Его влюбленные глаза

      У него есть семья. Есть любящая жена и прекрасные дети. Да только душа постоянно тянется в столицу, и он в этом совсем не виноват.       Письмо приходит в ночи. Оно поначалу теряется в стопке меж таких же одинаковых листов. Но поэт его замечает: он тянется рукой к дорогой бумаге и ломает царскую печать.       

«Прошу явиться во дворец не позднее вторника.

      

Н. П. Романов»

      Коль лично государь приказывает, Пушкин не может ослушаться. Во вторник он будет у царя.

* * *

      Поэт выходит из экипажа, поднимая голову на величественный дворец: огромные побеленные колонны, виднеющиеся даже в вечерней мгле, огромные раскидистые сады с самыми редкими растениями, высокие витражные окна, в которых мелькают многочисленные силуэты.       Дубовые ставни отворяются, впуская Пушкина внутрь. Огромное количество пёстрых платьев тут же бросается в глаза. Лирик, минуя вереницу дам и кавалеров, идёт к самой большой зале. Тут людей существенно больше, чем у входа, но и они стоят не просто так: в самом центре бальной комнаты вальсируют многочисленные пары. Пёстрые юбки разлетаются в стороны, а пыль, копящаяся в помещении веками, поднимается ввысь. Глаза цепляют знакомые блондинистые локоны, а затем и карие зеницы. Всего лишь миг, но даже он заставляет поэта притормозить, заворожённо наблюдая за чужим танцем. Пушкин ловит взглядом призрачную, как ему кажется, адресованную лишь ему одному улыбку, а затем государь скрывается за безликой толпой. Поэт так и остаётся в недоумении, но торопится в императорскую обитель.        Услужливый дворецкий, повстречавшийся на пути, провожает до нужных покоев, петляя по длинным и ветвящимся коридорам. Где-то старинные вазы разбавляют стерильное пространство, где-то картины, сто́ящие огромное состояние, эффектно подчёркивают благородность здешних мест. Александр оказывается около дубовых дверей. Дворецкий стучит несколько раз и отходит, ожидая ответа. За преградой слышатся гулкие шаги, и на пороге появляется лично император.       — Александр Сергеевич! Рад встрече, пройдёмте, — мужчина отходит, впуская гостя внутрь. — Вы можете быть свободны, — обращается к дворецкому. Тот услужливо кивает и скрывается за первым поворотом.       — Зачем воззвали, государь? — Пушкин стоит в дверях, рассматривая лик властителя. Тот улыбается лукаво и вальяжно подходит к дубовому столу, полностью покрытому стопками бумаг.       — Видел Ваши рукописи… — мужчина тянется к одной из многочисленных стопок и выуживает бумаги, пересматривая содержимое: — Особенно покорило незамысловатое произведение, очерченное на полях:       «Прощай, письмо любви! Прощай: она велела.       Как долго медлил я! Как долго не хотела       Рука предать огню все радости мои!..»       Не думалось Александру, что его стихотворения с благоговением будет зачитывать сам император. Лирик прикипает взглядом к чужой ипостаси: к изящным рукам, к золотым локонам, к заинтересованным глазам, к изгибу губ. Прикипает и сам не замечает, как начинает откровенно пялиться.       — Неплохо, Александр Сергеевич, весьма и весьма неплохо, — обращается правитель, кажется, даже не замечая взгляда творца.       — Благодарю, Николай Павлович, — Пушкин склоняет голову в благодарном жесте. Однако понимание, для чего его, лирика, пригласили, так и не озаряет: — Для чего я угоден Вашему Величеству?       Николай вновь тянет губы в улыбке, оставляя бумаги на краю стола.       — По правде говоря, меня интересует литература немного иного толка, — император обходит стол, усаживаясь за него, и указывает рукой на стул, приглашая занять место напротив. Лирик не смеет игнорировать чужую просьбу: он мостится на дорогом предмете мебели и сканирует визави взглядом.       — И какого же? — мужчина хмурит густые брови. Чувствует, что хаять его будут больше, чем нахваливать.       — Про высокие чувства писать у Вас, несомненно, получается отменно, да только вот про Родину…       — А что с Родиной? — Пушкин перебивает, сверкая глазами, и возмущается, крепко сжимая пальцы, иногда до неприятного ломкого хруста.       — Спокойнее, Александр Сергеевич. Хорошо всё с Родиной — да мало. И в душе никакие струны не дёргает. Вам бы что-нибудь побуждающее… Как вы для декабристов писали… — мужчина скашивает лукавый взгляд на поэта, а тот в момент блекнет, да и утихомиривается разом.       — Чего вы хотите, Николай Павлович? — поэт смотрит исподлобья, заостряя внимание на чужих движениях: как руки складываются в замок около лица, как светлые брови к переносице сходится, как светлеют, при всём этом, глаза.       — Пишите, как всегда, Александр Сергеевич, — о любви! Только той, которая отдаётся в умах и сердцах граждан, — Николай улыбается, сканируя эмоции поэта: тот отводит взгляд в пол, решает что-то внутри себя, да настолько живо, что на лице отражается. Лирик вскакивает, спешно откланиваясь, и покидает помещение. Император смотрит на закрывшуюся дверь и вновь ожидает творца на своём пороге. Романов уверен: Пушкин обязательно появится здесь.       

* * *

      — Ваше Величество, Вам письмо! — стук, а затем, после одобрительного: «Войдите», появляется и человек. Тот кланяется в дверях и подходит, передавая незамысловатый конверт. Государь поднимает голову от бесчисленных бумаг и переводит взгляд на письмо.       — Зачем ко мне? — царь брови хмурит, осматривая предмет в руках. На обороте замечает скромные инициалы «А. С. П».       — Так от Пушкина, Государь, лично просили Вам передавать… — мужчина тушуется под строгим взглядом правителя. Романов прикладывает пальцы, сминая область переносицы.       — Припоминаю… — царь кивает и проводит рукой по воздуху: — Благодарю, можете быть свободны, — человек покорно откланивается и уходит, притворяя дверь за собой.       «Я вас люблю, — хоть я бешусь,       Хоть это труд и стыд напрасный,       И в этой глупости несчастной       У ваших ног я признаюсь!       Мне не к лицу и не по летам…       Пора, пора мне быть умней!       Но узнаю по всем приметам       Болезнь любви в душе моей:       Без вас мне скучно, — я зеваю;       При вас мне грустно, — я терплю;       И, мочи нет, сказать желаю,       Мой ангел, как я вас люблю!»       Строчки бегут перед глазами, поочерёдно сменяя друг друга. Любовное послание. Однозначно оно. Однозначно для Николая. Никаких более приписок ни внизу страницы, ни на её краях не указано.       Романов осматривает лист ещё раз и поднимается из-за рабочего стола. Подходит к двери и обращается к стражнику подле неё:       — Александра Христофоровича вызовите ко мне.       — Сию минуту, Государь, — мужчина откланивается и скрывается в глубинах здания.       

* * *

      — Ваше Величество, — глава жандармов приветствует, поднимает глаза на императора и взирает вопросительно, ожидая приказа.       — Александр Христофорович, доставьте ко мне Пушкина, — мужчина сжимает в руках заветные листы. Поэт ему нужен прямо здесь и прямо сейчас.       — Как прикажете, Государь, — Бенкендорф уходит, оставляя правителя терзаться своими чувствами в одиночестве.       В следующий раз дверь в царские покои хлопает, когда на город отпускается кромешная тьма. На пороге появляется лирик: в извечной шляпе-цилиндре, с мелкими кудрями, выглядывающими из-под полей, длинном тёмном пальто и с очередными бумагами в руках. Он гордо проходит в помещение, высоко подняв голову. В глазах ни капли страха, лишь странная оживлённость.       — Оставьте нас, — прислуга скрывается за дверью, и комната наполняется тишиной. Пушкин стягивает головной убор и снимает верхнюю одежду, оставляя всё на невысокой оттоманке, оставаясь в одной рубахе и брюках. Николай молча наблюдает за чужими фривольностями, смиренно ждёт, пока поэт закончит со своими делами и присядет хоть куда-нибудь. Стихотворец наконец заостряет внимание на правителе и подходит к столу, склоняясь над царской макушкой. Творец внимательно наблюдает за тем, как кипит работа у правителя, который спустя некоторое время не выдерживает ощущения дамоклова меча в лице Пушкина над собственной головой.       — Александр Сергеевич, присядьте, не мозольте глаз, — правитель вновь ставит подпись на одной из многочисленных бумаг, стараясь не отвлекаться на лирика. Ещё один отчёт, поправки в Табеле о рангах — и всё внимание правителя будет всецело сосредоточено исключительно на стихотворце. Пушкин кивает понимающе и присаживается напротив, опуская голову на сложенные руки, и внимательно наблюдает за чужой работой. Николай так и пропадает, вникая в суть написанного на бумаге, пока поэт смиренно сидит рядом. Ещё несколько подписей, и стопка из разномастных листочков отъезжает на край стола.       — Александр Сергеевич, — вихрастая макушка поднимается со сложенных рук, а голубые глаза останавливаются на говорящем, — последнее Ваше письмо…       — Было адресовано Вам, Николай Павлович, ошибки здесь нет, — поэт выглядит как никогда серьёзным, даже на выговорах от главы жандармов он был менее сосредоточенным, чем сейчас.       Император укладывается лбом в ладони, пытаясь осознать ситуацию: Великий поэт — Александр Сергеевич Пушкин — признался ему в сердечных чувствах и теперь жаждет на них ответа. Царь понимает: он может выставить наглого пиита за дверь в любой удобный ему момент, но душа, почему-то, противится, и Николай всё так же не предпринимает никаких попыток к изгнанию. Поток мыслей прерывает лёгкое касание к плечу: Николай и не замечает, как лирик оказывается подле него.       — Расслабьтесь, Николай Павлович. Вы не судьбу империи решаете. Да и ответа прямо сейчас я от вас не требую… — стихотворец сминает чужие плечи до расслабленного выдоха.       — А чего требуете, Александр Сергеевич? — по царским губам бежит лёгкая улыбка, согревая душу поэта. Романов расслаблено склоняет голову, пока тёплая ладонь проходится по загривку.       — Поныне? Внимание царя, — выражение слетает с губ раньше, чем суть сказанного доходит до мозга. Пушкин и сам не ожидал такой фривольности от себя. Но сбежать ему не дают: тонкая рука обвивается вокруг запястья, сжимая и фиксируя на месте. Правитель поднимает голову, устанавливая зрительный контакт.       — А хотите знать, чего желает царь? — карие глаза сверкают, а на их дне плещется вожделение. Александр вопросительно вскидывает брови, сильнее наклоняясь к Романову.       — Величайшего из всех поэтов, — лесть, но какая сладкая.       Лирик сокращает расстояние, обдавая губы горячим дыханием. Даёт время правителю выбрать: остаться и продолжить или выгнать за дверь царских покоев навсегда. Романов ловит чужой выдох и сам выбирает за двоих: поднимается, прижимая поэта спиной к столу. Сверху нависает, оценивая лирика под собой: взъерошенный, ошеломлённый, но не менее довольный. Николай руку тянет к кудрям, зарывается, вплетая пальцы в тёмные локоны. Пушкин подбирается, сам прижимается ближе. Император только смотрит: запоминает, наслаждается. Поэт в его руках горит и плавится, растекаясь в лужу по рабочему столу.       — Ну что ж Вы медлите, Николай Павлович? — на выдохе произносит стихотворец, сверкая синими глазами.       — Восторгаюсь Вами, Пушкин, — Николай склоняется к чужим губам, выдыхает, смотрит, как доверчиво раскрываются чужие уста, и сползает вниз, минуя линию подбородка и опускаясь на шею. Поэт шипит задушено, совсем не понимая, отчего тепло другого тела утекло вниз, а не задержалось на лице. Романов смеётся надменно и продолжает укрывать кожу творца красными пятнами. Александр Сергеевич может и хотел бы запечатлеть этот момент в стихах, да только возбуждение, внезапно омывшее его буйную голову, совсем не благоволит литературе. Николай тянется к рубахе, оголяя чужую грудь. Пушкин дышит тяжело, а воздух в помещении с открытым окном только сгущается, будто масло в мутовке.       «Погубит тебя, Пушкин, белая голова», — почему-то вспоминаются слова ведьмы из трактира. И Александр готов сгинуть. Отдать себя человеку, который держит в своих руках всю державу, а поныне этими самыми руками стягивает брюки из лёгкой ткани, оставляя почти полностью нагим пред царским взором.       — Держитесь крепче, Александр Сергеевич.       — А? — взгляд затуманен, а в мыслях летают далеко не благолепные фантазии.       Никогда Пушкин не думал, что сам Император пред ним на колени встанет. А тот сидит, без капли стеснения созерцая возбуждение поэта. Николай придвигается, сжимая истекающий член. Лирик стонет, тут же ощущая крепкую хватку уже на ноге. Намёк понятен: царь просит быть тише. Несколько мгновений, и рука сменяется горячим ртом. Романов делает несколько глотательных движений, пропуская орган до миндалин, подавляя рвотный рефлекс, тогда как поэт с силой вцепляется в край стола. Предмет мебели трещит от ерзаний творца. Пушкин прикусывает собственную ладонь, но заглушить рвущиеся наружу стоны она полностью не может. Николай вновь смотрит: чужой лик, до этого момента собранный, потерял всю спесь, а в глазах плывет сизый туман. Правитель поднимается, нависая сверху, пока нижний скулит побитым псом от недостатка прикосновений.       — Александр Сергеевич, а продекламируйте свои стихи, — в царских глазах пляшут огоньки азарта и мести за дерзость и распутства в стихах.       — Вы… — столько возмущения в шипящем слове Николай не слышал, наверное, никогда, но его это не обескураживает. Правитель склоняется к вихрастой голове и произносит полушёпотом:       — Читай, Саша, — с нажимом проговаривает Романов. А сам тянется к одной из шуфлядок.       — Я памятник себе воздвиг нерукотворный… К нему не зарастёт народная тропа, — по нагому телу, наконец пробегается сквозняк, холодя полностью открытые участки кожи.       Николай вытаскивает какой-то бутылёк и набирает на пальцы непонятную субстанцию. Пушкин созерцает потолок и совсем не желает знать, что происходит у него в ногах:       — Вознёсся выше он главою непокорной Александрийского столпа, — по комнате растекается какой-то лёгкий цветочный аромат. — Нет, весь я не умру — душа в заветной лире. Мой прах переживёт и тленья убежит, — Романов оглаживает вход, проталкивая палец внутрь, пока поэт под ним перестаёт ощущать кислород в лёгких. Пушкин задыхается, сжимается и старается отползти от болезненных ощущений. Царь крепко держит другого за бок, не давая двинуться с места. Николай склоняется к чужой шее, оставляя лёгкие поцелуи, тихо произносит около ушной раковины:       — Продолжай, — Пушкин почти воет, но ослушаться не решается.       С запинаниями и остановками, он по памяти восстанавливает произведение собственного сочинения:       — И славен буду я… д-доколь в подлунном мире жив будет… хоть один пи-ит, — на последнем слоге голос предательски взлетает ввысь, отбиваясь от высоких потолков.       Палец движется внутри чуть свободнее, разминая мышцы для большего. Николай ощущает собственное возбуждение, давящее на все нервные узлы, да только всё внимание приковано не к нему, а к лирику, что сейчас вспоминает стихотворение.       — Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой… И назовет меня всяк сущий в ней язык, — государю кажется, будто Пушкин действительно пророк, который наяву видит будущее. Под звуки чужого голоса Николай добавляет ещё один палец, вновь сбивая речитатив поэта. Два пальца гуляют в теле, с каждым толчком всё больше и больше раскрывая лирика. — И гордый внук славян, и финн… и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык, — последняя буква — задушенная, больше переходящая в хрип.       Романов оценивающе осматривает Александра полностью: он готов. Мужчина скидывает с собственного тела мундир, избавляется от обуви и штанов. Царь возвращается к разгорячённому стихотворцу, проводя в восхищении по стройным бокам тёплыми ладонями. Поэт замолкает, а правитель продолжает чужую лирику:       — И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я Свободу. И милость к падшим призывал, — Николай толкается в горячее нутро под очередной всхлип и замирает тем самым памятником, описанным в стихах творца. Из Пушкина будто дух выходит, не собираясь возвращаться в бренное тело. Николай склоняется и впервые целует в губы: мягко, бережно, так, чтобы вернуть землю под ноги. Стихотворец хватается за золотистые локоны, в конец приводя в негодность царскую укладку. Николай позволяет, сейчас этому своенравному и непокорному поэту можно всё. Александр ближе придвигается, параллельно кусая губу правителя. Романов делает толчок, на который лирик отзывается одобрительным коротким стоном. Николай постепенно меняет и угол и частоту толчков, на что стол, ставший невольным свидетелем соития поэта и царя, лишь жалобно скрипит, а бумага, лежавшая аккуратными стопками, разлетается по всему кабинету. Пушкин ведёт ногтями по чужой спине, оставляя красные полосы на коже, которые придётся долго скрывать под слоями ткани. Император в долгу не остаётся: укрывает смуглый эпидермис россыпью алеющих пятен. Александр ловит звёзды, наблюдающие из открытого окна. Возможно и он когда-то станет одной из них: яркой, пылающей частицей в бескрайнем небе, опоясывающем золотое Солнце. Личное Солнце Пушкина сейчас вбивается в него, тяжело дыша и стараясь довести до разрядки обоих.       — Поцелуй, — приказ стихотворца. Николай поднимает помутневший взгляд и понимает: отказать он не в силах. Романов впивается в чужие уста, кусает, пробирается кончиком языка глубже, вылизывая верхнее нёбо. Стон. И мир Александра сначала лопается, разлетаясь на мириады осколков, а затем сужается до двух вещей: чужого семени внутри и карих глаз, смотрящих со вселенским обожанием.       Мужчины стараются отдышаться. Первым в себя приходит правитель. Он тянется к платку в нижнем ящике стола, вытирает сначала себя, а затем и человека, все ещё лежащего на деревянной поверхности. Николай щёлкает пальцами перед чужим лицом, проверяя связь Пушкина с реальностью:       — Александр…       — Саша, — тут же перебивает поэт.       — Саша, — имя на языке разливается теплом, его хочется повторять и повторять, вновь и вновь лаская собственный слух, — ты как?       — Очень хорошо, Николай Павлович, — улыбается лирик.       — Коля, — тут же исправляет император. Пушкин наконец садится, рассматривая человека перед собой: запыхавшийся, с красными полосами по плечам, с двумя провалами зрачков вместо карих омутов. Образ, совсем далёкий от образа идеального и безупречного правителя.       — Коля, — вторит лирик и улыбается. Точно так же, как и в тот момент, когда писал письмо с признанием. Точно так же, когда срывал голос под царём. Смотрит сам с восхищением и необъятной любовью.       

* * *

      — Не знал, что вы курите, Коля, — ночь уже давно окутала Питер, а по улицам пару часов как не ступают толпы народа. Поэт умиротворённо читает один из документов императора, иногда уточняя какие-то моменты, иногда советуя, куда можно внести правки. Романов с табаком в руке внимательно слушает чужой мелодичный голос, стараясь вникать в суть и бумаг, и слов поэта. Педантичный Николай, доселе убиравший любую горючую смесь от ценных писем, сейчас спокойно курит, иногда делясь с творцом, сидящим на подлокотнике, как ангел на плече у идущего на плаху.       — Не вы один, Саша, не вы один…       Пепел осыпается на пол, оставляя жжёные дыры на дощатом покрытии.