Пушкин проводил языком по губам Пущина, цеплял их зубами. Он тяжело дышал. И не обращал ни крупицы своего внимания на то, как сильно извивается под ним Иван, как бьёт его в грудь и царапает пальцами, совершенно никак не проявляя инициативу в поцелуе. Наконец Пущин смог оттолкнуть друга. Пушкин отстранился, продолжая держаться руками за волосы друга, а коленями упираться в стену. Иван смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он тяжело дышал, открыв рот. Волосы на голове превратились в запутанное гнездо, а лицо стало багровым. Задыхаясь, он спросил: — Саша? Саша, что ты делаешь? У Пушкина сердце стучало в ушах. Его всего трясло, а ноги еле держали. Пущин слишком, слишком красивый. Пропустив его реплику мимо ушей, Александр потянулся за новым поцелуем. — Саша! Саша, нет! — Ивану пришлось прижать свою ладонь к влажным губам Пушкина, другой рукой схватив его за плечо — лишь бы тот не смог приблизиться. И только широко распахнутые глаза Пущина, удивление в которых медленно перетекало в страх, отрезвили Александра. Он быстро убрал руки и отступил на несколько шагов. Отвернувшись, стал осматривать вещи в комнате. Не то чтобы Пушкину было сильно интересно, какого цвета шторы на окнах, просто если бы он хоть мельком глянул на задыхающегося Пущина, который продолжал вдавливаться в стену, цепляясь за неё руками, то несомненно вновь потерял бы контроль. Иван отошёл к окну. Принялся поправлять волосы и помятую одежду. Александр отошёл к противоположному концу комнаты, встал спиной к другу и делал то же самое. Вдох, выдох... Вдох, выдох... Так они и стояли в неловком молчании минуту, две, три... Слышно было лишь их сбившееся дыхание. И чем дольше шло время, тем сильнее Александр бранил себя. Что он только что сделал? Почему повёл себя, словно безумный зверь? Зачем так напугал Ваню? Идиот. Идиот! Затем Пушкин услышал шелест бумаги и, чуть погодя, голос Пущина. — Какие слова. И валяются на полу. Не прошли цензуру? — Сказал он совершенно спокойно. Так, словно ничего не было. Александр стремительно развернулся, вспоминая, что среди разбросанных листов есть стихи, посвященные Ивану. Пушкину было бы всё равно, только если бы в них не было указано конкретное имя. Он сорвался с места, вырвал у Пущина страницу из рук. Убедившись, что это был всего лишь "Годунов", заметался по комнате, собирая остальные листы. — Ай, можешь не читать. Всё равно не напечатают. — Произнёс Пушкин, стараясь не думать о том, как вздрогнул Пущин, когда Александр к нему подбежал. Остаток утра, день, и вечер прошли спокойно. Друзья разговаривали, шутили, смеялись. Пушкин рассказывал про соседей, Пущин говорил о том, как идут дела у их лицейских товарищей. Никто не говорил о поцелуе, словно спрятавшись от неприятного разговора. Впрочем, Александр был бесконечно благодарен Ивану за это. Когда настала ночь, пришло время уезжать. Поднялась вьюга. Пушкин стоял, смотрел на Пущина и чувствовал, что что-то, ожившее в нём сегодня, снова умирает. Сейчас Иван уедет, и Александр останется один. Будет скучать и прокручивать в голове то, как некрасиво он с ним поступил. Пушкин опустил глаза. Топтался на месте. Завтра даже не будет доказательств того, что всё это действительно произошло — что это не выдумки разума. Пущин стоял напротив и молчал. Александр хотел обнять его, но... Может ли он вообще касаться его после того... После того, что случилось? К счастью, Иван сделал шаг первым. Обхватил руками Александра, прижал нежно. Чуть помедлив, Пушкин ответил на объятия. Александр сказал: — Прощай. Пущин ответил: — До встречи. Расцепил объятия и отошёл к экипажу. Александр смотрел за тем, как Пущин неуверенно подошёл к саням, неуверенно провёл по ним рукой, не решаясь. Затем он вернулся к другу. Когда Пущин вновь встал прямо перед Пушкиным, тот спешно отвёл взгляд, не выдерживая зрительного контакта. Завывал ветер, снежинки падали на одежду. Иван прикоснулся губами к щеке Александра. Так невесомо, так нежно, так мимолётно. Словно прикосновение пёрышка. Пушкин открыл рот, хотел что-то сказать, но любые слова вылетели из головы. Он смотрел на неловко улыбающегося Пущина широко распахнутыми глазами. Прежде, чем Александр собрался с мыслями, Иван чуть ли не бегом отдалился от друга, запрыгнул в сани и уехал. Пушкин продолжал смотреть ему в след, даже когда силуэт скрылся за горизонтом. Александр ещё долго прокручивал в голове тот момент. Корил себя за то, что был слишком медлителен и не успел... Не успел сказать или сделать хоть что-то после поцелуя Ивана. Он думал о том, как пройдёт их следующая встреча. Представлял, что будет говорить, и как будет действовать. Однако же, когда Александр узнал, что следующей встрече не суждено случиться, он поменял своё мнение. Пушкин понял, что тот поцелуй — первый и последний поцелуй от Ивана — определённо самое прекрасное, что могло с ним случиться.

***

Пушкин лежал на кровати, направив пустой взгляд в окно. Была глубокая ночь, но сна не было ни в одном глазу. Конечно, уснёшь с такими мыслями... Чёртов Николай Павлович. Разворошил воспоминания, которые ворошить нельзя. Тук-тук-тук. Александр подскочил, глядя на дверь. Но стук не повторился. Показалось... Потёр глаза. Зарылся пальцами в волосы. Вздохнул. Сел за стол. Посмотрел на свои записи. Нет. Даже писать не хочется. С громким скрежетом ножек стула о пол отодвинулся. Безвольно свесив руки, уставился в потолок. Тук-тук-тук! Пушкин вздрогнул. Нахмурился, посмотрев на дверь. Надо бы проверить, но вставать было лень. Бред, кого принесло в такой час? Скрестил руки на груди и положил ногу на ногу. Тук. Тук. Тук. Александр сорвался с места. Преодолев расстояние до двери, он положил руку на ручку. Помедлил. Прислушался к лёгкой тошноте, которая обозначила его волнение. Он знал, кто там. Много ли в этом мире людей, которые будут стучаться к Пушкину в три часа ночи? Распахнул дверь. На пороге стоял Пущин. Исхудавший, с отросшими волосами и бородой, с усталым взглядом. Но это действительно был Пущин. Живой и настоящий. Александр и не заметил, в какой момент они оказались в объятиях, а их губы соприкоснулись. Он почувствовал влагу на щеках — слёзы свои, смешанные с его слезами. Они целовались, крепко вцепившись друг в друга. Целовались так, словно это было им необходимо. Словно не было многолетней разлуки, не было одиноких вечеров, не было тяжести на сердце. Сейчас они были рядом, и впереди у них была целая вечность. Вечность — вместе.