Хуа Се

      У Се Ляня прекрасные отношения с матерью. С его чудесной, любящей, всегда понимающей, чуткой и отправляющей открытки с пожеланиями хорошего дня в мессенджере ему и мужу матерью. Их отношения всегда были такими, а не просто улучшились на фоне, после, вопреки, благодаря, назло тому, что они пережили. Возможно, до конца не выбравшись, а правда, просто пережив.       Как и все хорошие матери, она никогда не отказывала своему чаду в играх, даже если сильно уставала, когда Лянь-Лянь был маленьким. Быстро натягивала искреннюю улыбку и внимательно слушала самый витиеватый рассказ о том, какие несчастья свалились на бедную принцессу, охраняемую и запертую в большущем замке злого дракона, которого только эта принцесса видит хорошим и добрым, потому что принцесса боялась, что таилось за высокими башнями. И замок был большой и пустой-пустой! Лянь-Лянь даже смело хвалился, что не плакал, когда кто-то — его собственное воображение — пытался на замок напасть и разрушить, хотя он только его отстроил! И потому что дракон правда был классным и «во-о-от насто-о-лько» крутым! Хотя честно, сам Лянь-Лянь его немного побаивался. Принцесса была хорошая и тоже классная — её Лянь-Лянь нисколечко не боялся! Потому что она любила хорошие вещи! И она завела себе котёнка! Много-много играла с ним, даже когда её кусал дракон! Но дракон её кусал не потому, что он плохой и злой, а потому, что он добрый — так Лянь-Ляню по секрету рассказала принцесса! И если очень постараться, он обязательно превратится в настоящего-пренастоящего принца! Стоит только принцессе и котёнку постараться, придумать настоящее-пренастоящее волшебное заклинание, и тогда…       Мама всегда покупала ему что-то вкусное, даже когда Лянь-Лянь не просил. Вообще, он редко что-либо просил. Был паинькой и загляденьем, никогда не устраивал истерик в магазинах из-за шоколадок или нового разрекламированного вкуса карамелек. «Хороший ребёнок! Лапушка, никаких хлопот с ним!» — так или иначе всегда приятно, когда тебя хвалят, называют хорошим, гладят по макушке и балуют так, будто ты и правда можешь на секунду решить, что являешься центром чьего-то мира.       Даже подростком Се Лянь никогда не прогуливал, но всё так же был сердобольным и отзывчивым к другим. Даже если эта открытость — прикрыть школьных друзей, прогуливающих физкультуру. В конце концов, они всё равно прогуляют, что бы ни думал и как бы ни поступил сам Се Лянь. Поэтому правильнее было бы уменьшить последствия. Они не пользовались им и не просили подставляться, просто… Се Лянь такой человек. Чьё неумелое враньё вредило ему же сильнее, но утешало острое чувство безучастности во время чужих отработок. На которые ему, в итоге, тоже приходилось ходить, хотя он и не прогулял за всю школу ни одного урока. Но он и не думал никого упрекать, отдраивая и отскрёбывая мыло от школьной доски в качестве наказания и готовясь ещё неделю провести без компьютера.       Но стало проще, когда мама заручилась поддержкой подруги-врача и, усердно посещая родительские собрания, выучила подписи всех родителей близких друзей. И вооружилась целой стопкой липовых больничных листов и объяснительных. Наверное, идеального почерка Се Ляня не хватило для таких манёвров.       Мама всегда знала, когда надо утешить, попросить кухарку приготовить что-то особенное. Например, когда тестирование по профессиональной ориентации в средней школе совсем не выявило в Се Ляне предпринимательской жилки или каких-то наклонностей к менеджменту. Не то что бы он сильно расстроился по этому поводу. Подобное стало для него ясно, когда, получив на один из дней рождений лет в пять игрушечную кассу, ему пришлось научиться искусству натянутой улыбки, грезя о крутом-прекрутом мече, обещанном за отличное поведение полгода назад. Но всё равно жаль, что уготованное место на факультете бизнеса стало бы бесполезным ярмом.       В общем-то, и в секцию ушу именно мама его отдала, когда стало ясно, что больше ни одна ваза в доме не выдержит несдержанного напора круто помахать ногами, изображая замысловатые приёмы. А это было непросто: надо же доказать папе, что это не баловство, а у сына врождённый талант, ему там не отобьют мозги, и ни с какой дурной компанией Се Лянь не свяжется. Наоборот, будет приучаться заниматься делом, дисциплинироваться, покорять высоты на поначалу районных соревнованиях, к которым отец да и потом несколько скептически относился.       Чего только стоили её самоотверженные и нелепые отмазки, когда Се Лянь на свиданиях с дочками партнёров по их семейному делу, выбрав удобную и вежливую паузу, сдержанно улыбался и честно признавался, что ничего с ним не получится. Или убегал, если девушки унаследовали деловую хватку своих родителей и не были согласны сдаваться без боя за лакомый кусочек, толком и не получив ответа, почему их отвергают. Покрывала, перебивала гневные тирады своим: «Дорогой, не надо так строго, Лянь-Лянь ещё не наигрался, не всё сразу, наберись терпения». Успокаивающе держала отца за запястья, когда у него уже ноздри надувались от неподобающего, просто вопиющего неуважения к нему в его же доме. Правда это стоило Се Ляню самого ужасного и неловкого разговора о сексе — точнее, о своей полной незаинтересованности в нём.       Наверное, хорошо, что отец не знал о юношеской асексуальности. Только после пары таких инцидентов устраивал свидания под собственным контролем и контролем приличного вида и достойных манер. Чуть ли не проверял, что Се Лянь за спиной пальцы не скрещивает. А не возил по мужским врачам дорогого наследника. Который, впрочем, дорогой только в перспективе, когда окрепнет, возьмётся за голову, обучится и продолжит семейное дело, а не когда жил «за чужой счёт, в чужом доме».       Хорошо, что он никогда уже не узнает о браке с настолько эксцентричным человеком сомнительного происхождения и воспитания. Разбрасывающим свои эскизы по всей квартире и не чурающимся смахивать редкие слёзы на романтических комедиях. Накупившим себе «распутных» халатов и не очень-то этикетно облизывающим фольгу от молочного пудинга. Человеком, который может устроить себе выходной посреди недели и спать до обеда, не терзаясь ни единой частью души. Человеком, который целует в лоб нерасчёсанного Се Ляня по утрам и крепит на холодильник, как самое ценное сокровище, его случайные и неуклюжие рисунки на полях счетов за электричество или клочках салфеток, попавшихся под руку во время какого-нибудь телефонного звонка.       Интересно, что отца смущало бы больше? Испорченные каракулями документы или то, что Хуа Чэн — мужчина?       Хотя его дома уже нет, поэтому и правил тоже. А в своём доме и на своём холодильнике, по этой логике, Се Лянь мог делать всё что угодно.       И сейчас у Се Ляня тёплые отношения с мамой. Она всегда интересуется, «не обижают ли его на работе», как успехи у Чэн-эра, и построил ли тот уже я-запуталась-какое-по-счёту-А-Лянь-подскажи чудо света. И, конечно, смущает Се Ляня, когда рассказывает Хуа Чэну, каким Лянь-Лянь был непоседливым малышом. А тот только слушает, не даёт перебивать, как Се Лянь визжал, что надо сейчас же поставить в угол и уволить гувернантку за то, что она победила его в солдатиках и посмела разрушить крепость из Lego в одном из «нападений». Видимо, Се Лянь сильно погорячился, когда считал себя не капризным и не избалованным.       Вяжет им вещи из вырвиглазной пряжи. И каждый раз не попадает, делая свитер Се Ляню слишком узким и маленьким, а для Хуа Чэна — коротким. Отмахиваясь, что тот просто вымахал за её отсутствие. Куда ещё-то он мог вымахать?       Один раз даже настойчиво звонила в середине дня, отвлекая Се Ляня от всех дел, чтобы выяснить, кто из них, эм… «за мальчика». В общем, она где-то прочитала или услышала в какой-то передаче, которую одним богам известно, зачем пустили в дневной эфир, что у того, кто, эм, «за девочку» после, кхм, болит поясница. И в тот момент невозмутимо стояла в каком-то людном магазине или рынке, из-за шумной толпы выкрикивая — «А-Лянь, ну что тут такого!» — вопросы в трубку. Се Лянь отчётливо слышал, как на фоне ей расхваливают то ли собачьи, то ли верблюжьи согревающие пояса.       Пришлось — зажмуривая глаза до искр, шепча в прикрытой рукой микрофон и искренне жалея, что родился на свет, — сказать, что этим страдают все, вне зависимости от позиции. Ему одного разговора в четырнадцать лет хватило.       В ожидании ответа администрации на повторную заявку проекта Се Ляню нужно было себя чем-то занять. Конечно, он не признался бы честно, что уже устал слоняться тенью по офису, бегать по мелким — тоже отменяющимся в воздухе — поручениям и заниматься душераздирающим документооборотом, статистикой или редактурой спонсорской колонки их фонда. Писать в потрясающих эпитетах о людях, которые занимаются благотворительностью, потому что в деловой среде подобное считается хорошим вкусом — особенно выматывающе.       Как и не признался бы, что это нисколько не помогало отвлечься от мыслей, что ответ будет тот же: «При повторном разборе приложенной аргументации не было обнаружено ни пользы, ни признаков полезности и приписанного потенциала». Се Лянь раз за разом перечитывал свою же заявку и уже сомневался, как пишутся иероглифы своего же имени. И думал, что и простого отказа он не получит — просто пришлют брошюру «Как поступить в среднюю школу для взрослых» и какую-нибудь открытку с заправки, на которой будет котёнок в блёстках и выгравированная надпись: «Не грусти, всё получится, попробуешь в следующий раз!»       Но он ожил, как оживал не раз, подбадриваемый Хуа Чэном, и взялся за простой проект сбора игрушек в приюты. Мама и в этот раз сильно помогла, быстро заразившись энтузиазмом. Искала по знакомым, уверяла больше, чем было нужно, как важно делать добрые дела, и, конечно, ни секунды не колеблясь прислала огромную коробку из детства единственного сына.       И Се Лянь даже думал, что ему будет жалко отдавать старые игрушки и в нём наконец проснётся детская капризность. Хотя… он удивился, что она их сохранила. По крайней мере, после того, что произошло, волноваться из-за каких-то конструкторов и шлемов воителя на детскую голову… очаровательно, конечно, но и неожиданно.       Они с Хуа Чэном еле дотащили коробку с почты. Ну как, тащил Хуа Чэн и, как только Се Лянь отворачивался, переставал делать вид, что ему совсем не тяжело и как-то даже удивлённо хмурился. А сразу после ретировался готовить ужин, правда больше — разминать руки, пока Се Лянь разбирал коробку.       Так что, да. У Се Ляня действительно превосходные отношения с матерью. Такие, что если бы у него была возможность считать, что ему недостаточно ласковых обращений и внимания, это бы компенсировала одна она.       Прекрасные и внимательные, потому что некоторые игрушки мама подписала небольшими бирками: «Это даже не думай отдавать! Ты был таким крохой!» Чуткие и заботливые все триста шестьдесят четыре дня в году.       Потому что в один день они с Хуа Чэном получили посылку, в которой наибольший вес — его школьные грамоты, старые кубки и медали. Фотография со вручения на одном из последних и особенно важных соревнований по ушу. Он улыбается во всё лицо, мама похлопывает его по плечу, а рука отца строго лежит на лопатках, чтобы Се Лянь держал спину прямо. И подпись: «Мы с папой так тобой гордились».       Гордились. Гордились.       Как он говорил? У него не получится облажаться? Если Се Лянь сейчас ей позвонил бы, она бы сказала что-то вроде: «Так жаль, вы оба такие упрямцы»?       Он столько старался тогда, чтобы быть замеченным, чтобы доказать, что необязательно следовать тому же пути, чтобы чего-то стоить. Пытался продолжать дело, когда отец уже не смог, но в итоге… и потом… «Не имеет общественной ценности»… — Гэгэ, я сделал соус к пасте, ты хочешь с курицей или кревет… — Хуа Чэн хотел было кокетливо опереться о косяк и в слишком игривом настроении закусить лопатку. Но вид глубоко задумавшегося мужа с застывшими руками над коробкой заставил его почти споткнуться. — Что случилось?       Се Лянь быстро собрался, принимая самую непринуждённую позу. — Ничего-ничего, мелочи, не беспокойся. Просто я увлёкся. Эта история так нравилась мне в детстве. Здесь есть добрый принц, который попал в беду, а потом…       Хуа Чэн аккуратно сел рядом и перевернул детскую энциклопедию о динозаврах в его руках. — Правда?       Когда-нибудь у Се Ляня обязательно получится что-то от него скрыть. — Ох, ладно. Сам посмотри.       Наверное, было глупо считать, что Хуа Чэн мог не заметить, как гэгэ обложился всей этой золотой и блестящей дребеденью, сулящей ему когда-то невозможные успехи… Но это правда, Сань Лан заметил только внезапно чем-то расстроенного мужа. — И что ты думаешь по этому поводу?       Много всего на самом деле. В основном же, он хотел только отвлечься на приятные поглаживания по спине и массирующие движения по загривку, но не получалось. — Все эти награды… В итоге же я так ничего и не… — Он сглотнул поступивший ком к горлу. Столько времени прошло с тех пор, как ему стало не до ушу. Его даже тренером, скорее всего, сейчас не взяли бы. — А вдруг отец был прав, и я правда никогда бы не стал кем-то?.. — Хм, так гэгэ хочет новых наград?       Хуа Чэн быстро перекатился до своей тумбочки и завозился, что-то ища. — Не в этом дело… — В руках Сань Лана — несколько листов наклеек в форме звёздочек. Се Лянь озадачено моргнул. Не потому, что ожидал самую предсказуемую тираду о том, какой он замечательный, а просто… зачем это? — Что это? — Просто наклейки. Сейчас у меня нет чего-то получше. Можем устроить вечер наград. Гэгэ будет стараться меня впечатлить, и, если у тебя выйдет, получишь наклейку. Как тебе? — Сань Лан, откуда они у тебя?       Он усмехнулся, лениво откинувшись на подушки и изобразив самую отрешённую задумчивость. — Хм, есть два варианта. Либо я, как девочка-подросток, решил помечать понравившиеся эскизы звёздочками и у меня целый ящик розовой канцелярии. Либо хранил на какой-то такой случай. Как думаешь, какой верный?       Се Лянь слабо улыбнулся. — Зная тебя, думаю, оба варианта правильные. — Верно! — Хуа Чэн аж подпрыгнул на кровати, от чего Се Лянь вздрогнул. На его лбу теперь красовалась наклейка. — Первую звезду конкурсант Се Лянь получает за свою проницательность. — Конкурсант шире улыбнулся, едва сдержав смешок: почему-то ему не показалось, что Хуа Чэн поддавался. Наклейка приземлилась на щеку. — И вторая за самую очаровательную улыбку, наконец, осветившую самое очаровательное лицо. — А-Чэн, ты предвзят, так соревнования не прохо… — А это… — С самым строгим и оскорблённым лицом по отношению к Се Ляню, Хуа Чэн отлепил от щеки звёздочку. — …за подрыв авторитета и сомнения в компетентности жюри. — Хорошо-хорошо, не буду, я понял. — То-то же. Тогда продолжим? — Он сделал паузу, чтобы гэгэ действительно подумал, как ему эта игра и не перешёл ли Сань Лан грань, относясь так несерьёзно. Или неправильно поняв, какая помощь от него была бы приятна. Се Лянь кивнул. — Отлично! Тогда гэгэ должен помочь мне с готовкой!       С мыслями, что теперь-то он ни за что не получит наклейку, Се Лянь встал и покорно отправился на кухню.       Хуа Чэн чуть отстал и присвистнул. — У-у, какой вид… — Се Лянь почувствовал легкий шлепок по ягодицам и слишком уж долгое прикосновение для просто наклеивания. — Он точно тянет на две звёздочки. — Сань Лан, что ты… — Вау. Гэгэ, ты прав, — сказал Хуа Чэн, приклеившись взглядом к лицу гэгэ, когда тот недоумевающе развернулся, — этот вид ещё лучше и тянет на целые четыре звёздочки.       И все четыре звёздочки оказались на лбу. — Ты просто… — Увидев, лёгкий дымок над сковородой с зажаркой из томатов, Се Лянь быстро отвлёкся, уменьшив огонь и помешав быстро выуженной лопаткой. — Фух, сейчас бы сгорели.       Звёздочка на ладони не заставила себя долго ждать. — За самоотверженность, в данном случае проявленную в спасении ужина. — Лёгкий поцелуй в висок и обнимающие талию руки тоже не заставили себя долго ждать. — Так курица или креветки? — Хм, давай курицу.       Хуа Чэн обхватил сильнее, слегка покачавшись. Будто именно ему сейчас угождали. А не Се Ляню с новой наклейкой на запястье. — Прекрасно! В этот раз награда вручается за безупречный вкус. — Ох, Сань Лан, какой же ты… — М? — Хуа Чэн, положил голову на плечо и уже было потянулся, чтобы открепить одну наклейку. — Славный! Я хотел сказать: славный. — На секунду Хуа Чэн победно прищурился, и его лицо приобрело наигранную озадаченность. — Это не подкуп жюри! Я правда так думаю!       И снова звёздочка, но в этот раз на шее. Хуа Чэн не забыл аккуратно пробежаться только кончиками пальцев по ней, вызывая дрожь, подкрепляемую голосом около уха. — Говорю же, безупречный вкус.       Хуа Чэн отлип и как ни в чём не бывало потянулся к пасте в коробке, чтобы закинуть её в уже давно кипящую воду. Се Лянь же добавил сливки в сковородку.       От силы минут за семь Хуа Чэн нашёл больше десятка поводов для звёздочки с такими безупречными формулировками.       «За отвагу и выносливость», когда Се Лянь попробовал слишком горячий соус.       «За щедрое и заботливое сердце», когда дал попробовать уже Хуа Чэну, предварительно подув на ложку.       «За душевное равновесие и спокойствие», когда вода из-под крышки стала убегать и вся плита шипела, а Се Лянь нисколько этому не возмутился.       «За чуткость и ответственность перед другими», когда Се Лянь прослушал восторженное голосовое Ши Цинсюаня о чём-то не на увеличенной скорости…       Конечно, он понимал, что хочет сказать Сань Лан. Мысли о том, что он ничего не стоит… сами ничего не стоят. Его всё равно и всегда любят и ценят. Се Лянь и сам говорил какие-то такие вещи, когда была его очередь утешать: ему ли не понимать. Но всё же… хоть и приятно быть обклеенным таким количеством звёздочек, это не совсем то, чем можно действительно гордиться. — Сань Лан, это очень мило, но ты не можешь давать мне звёздочки буквально за всё.       Вместо ответа он услышал какое-то пыхтение. — Прости, я просто подумал, будет хорошо сделать ещё и салат с вяленными помидорами, но… — Пыхтение было попыткой открыть туго законсервированную банку. — Как видишь, у меня не особенно получается.       Се Лянь подошёл к нему и легко открутил крышку с характерным звуком. — Вау, гэгэ такой сильный. Не думал заниматься профессионально? — Ты придуриваешься, — Се Лянь скрестил руки на груди.       «За пытливый ум и критическое мышление» — новая наклейка нашла место под ключичной впадинкой, совсем рядом с наклейкой за неординарные физические способности.       В этот раз Сань Лан не стал «отменять достижения» за сомнения в себе, а поставил локоть на стол для очевидного «кухонного состязания в армреслинге». Без особых усилий Се Лянь опрокинул его руку, крепко прижав к столешнице. — Точно придуриваешься.       Почему-то наклейки стали жечь, и Се Ляню захотелось поскорее их снять. Хуа Чэн глубоко вздохнул, выключил все конфорки и снова обнял, но на этот раз не со спины. Ему ничего не мешало как и раньше поддразнивать, но, может быть… это один из способов дать возможность разобраться с эмоциями самому. Чтобы Се Лянь не видел, но явно ощущал присутствие. — Ты знаешь, что нет. Мы соревновались раньше, и самый-пресамый сильный-пресильный гэгэ всегда меня побеждал. — Мурлыкающий тон и лёгкий щипок крепкого предплечья не сработал, Се Лянь лишь фыркнул. — Ладно, я просто хочу сказать, что, если захочешь, ты можешь что угодно. Ты же знаешь, что я честно так считаю, хоть и не хочешь сейчас в этом убеждаться. — Се Лянь хотел было что-то сказать, но его прервали. — Тц, я не договорил. Это нормально, и я не обижаюсь, если что. Может быть, мне даже нравится, что гэгэ бывает таким строптивым со своим Сань Ланом. — В этот раз ему не хотели ничего говорить, только ударили по спине. — Эй, это вообще-то тоже было серьёзно. Но хорошо, вот теперь слушай внимательно. Ничего, что с тобой случилось, не конец света. Уж точно не теперь. Я знаю, что ты и сам так думаешь обычно, просто сегодня было не самое приятное воспоминание. Это нормально, бывает. И ты, и мы справимся. Но главное: почему ты так думаешь обычно? — Хуа Чэн улыбнулся простому и заинтересованному «почему» где-то у себя на груди, а не пререканиям. Он подбадривающе погладил по голове. — Правильно, потому что ты действительно сильный. Умеешь не унывать и смело идти вперёд, чего бы тебе это ни стоило. Я только хочу, чтобы ты сам разобрался, ради чего хочешь идти вперёд, а не подстраивался под то, как кто-то там тебя видит. Кстати, даже если этим страшным кем-то окажусь я. — Хуа Чэн сделал драматичную паузу, уткнувшись носом в макушку и продолжил говорить куда-то в волосы: — Вообще-то, вот сейчас было лучшее время, чтобы меня ударить.       Его только крепче стиснули и аккуратно повернулись, прижимаясь щекой, чтобы не содрать ни одной наклейки. — Спасибо, ты прав. Я просто расстроился и сразу накрутил себе всего на свете. — Се Лянь потупил взгляд, вырисовывая только ему ведомые узоры у Хуа Чэна на спине. — И что… за это мне не полагается звёздочка?       Хуа Чэн хохотнул, глянув на листы с уже пустыми ячейками. — Упс, они закончились. Тебе придётся поверить мне на слово. Если только… — Его руки опустились ниже. Сначала медленно огладили талию, а потом и ещё ниже, чтобы содрать наклейки с ягодиц, подцепить домашнюю футболку и наклеить уже на оголённую поясницу с теми же медленными и выверенными движениями. — …победитель не хочет настоящей церемонии награждения. Такой, знаешь, фееричной. До звёзд перед глазами.       Се Лянь слегка отстранился, чтобы посмотреть бесстыднику в лицо. Но больше — чтобы прижать к столу и уже самому ухватиться за интересные места. — Ты! Ты! — Дурак. Конечно. Ведь… — Хуа Чэн тыкнул сначала в одну звёздочку на щеке. Движение выглядело конкретным. — …я рядом с самым очаровательным… — Потом такой же определённый тычок в наклейку на лбу. — …и умным человеком в мире.       Се Лянь сокрушённо промычал ему куда-то в район ключицы, прежде чем поцеловать.