Шахматный клуб

      — Кофе, Слав? Сделать кофе? — спросил Ушаков, когда они разделись и прошли в гостиную.      — Это не очень прилично. Я думаю… Без хозяина, — засомневался Слава.      — Родион не будет против, если я тут немного похозяйничаю.      — Тогда давай кофе. Спасибо.      Они здесь были столько раз! И сколько раз его Славка обыгрывал в шахматы! Ставил ловушки и подкидывал свои любимые гамбиты! И ещё в блицах ему никогда не было равных. Славка мог даже в суперблицы! Чем быстрее ему нужно было реагировать, тем лучше у него соображали мозги. Ушаков даже решил как-то, ну так, просто, вроде как в шутку, дать название их шахматному клубу — «Блиц». У клуба же названия не было. Ну клуб и клуб. Просто — шахматный.      На самом деле, никогда их маленький шахматный клуб простым не был. Даже когда не имел названия. Он позволял любить. Тайно и скрыто от любопытных глаз, от всех и вся, кто мог навредить и сообщить «куда надо». В клубе состояли всего семь человек: весёлый Витя Филин и застенчивый Лёня Лебедев, начитанный Коля Бойчук и утончённый Руслан Мезенцев. Вечно серьёзный Ваня Ушаков и всех обыгрывающий Слава Мицкевич. И конечно, главный член клуба, его организатор, предводитель, вдохновитель и ангел-хранитель — Родион Порецкий.      Когда-то, в самом начале, когда Порецкий только появился и стал у них читать лекции, Ушакову он не нравился. Казался каким-то странным, отрешённым и слишком искусственным: волосы на косой пробор и шейный платок. Пиджаки с иголочки. Запонки. Подумаешь, денди нашёлся. Так Ушаков думал. Пока не появился Славка. У них в группе. Перевёлся на третьем курсе. И тогда всё в жизни Ушакова перевернулось. И поменялось. Из-за любви к Славе, такой неясной поначалу, такой чуднОй и непонятной.      Порецкий очень привязался к Славе. Почти сразу. Славка и учился всегда отлично. И историей интересовался. И археологией. И правом, конечно же. С шахматами и так всё ясно. Порецкий взял Славку под своё крыло. А Ушаков стал ревновать. Не понимал долго, что это, как называется? Дошло потом. Но тогда дошло и про Славку. Что к Славке у него чувства. И что с этим делать? В этих условиях. Во всём этом «нельзя», «опасно», «где?», «как сказать?», «а что, если?» и «ничего не получится».      И всё же получилось. Невероятно, но… получилось. Родион как-то почувствовал. Поддержал, помог принять. Показал, что можно жить не только страхом и ожиданием. Пригласил в шахматный клуб. Они собирались по вторникам и субботам. Почти каждую неделю. Общались, играли. На столе всегда стояла неизменная фотография молодого человека в форменной гимнастёрке. У всех в клубе была пара, а у Родиона не было. Вернее, она была когда-то. Очень-очень давно. Тот скуластый молодой человек в гимнастёрке, широко улыбающийся на фото. Его Серёжа. Родион вернулся в сорок пятом. А Серёжа не вернулся в сорок третьем. А было это двадцать лет назад. У Родиона была, конечно, какая-то своя личная жизнь, но он никого в неё не посвящал, с кем, когда, где. На вопросы отшучивался. Да и если говорил что-то на эту тему, то только о Серёже.      Они сыграли столько партий в этом шахматном клубе! А Ушаков осмелился поцеловать Славу только в последний вторник. Ребята, ну, шахматисты, уходили парами в другую комнату, уединялись там. И все всё понимали. Все знали, где происходит любовь. Но Ушаков так не мог. И Слава не мог. Когда кто-то оставался за дверью. Было неловко. Тем более, когда первый раз.      Ушаков, конечно, хотел бы, чтобы вышло иначе. Не при таких обстоятельствах. И всё же, благодарить нужно было Ерохина и Пермякова (так себе повод, если честно), что сейчас они со Славой были одни. Только вдвоём.      — Ты очень испугался, Слав? — спросил Ушаков, глядя на длинные Славкины пальцы, которые обхватили толстостенную кружку.      Слава вздохнул.      — А ты как думаешь?      Ушаков поднялся со своего кресла, подошёл к креслу, в котором сидел Слава. Опустился у его ног. Прижался головой к Славиным коленям. Потом провёл по ним ладонями. Через некоторое время поменял позу, встал на колени перед Славой, обхватил того за пояс, снова прижался, но теперь лицом. Ладони заскользили по бёдрам.      — Что ты делаешь? — сдавленно спросил Слава.      — Родион сказал тебя успокоить. Я тебя успокаиваю.      — Вань… Ваня…      — Давай, а? Мне очень хочется…      — Мне тоже, но…      — Не надо сейчас «но». Иди сюда…      Ушаков обхватил Славкину голову. Забрал его губы своими. И руки поняли, что им делать — освободить от ремня, расстегнуть брюки, спустить вниз, на щиколотки. Обхватить пальцами, сжать, провести, сомкнуть, сделать движение, ещё одно, и ещё, и ещё, и ещё…      — Вань… Ваня… Достань платок… У меня из кармана… Ахм… А, чёрт! Ванечка… Ваня…      Они перебрались на диван. Так сладко было теперь ощущать на себе Славины пальцы. Всё те же движения, всё те же, но другие, потому что Славины… И так приятно потом было ощущать, как его пальцы перебирают волосы на макушке, касаются лица, а он говорит:      — Отец меня убьёт, если узнает…      — Он не узнает, Слав. Никогда не узнает.             — А представь, если бы можно было так… И так — всегда. Чтоб никого не бояться.             — Будет, Cлава, — отчего-то уверенно сказал Ушаков. — Обязательно будет.             — Откуда ты знаешь?      Ушаков пожал плечами.             — Да просто знаю.             — Ванька… — выдохнул Слава.             — Ммм?             — Я тебе почему-то верю…      И он, убаюканный, засыпает…