ловись, рыбка!

      — Ловись, рыбка. Ловись, большая. Ловись, вредная. Ловись, моя рыбка, я знаю — ты здесь.              — Я тебя сожру. Я не рыбка. Я великий ёкай!              Минхо улыбается, чувствуя, как тянется леска, потому что перепончатые зелёные пальцы цепляются за неё. Минхо улыбается, наблюдая за тем, как солнце ловит лучами блестящую маленькую лунку воды на лохматой макушке.              Улыбается. А этот великий ёкай как и всегда — хмурится, потому что не любит, когда его зовут таким образом. Обычно сам идёт в руки.              Черепаший панцирь давит на плечи демона вод; накрывает костяной защитой цвета камыша с проблесками листьев кувшинок. Ёкай подплывает ближе, выглядывая лишь глазами и панцирем из мутной воды небольшого озера.              За заросшим зеленью озером — кедрово-кленовый лес. За малым лесом — поле. За полем с травой по щиколотку — городок.              И из городка каждый день сюда ходит Минхо. Из обычного далёкого от столицы — городка. Минхо переехал сюда насовсем. Привезя с собой котов, набор удочек со снастями и заношенную соломенную шляпу на шнурке. Потому что больше некому было присматривать за деревянной скрипучей рухлей, — дедушка умер, оставив пустовать домик на каменном фундаменте.              Детство было здесь. И здесь же Минхо планирует провести остаток жизни. Друзья тут, воспоминания. Работа в лавке сладостей. Ну и конечно, конечно, его любимая рыбка здесь.              Почему рыбка? Для Минхо всё очевидно, и он не понимает, почему же ёкай не осознает этого. Пять лет назад — неужели уже прошло столько времени? — Минхо как и всегда отправился на рыбалку. В новое место, которое посоветовал Чан и о котором так много рассказывал дед. Достал удочку, поддел червяка и сел на маленький стульчик. Тогда было особенно холодно, поэтому пришлось сидеть с утра в пледе и утепленных штанах.              Так вот. Озёрный ветер, слабый клёв и тихие напевания песен. Минхо практически засыпал, пока не почувствовал сильное натяжение лески. Он вскочил так резко, что колено противно скрипнуло. Тянуло его к самой воде, ноги сопротивлялись как могли, чтобы не окунуться этим морозным утром в воду.              — Человек, я не ем червяков.              Из воды на него смотрели глубокие чёрные глаза. Смотрело странное чудовище — какого не видел никогда в своей немалой жизни Минхо. Чудище говорило, как человек, но вид его был далёк от этого понятия. Минхо рухнул обратно на стул, не моргая и не отводя взгляда.              — Немой?              — Нет.              — Тогда не игнорируй меня, я такое не люблю, — леску отпустили обратно, отчего она стала постепенно тонуть. — Как зовут?              — Ли Минхо, — тогда собственный голос казался ужасно громким в тиши утра. Но это было неважным, так как всё, что сейчас было на первом плане — продолжало разговаривать.              — Минхо, приноси в следующий раз что-то повкуснее.              Минхо так и сделал. И убедившись, что это не его сон или галлюцинация — поделился с Чаном. Тот сказал, что это ёкай, и он безобидный. Пока его не разозлить, а этого Минхо точно не планировал делать. Чан иногда ходил к озеру, но к нему никогда не подходили, лишь злобно зыркали из под кувшинок. Съедая к вечеру всю вкусную еду.              Да, демон охотно ловится на огурцы и мяско в соусе терияки; а ещё плавает так ловко и быстро, что легко спутать с самой настоящей рыбой. Минхо нравится его так называть, считает, что очень подходит.              Так что теперь у него есть необычный новый друг. Капризный и гордый. Временами до жути серьёзный, когда дело касается отдыха или безопасности. И, конечно, его прудика на макушке.              Кстати, его зовут Хан Джисон. И этот Хан Джисон — ёкай. Как говорит — великий. И Минхо чувствует его силу, но никак не может перестать хихикать с него. Наверное, пока ему это позволяют, он не перестанет. Ведь величайший ёкай отдаст ему душу за огурцы и, как выяснилось, нутеллу.              — Минхо, ты достал. Дай мне мою еду, иначе я смою с лица земли этот городок, — опять эта черепашка распугивает его улов. Господи, почему он не спит в пять утра?              — Если бы не я, ты не знал бы о существовании ни крема от солнца, ни вообще любых сладостей.              — Я окачу тебя водой.              — Я больше никогда не принесу тебе нутеллы.              — Я пригоню тебе стайку рыбёх.              Джисон такой сговорчивый.              Минхо печёт солнце. Расползается по его животу теплом. Время близится к семи утра, поэтому тени больше не имеют прохлады и спасения. И цикады больше не кажутся такими оглушающими в рассветной тиши. Минхо любит эту жизнь. Она дарит ему спокойствие.              Ни одна черепашка не сможет его пошатнуть. Ни один ёкай, ни один.              Ведь Минхо принимает всё невозмутимо и тихо, как данность. Он умеет быть с холодной головой, умеет быть сливающимся с окружающей средой. Минхо умеет, правда. Иногда бывая настолько тихим, что забывает говорить. Как и что.              Он заботится о саде около дома. Прикармливает рыбок, — которых потом ловит и вкусно кушает; — сортирует мусор; ухаживает за дорожками около лавки, что зарастают сорняками.              Если дождь, значит нужно взять зонт и надеть резиновые сапоги с уточками.              Если печёт солнце, значит пришло время соломенной шляпы на шнурке и толстого слоя крема от ультрафиолетовых лучей.              Если что-то сломалось у шаткого дома или лавки, значит Минхо следует оставить все дела и починить, взяв инструменты и Чана в помощь.              А если, ну раз уж так сложилось, что рядом с ним есть некая сверхъестественная черепашка, которая приходит к нему греться на солнышко рядом с озером вся в тине, значит — Минхо как следует отмоет под вопли и сопротивления.              Джисон не любит чиститься, однако любит быть чистеньким. И после диких криков, которые Минхо не понимает, как выходят такими громкими от столь маленькой черепашки, настаёт время любования.              — Эх, ну и красивенький же я. Смотри какой панцирь, ах, загляденье. Минхо, тебе так со мной повезло.              Минхо лишь смеётся с него тихо, тыкая в пузо, от чего ёкай по-обычному теряет равновесие и беспомощно падает на спину. Он совсем безобидный в этой форме. Уязвимый. Поэтому Минхо чувствует счастье от того, что ему доверяют.              — Ты злодей.              — Если бы не я, ходил бы ты грязный.              — ЕСЛИ БЫ НЕ ТЫ, Я БЫ ХОДИЛ, А НЕ ЛЕЖАЛ НА СПИНЕ.              — Давай я положу тебя к себе, — переводит тему, словно не слышал абсолютно беспочвенного упрёка. Минхо берёт аккуратно в руки не сопротивляющуюся и надутую черепашку. Кладёт себе на живот, пока сам ложится на скомканный рюкзак.              Перед озером постелен клетчатый плед, примянающий густую траву. Лежанка мягкая, в тени.              — Я всё ещё обижен, — Джисон пару раз покрутился, прежде чем улечься окончательно. Лицом к Минхо.              — Ага, хорошо, рыбка, — чешет мордочку ребром указательного пальца. Гладит голову и шею. У черепашки прикрываются глаза.              — Я не рыбка, — засыпает. Так что голос еле доносится в голове.              Милый.              Этот ёкай до банального — милый.              Минхо носит Джисона в кармашке бежевой жилетки. Черепашка телепатически передает ему каждую свою мысль. От глупой до самой глупой. От желания поскорее оказаться в его лавке с банкой нутеллы до нытья о том, что у Минхо слишком большая грудь, и на него давит. Морально. Он её периодически кусает через ткань.              Черепахи не безобидные.              Черепаха-ёкай забирается под футболки, когда Минхо отдыхает в тени у озера, и щипает. Скорее щекотно, чем больно, конечно, но это безобразие!! На которое Минхо не жалуется.              Черепашка любит солнце, но больше — воду. Озёрную, прохладную. Любит плавать рядом в демоническом обличии с болотного цвета кожей, растрёпанными волосами, панцирем и лункой прудика на темечке. Любит хрустеть огурцами на пикниках; любит, когда Минхо носит его в кармашках по городку и берёт с собой иногда на работу!              Однако после некоторого случая, Минхо заставляет сидеть рядом с собой за стойкой. Эта черепашья задница в первый свой поход сюда — залезла целиком в банку нутеллы. Измазался так, что Минхо отмывал не только демона, но и пол с полками, по которым от него убегали с воплями.              — Не хочешь сказать спасибо?              — Ёкаи не благодарят.              Минхо лишь выдыхает. Понимает, что вряд ли дождётся от демона спасибо. Честно, не ждёт. Ёкаи гордые. Минхо не зависим от похвалы и от того, чтобы его поступки оценивали, поэтому такой союз не приносит ему грусти. Только удивления по поводу того, как в эту черепашку помещается столько еды и того, какими способностями она обладает.              Джисон — сильный.              Джисон катает его на панцире в озере, возмущаясь тому, как это Минхо не умеет плавать? Как это не научился?! У него же было столько времени.              — Чем ты занимался, — возмущён, крепко держа на своей спине. — Тебе уже двадцать девять. Минхо, я оскорблён твоим неуважением к воде.              — Я работал, — Минхо легко пожимает плечами, стараясь не потерять равновесие.              — Бубубу, работал. А отдыхать?              — Отдыхал меньше, — решается немного оторвать руку, чтобы убрать попавшую в маленький прудик рыбку. Выловил ладонью-ковшиком и пустил в озеро.              — Как хорошо, что у тебя появился я!              — Ага, я рад, — Минхо улыбается тому, как поменялась его жизнь. — А ты чем занимался, м? — Джисон редко говорил о прошлом. Если вообще говорил хоть что-то. Минхо искренне хотел узнать больше. Не знал только как спросить. Как сформировать свой вопрос, чтобы его поняли.              — Плавал. В отличии от некоторых, — старается поддеть, но в голосе не слышно этого. Ускоряется. — Много плавал. Жил, что ещё надо?              Хочется спросить — и всё?       Прошло ведь пять сотен лет.              — Не выходил на сушу?              — Иногда, — плывёт так быстро, что Минхо приходится лечь и прижаться грудью к панцирю. — Рады мне не были. Поэтому плавал, там, ну на дне. Понимаешь, да. Там хорошо, одному.              На дне темно. Холодно.       Минхо волнуется за то, как прошли те самые пять сотен лет.              — Чем питался? — стало неловко, если честно. Минхо теряет слова, говоря, как ему кажется, не к месту.              Минхо не представляет каково это — прожить столько времени, лишь на самом дне. Он не хочет говорить громко о том, что знает Джисона, но за эти короткие — в жизни ёкая — пять лет он показался активным. Возбуждённым воздухом, полями, городом. Едой и играми.              И как такой Джисон прожил один. На одном лишь песчаном и пустом дне.              — Ел рыбу. Людей.              — Людей?              — Испугался?              — Напрягся.              Джисон смеётся. Своим заливистым и громким смехом, бурля немного воду, которую рассекает. Его панцирь тёплый и тёплый он сам.              Больше он не говорил о том, как жил. Не упоминал. Минхо не спрашивал, во-первых, неуверенный в том, что сможет отреагировать нормально на прошлое друга. Отреагировать хоть как-то кроме: ого. Во-вторых, решив, что слишком личное. А гордые ёкаи так просто не делятся сокровенным и возможно тем, что могло бы пошатнуть их силу. Минхо не хотел делать выводов, но мысли сами нагоняли его в темноте комнаты или в моменты, когда Джисон с радостью выбирался на сушу. К нему.              Что Минхо понял из этого разговора:       На дне не так уж и здорово.       Джисону определённо нравится быть с ним.              Нравится. Вот такое просто черепашье — нравится. Не все удостоены такой чести, наверное, Минхо больше не назовет имён. Разве что Чана Джисон более менее, но принял. Да, подкупили нутеллой и забавными фотками Минхо. И всё же это только спустя три года, из которых полтора были до появления Минхо.              Джисон мялся в стороне. Не выходил из воды, а когда делал это, то прятал свой прудик на темечке. Спустя время прикрывал листком, и только долгие встречи спустя перестал опасаться. Однако сидел только на коленях Минхо. В виде черепашки, естественно.              Джисон вообще очень бережно относится к своей макушке, потому что, как Минхо узнал, — да, в интернете, но действия Джисона это подтвердили — если вода выльется оттуда, — ёкай потеряет всю силу.              Умрёт ли после этого Джисон, станет ли человеком или превратится в черепашку, — Минхо проверять не хотел. Если для его друга важно сохранить силу, то он не тронет. И будет уберегать.              — Когда ты в форме черепахи, ты неуязвим?              — Почему это?              — Ну, твой маленький водоём, исчезает, а значит, ты в безопасности.              — Эх, ты. Человек такой человек. Нет, я не становлюсь непобедимым. В таком обличии я более неповоротливый. И больше не могу управлять озером, рыбами, — никак не скажет простого — уязвимый.              Минхо понял, демону его животное обличье не приносит пользы. Всё так же. Равноценна сила слабости.              Это приятно замечать, если честно. Нет, ни в коем случае не беспомощность ёкая, а то, что ему позволено её видеть. Хоть и спрятанную. Минхо любит помогать и быть рядом. Любит показывать этот мир и знакомить.              Как со своими котами к примеру. Ох уж и намучился ёкай в первое время, когда его сухими носами опрокидывали на спину и тыкали мягкими подушечками лапок. Джисон визжал. Взывал о помощи, проклиная шерстяных демонюк.              Суни, Дуни и Дори на самом деле полюбили черепашку сразу, просто не знали, как это показать. Минхо показывал. Садил к себе на колени, гладил. Коты внимательно следили со всех углов, ракурсов со всеми заинтересованными интонациями — мяу.              Минхо любит наблюдать за тем, как счастливы его близкие.              Он любит засыпать рядом с котами и черепашкой, что нежится в их шерсти. Когда за окном солнце постепенно садится, помогая дому остывать. Когда шторы дразнят лучами лица и вазы с цветами, бликуя разноцветными пятнами на деревянном полу.              Не все так дружелюбны к демонам. Есть те, кто не принимают их силу. Страшатся до того, что идут к озеру и проклинают. Идут и окропляют всё вокруг святой водой. Идут и травят.              Минхо узнал об этом случайно, когда шёл на своё любимое место рыбалки. По пути встретился человек из храма, старый человек. Хмурый и торопящийся.              В тот день Джисон был тихим, тогда вокруг было подозрительно. Запах храма. Жженая трава. Вялый ёкай. Всё никак не складывался диалог, потому что черепаха пряталась в панцирь. Бурчала и была не ехидной. Не озорной.              День так был. Был второй. И неделю продолжалось.              — Джисон, тот священник, он-              — Ничего, — сухой ответ. Такой же как и панцирь, что обычно блестел от солнца. Джисона клонит в сон всё чаще и всё реже он возвращается в свою демоническую форму. — Он ничего мне не сделает.              Прошёл месяц и произошло то, чего уверял Джисон — не произойдет.              Минхо читает сообщения от Чана, который должен был починить ему радио вечером.              мама.       Слушай, тут твой друг-ёкай.              Начало настораживает, поэтому Минхо готовится к откровенно худшему. Ведь Джисон никогда не забирался так далеко. Сам. Без него.              мама.       Он кажется пьян. Не знаю, но ему точно не хорошо.       В общем дал нутеллы. Ты говорил он любит       Приходи а то он весь голос щас сорвет от того как тебя зовет              дед.       скажи этой рыбёхе что я скоро буду       мама.       Он хочет знать точно       Вопит       Господи, печатай быстрей              дед.       десять минут       пускай не вопит              мама.       «голосовое»              Там громкое и еле разборчивое: быстрее.              дед.       «голосовое»              Минхо волнуется больше, чем мог представить. Не до смеха, когда слышно слабо уловимые ноты о помощи. От ёкая. Это конечная. Произошла явная катастрофа, на которую пришлось ответить успокаивающе нежное: лечу к тебе, моя рыбка.              мама.       Ему стало лучше, вроде       Он сел на пол у двери, так что открывай осторожно       Затих, но ты поторопись       …       А че ты можешь реально быть таким милым?              Минхо игнорирует. Ему нужно собраться, закрывая кассу, программу. Выключая свет и забивая на заполнения журналов. Минхо забывает дождевик, выбегая в рабочей футболке, которая точно пахнет не только сладкими конфетами. Кондиционер сегодня отказывался работать.              Дождь бьет по тёплому асфальту. Дождь стеной. Дождь оставляет за собой лужи, пятна грязи на дорожках и брызги на икрах.              Почему он так спешит. Почему его так волнует этот ёкай. Минхо знает ответ, — и он его принимает. Джисон теперь входит в круг его близких. Это не чужой, а если не чужой, то он будет переживать. Бежать, стараясь не поскользнуться.              Деревья шумят тяжёлой листвой, рассыпая по плечами и волосам ещё больше тёплых капель. Дорога не дальняя, но Минхо кажется вечностью. Возможно, он забыл закрыть лавку. Чёрт. Пошлёт за этим Чана, потом откупится свежим уловом и прогулкой до его любимого мороженого в другом конце их маленького городка.              Дверь Минхо открывает осторожно, боясь задеть того, кто как сказал Чан — ждёт его. И там, да, там сидит Джисон.              Не его привычный Джисон черепашка. Не ёкай, а человек. Красивый и грустный человек. На него поднимает расплывчатый взгляд напуганный и счастливый — человек.              — Пришёл.              — Да, моя рыбка, — Минхо присаживается рядом на корточки, приглаживая взбунтовавшиеся волны тёмных волос. Мягких, словно лист кувшинки. — Пришёл.              Ситуация выходит за рамки понятной, когда к нему ластятся. Когда к руке льнут макушкой, а после щекой, прикрывая глаза так доверчиво, что Минхо не может оторвать глаз. Черепашка стала человеком с такими же повадками.              Джисон всё тот же. Это его вредная рыбка. Большая и человеческая.              — Замёрз, — это не вопрос, Минхо чувствует пальцами прохладную кожу.              Чан встречает их понятливым кивком.              — Проверь, пожалуйста, лавку, — спокойный тон. Минхо говорит тише, потому что за руку держит клюющего носом ёкая. — Я волнуюсь, что не закрыл.              — Ага, — крепкое касание к плечу, бесшумное исчезновение из домика на надёжном каменном фундаменте.              В окна бьёт дождь, глуша шорохи и копошения на пути к кровати. Минхо укладывает демона к себе на подушки, накрывает пледом. Тыкает невесомо в щёки и в спину, не веря, что перед ним действительно его друг-озёрная-чучка. Странно, но — и ладно. После их знакомства, наверное, это не такое уж и необычное превращение. В человека.              Джисон сейчас — человек. Господи.              — Долго, — дуется. Но Минхо знает, как вернуть улыбку своей рыбке. Он гладит по голове, водит ребром указательного пальца по скулам к ушам.              — Я прощён?              — Нет, — сонный и упрямый. — Сядь.              Минхо садится, спрятав стопы в пушистом ковре. Небрежно снятые ботинки оставлены в коридоре. Поворачивается корпусом, чувствуя, как его обнимают за талию. Как тычутся носом в живот, прячась.              — Прощён.              Ёкай тихий. И Минхо хочет знать почему. Кто довёл гордого и сильного демона до такого состояния. Пьян? Очень вряд ли. Не пахнет алкоголем, только привычной пресной водой, свежестью. Не шатался пока шёл за ним в комнату. Но состояние точно не обычное.              Молчит.              Молчат.              Кажется, прошло пятнадцать минут. Положение не самое удобное, но Минхо продолжает касаться пушистых волос. Гладит и старается помочь. Отвлечься или- Он не знает. Он правда не знает, чем может помочь всемогущему ёкаю. И в груди сердце понимает, что его вряд ли попросят о чём-то.              Такой вот он — демон.              Уверенный. Сильный. Гордый.              — Я слабый.              Джисон жмётся. Пододвигает ближе к себе. Минхо решается на то, чтобы лечь рядом, чтобы прятки маленькой рыбки удались больше. Тихой рыбки. Настолько тихой, что непонятно, как удалось разобрать слова.              — Слабый.              Голос глухой. Совсем не слышно. Дождь мешает, мешает сам Джисон, который боится быть громким сейчас. Он никогда не говорил про себя так. Всегда — всемогущий, всесильный, лучший и самый-самый. Никогда не-              — Слабый-слабый-слабый.              И жмётся-жмётся-жмётся. Так тесно и так громко — без слов — прося обнять его крепче. Минхо кутает его в плед целиком. Скрывает от себя же, оставляя лишь макушку. Ту, на которой обычно красуется прудик с водой. Слабое место. Место силы.              — Ну какой же ты слабый, рыбка. Так сильно меня сжимаешь, настоящий силач, — говорит. Ступает в словах так осторожно, как может. Ему нужно делать вид, что не замечает? Или ему нужно расспросить.              — Не издевайся.              Хорошо, тогда просто помолчит. Наверное, это то, что нужно. Однако Джисон помогает разобраться, заговорив:              — Я веду себя по-детски. Мне больше пяти сотен лет, а я веду себя словно ребенок. Я пришел к человеку. К. Че-ло-ве-ку. Я слабый. К человеку, и что, я пришел для чего, — Джисон бормочет в складки мокрой футболки. Мочит нос в своих слезах и дожде, впитавшемся в одежду. — Я не хотел приходить, хотел переждать у себя, там, ну знаешь, в озере. Но люди не плавают так глубоко и надолго. А сейчас я — человек, человек… Минхо, как ты можешь быть таким слабым? Когда один, не когда я рядом. Я защищаю, а если бы нет, я же не всегда… Рядом.              Минхо молчит. Он думает о том, что сказать. Джисон не торопит его, шмыгая носом.              — Слабые тоже могут быть сильными.              — И как же? — любопытная рыбка. Хоть немного показала себя, выглядывая замыленными и печальными глазами.              — Так же, как и сильные могут быть слабыми.              — А можно не начинать загадничать.              — Нельзя, сначала загадки, а потом уже-              — Ну, Минхо-о, — человечий Джисон такой же забавный, как и черепаший. Такой же ярко реагирующий и честный. — Я утоплю тебя в озере.              — Не утопишь.              — Не утоплю, — соглашается не охотно. — Но ты всё равно поясни. Давай, ну, не томи, что ты как всегда.              — Хорошо, — смеётся внутри, сердцем. — Вот как думаешь, если у силача, который поднимает под сто килограммов, боязнь пауков, то он убежит или вступит в схватку с ним при встрече?              — П-ф, конечно, вступит в схва- Минхо, ты серьезно? Схватка? С пауком? Ты ебн-              — Другой пример. Кто сильнее, тот кто переборол страх, не будучи сильным, или убежал от него, способный победить?              Джисон размышляет, понимая ответ. Понимая, что именно хочет донести до него Минхо.              Сила есть не только физическая. Сильными могут быть и те, кто не способен на управление озёрами. На поднятие ста килограммов. На быстрый бег и даже подтягивания.              Сильной может быть воля.       Сильным может быть сердце, умеющее адаптироваться к новому. Справляться со страхом.              Минхо знает, что тому, кто жил другими мыслями о силе будет тяжело. Он и не торопит. Он и не хочет переубеждать. Помочь. Да, он просто хочет — помочь. Верой в силу ёкая. Верой в то, что Джисон справится.              — Но, — мотает головой. Отгоняет мысли. Отгоняет то, что не было правильным для него столько лет. Демон жил силой. И эта сила пропала. Другой он не видел. — Я человек на этот вечер, Минхо. Это ужасно. Я не сильный сейчас. Ни мыслями, ни телом. А всё из-за того храмовника поехавшего. Он не понимает, Минхо, боится, — Джисон злится. Но, кажется, не на того, кто отравил. — Я не смог защитить себя. Я слабый.              — Ты не был готов.              — Всегда должен.              — Но не всегда получается.              Минхо хочет помочь, правда. Помочь отогнать этого сумасшедшего, который не понимает тонкой связи между реальным и духовным. Между людьми и ёкаями. Не всё, что носит силу — зло. Не всё, что обитает на дне, хочет убить.              — Ты нравоучаешь, — задет.              — Тогда я помолчу, — снова. Минхо лучше, когда не нужно говорить. Слова никогда не находили его в нужные моменты. Он не отодвигается, не желая заканчивать на этом. Ему не сложно продолжать быть рядом. Ведь всё просто — он хочет. И с ним хотят в ответ, проводя боязливо по спине.              — Не молчи, Я- Просто не привык. Минхо, — замирает. Всё так же боязливо. — Я знаю, что ты говоришь это не с целью задеть, не для того, чтобы посмеяться надо мной. Ты говоришь со мной не из жалости. Ты говоришь, а я хочу слушать и слышать. Но я не могу принять тот факт, что, — запинается, но продолжает, — могу чего-то не знать или знаешь, оказаться неправым, — дёргается на последнем слове. Мнёт пальцы на чужой футболке.              Минхо тоже мнёт себя рядом. Не останавливает поглаживания. Что ему говорить теперь. Ёкай открылся ему, Джисон открылся. А он, вот такой рассудительный, затих.              — Минхо?              — Прости, — глаза сделали улыбку полумесяца, пока губы задрожали, предав его. — Совсем не знаю что сказать. Потому что, да, мы все действительно можем чего-то не знать. Можем оказаться неправыми. Можем не услышать вовремя, и не слушать важное. Можем вести себя отвратительно и можем винить потом до навязчивых мыслей. И кроме того, что мы всё это можем, и это неплохо, просто надо уметь это проживать и учиться, я больше ничего сказать не могу.              Кажется, что в нём открылась давно зашитая дыра. Бездонная и забытая. Та, что заштопалась прекрасно ярким клочком ткани. Затмилась спокойствием. И словно идеально подошло, но дыра раскрылась, нитки порвались.              Минхо почувствовал боль.              — Я не могу поддержать, не могу подобрать слов. Я могу только обнимать тебя и говорить, всё хорошо, — шепчет через всё те же предательски дрожащие губы, — всё хорошо. Будет. И мы сделаем, я сделаю, чтобы было. Правда было. Джисон, прости. Я-              Джисон взял лицо его в руки, Джисон — смотрел на него мокрыми глазами.              — Прости меня тоже.              Он коснулся лбом, вспотевшим под пледом и чувствами. Коснулся носом, так плотно дышал ему на губы.              — Мне нужно было выговориться, всё хорошо. Тебе необязательно искать тысячи слов, мне достаточно того, что ты рядом и что я могу открыться. Я справлюсь, а если не справлюсь, то попрошу помощи, я смогу. Мне всё-таки пять сотен лет, понимаешь? Я самый замечательный и лучший. И мне бывает сложно, ладно, да, но ты теперь со мной. Со мной мой Минхо, мне легче, — говорит так сбивчиво, пока в ладонях держит щёки. Пока губы не специально касаются чужих в горячем шёпоте.              — Хорошо, моя рыбка, я понял, — улыбку ловят пальцами, запечатляя касанием. Запоминая взглядом, что был выкован на лице нежностью.              — Мы молодцы, — правда. Это так.              Минхо ловит улыбку в ответ. Запоминает тоже взглядом.              В комнате по прежнему жарко от того, как близко и долго они прижимались друг к другу, в итоге заснув. По прежнему за окном слышен шорох проливного дождя.              Он оставляет лужи и грязь за собой, и свежесть. Хотя Минхо отмечает, что озёрную и рассветную он любит больше. Вот ту, что несёт вместе с собой по глади волной приближающуюся черепашку. К Джисону вернулись силы на следующее утро. Чему радовались оба. Но Минхо переживал о том, что это повторится. Он не хочет грусти своего друга.              Друга, который снова приходит к нему в дом. Приходит человеком.              — Минхо, — Джисона услышали коты. Они мяукали и звали хозяина. — Минхо, — он обмякает в его руках. Обнимает всем весом и мокрым телом. Ёкай продрогший и холодный.              — Ты пытался вернуться на дно?              Кивает.              Сильный ёкай не хотел верить в то, что его снова отравили святой водой. Что он снова стал на время человеком.              Минхо страшно. Люди не могут задерживать дыхание надолго, сохранять тепло на глубинах. И если Джисон продолжит свои попытки, то это не закончится хорошим. Имеет ли он право на то, чтобы сказать об этом? Промолчать? Просто принимать свою рыбку грустной и поникшей?              Не дело. Молчание — не решение. Это может быть безопасной остановкой и передышкой. Это может быть тихой гаванью для размышлений.              Когда Джисон привёл его к берегу озера и посадил рядом с собой. Минхо тогда молчал. И это было правильным. Они смотрели на гладь воды, освещенной лунным светом. Смотрели на то, как медленно качались кувшинки. Слушали, как громко стрекотали цикады.              — Я не хочу быть слабым.              Джисон кладёт свою голову к нему на колени.              — Я не хочу терять свою силу. Без неё, я не представляю жизни.              Водит круги на коленях. Замирает и дышит глухо. Джисон думает и это слышно. Минхо может только касаться мягких волос и тёплых плеч. Он может быть рядом. И Джисон разрешает ему молчать, выговариваясь без просьбы отвечать.              — Человеком быть сложно. Вокруг всё — опасность. На дне я могу спрятаться. Понимаешь, да? А в городе, где я могу? А что я умею? Только плавать, управлять озером и его жизнью. Для человека я ничего не умею. Слабый.              Снова это — слабый. Снова ёкай говорит о том, что не сильный. Это не правда. Минхо таким его не считал.              Для того, чтобы признать свою слабость нужны силы. Теперь осталось их найти, чтобы стать для самого себя опорой.              — Минхо, как ты думаешь, я бы смог быть человеком?              — Нет ничего, чего не смог бы сильный ёкай, — тепло. Этой ночью по-настоящему тепло. — Чего не смогла бы моя милая рыбка.              Джисон угукает, улыбается в колени. Минхо смущён. Потому что не ожидал таких слов от себя. Думал, что скажет меньше. Скажет не так тихо и не так- Ох, нежно? Для друга не жалко нежности, не жалко касаний и времени. Не жалко ничего. Минхо не придавал значения тому, что именно значат для него встречи с демоном. Джисоном. Его замечательной черепашкой.              Друг. А друга так гладят? Так долго и ласково, огибая мягкостью уши и заползая мурашками к шее. А друг точно бы водил линии на его голых икрах, под колени. К бёдрам. Завороженно и скромно, словно есть подтекст, заставляющий стесняться.              Они точно — друзья?              Джисон продолжает ходить к нему человеком. К нему в лавку. Домой. На утреннюю рыбалку присаживается и готовится подцеплять сеткой улов. Тот священник продолжает проклинать и поливать берега, на которые выходит ёкай, святой водой. Продолжает клеить обереги, обжигающие тело демона.              Ожоги. Грустные глаза. Думающие словно. Минхо замечает перемены, замечает то, как его рыбка всё смелей ходит с ним под боком по городу. Как без него приходит в лавку даже при свете дня.              Меняется. Но то, что его травят — пугает.              Ёкаи не просят.       Джисон не просил помочь.              Пока листья не опали к их ногам желто-красным. Пока ветер не задул холодным порывом. Пока дожди не начали топить дороги, Джисон не просил.              — Минхо.              — М?              — Мне нужна твоя помощь, — Джисон смотрел на него чистыми глазами, уверенными и решившими всё для себя. Укутанный в шарф и с резиновыми сапогами. На привычной рутине рыбалки. В мокрой и сырой земле, с разведенным костром для согревания.              — Конечно.              У Минхо нет собственных сил, но есть друг. Чан. Работающий в полиции. Страж порядка и тот, кто сможет наказать по справедливости. У Минхо есть сила попросить о помощи. Он слаб для того, чтобы справится одному. И это не плохо.              Совсем нет.              Он не один. И в этом сила.              Священник прячется сначала, не выходит на контакт. Пытается откупиться то росказнями о злодеяниях ёкая, то деньгами. Священник — не чист. За дела прошлые и нынешние — на суд. Чан строг и следует закону, что гласит о неприкосновенности частной территории. О том, что уклонение от налогов — карается лишением свободы.              Джисон возвращается в свою настоящую форму окончательно. Всё та же зелёная кожа, панцирь. Прудик на макушке. Это — ёкай. И Минхо радостно видеть его силу и счас- Почему нет улыбки? Джисон превращается в черепашку и просит носить его с собой. Остаётся таким и молчит-молчит-молчит.              Теряется в карманах, уменьшаясь до крохи. Ест не так много своей любимой нутеллы. Джисон не говорит с ним о своём состоянии, засыпая в ладонях. На животе. У шеи. Засыпая близко к щекам.              Джисон не отлипает от него до первого снега. До снежинок у носа, до дыма растопленной печки. Одним утром, он приходит к нему, — что странно, засыпали же вместе — стоит и смотрит.              — Чего мёрзнешь, заходи, — Минхо трёт заспанные глаза, которые клюет холод.              Перед дверью есть ступеньки, а перед ними — запорошенная снегом дорожка. Джисон сейчас — ёкай. Он в панцире и с голой зелёной кожей.              Джисон — опускается на колени.              Минхо промаргивается, босиком проскальзывая по ступенькам, лишь бы успеть поймать воду из маленького прудика. В ладони растворяется рыбка и листья кувшинок.              Снег тает под коленями демона.              — Спасибо, Минхо.              Демон проливает свою силу. С него стекает водой его образ. Стекает, оставляя человека. Того, кто смотрит наконец счастливыми глазами.              — Спасибо.              — Пойдём скорее домой, моя рыбка, — Минхо берёт за руки раздетого и начинающего замерзать Джисона. И закутав того в плед и одежду, обнимает. Душит в руках, потому что дурной так пугать. Господи, как же он испугался.              Так крепко сжал, что испугался снова. Не больно ли?              — Я сильный, Минхо. Всё хорошо, всё выдержу, — бывший ёкай убирает прядки волос, чтобы видеть яснее его лицо. Касается согревшимся носом щеки и щекочет. Тихой и нежной щекоткой, дыханием.              Минхо поймал своё счастье на крючок старой удочки? Или это счастье клюнуло на его желание быть для кого-то любимым?                     

тридцать лет спустя.

      

      — Проснись, моя рыбка, давай! Просыпайся, вредная. Джисо-он, ты вчера молил меня разбудить к рассвету, и что? — Минхо слышит лишь недовольные журчания-бурчания. Что ж, время тяжёлой артиллерии. Он распахивает одеяло, отдергивает футболку кверху и прислоняется губами к животу.              Слюнево-громкое — б-ррр. Щёки дуются, воздух горячит нежную и слегка сморщенную кожу.              — МИНХО.              С визгами и скрипами, Джисон всё же встаёт. Трещит коленями, спиной. Даже в таком возрасте он любит поспать подольше. Хотя времени ему организмом дается всё меньше.              Собрались, одевшись потеплее в кофты и длинные штаны, несмотря на обещанные плюс двадцать девять. Всё тяжелее согреться просто солнцем. Зато цветы кувшинок у ступенек дома чувствуют себя прекрасно.              Джисон захотел встретить рассвет. Без рыбалки, без пикника. Только его супруг, он и восход солнца. У озера, на том самом месте, которое давно стало их личным. Вытоптанным у берега, с поставленной самодельной скамейкой и более густым лесом вокруг.              — Спасибо, — благодарность. Джисон укладывает свою голову ему на плечо. — Рассвет чудесный.              — Чудесен, как и ты, — целует свою любимую макушку, которая до сих пор пахнет свежестью и пресной водой тёплого озера.