Весенняя паутина

Они не думают о таком, потому что не время, потому что им нет дела. Может, кругом и весна, может, тела тоже начинают расцветать и бурлить, как свежие ручьи, но этому ещё не время. Они ещё сами по себе, сами на себе, и вокруг оглядываться не получается. Они ещё не осознают, что им нужен кто-то ещё. Друзей и семьи достаточно, пусть и хочется всё дальше и всё больше сбегать из дома, поддаваясь чему-то неясному, что затягивало разум бурным потоком. Ну, потому что было что-то новое, что-то другое в том, чтобы слоняться по улицам от утра и почти до самого рассвета. Кричать компанией, ссориться, бегать по крышам, о чём-то разговаривать и бесцельно ходить куда-то дальше. Было что-то в каждом из этого времени — и днём, и вечером, и ночью. Но под вечер это будоражило особенно, а когда становилось темно и можно было скрываться в темноте, в груди и в голове стучало как-то особенно. И всё это как-то затягивает, тянется, перемешивается, и все в этом тонут. Тонут в очередной темноте ночи, потеряв друг друга под луной в парке. Просто темнота и лишь небо над головой, где-то вдалеке кто-то с фонарём кричит, смеётся громко, но там не все — что-то подсказывает, что остальные из компании тоже теряются где-то в темноте, в дорожках и кустах парка. И они двое тоже теряются, только в отличии от остальных — Мицки можно найти, когда золотые глаза светятся, как у волка или кошки, но они прячутся, судорожно хихикая, пока рядом рыскает кто-то, кто их ищет. Ну, а почему бы не поиграть в прятки ночью? Это ведь тоже так будоражит. И то что они прижимаются друг к другу, и так близко, что дыхание влажное, и глаза светятся. И всё так бурлит внутри, так подрывает, как и желание слоняться всё дальше. Даже больше. И сердце заходится, как ненормальное в груди. А ещё он такой тёплый… и Боруто, и Мицки — они оба тёплые. Рядом, так близко. Это происходит — неясно как, но они прижимаются друг к другу губами и загнанно замирают, прекращая дышать. Горячо и трясёт внутри. Так стучит сердце, так всё сжимается, что языки как-то сами сталкиваются. Это влажно, горячо и… нелепо, но так нужно. И они прижимаются друг к другу, обнимают, с каждой минутой становясь более уверенными, и, кажется, целуются хорошо. Во всяком случае, им хорошо. Плевать, что они чавкают и тяжело дышат, словно то и дело тонут, что бессмысленно елозят языками друг по другу, не понимая что делать. Зато горячо. Зато в штанах тепло и твёрдо. И они продолжают заполошно целоваться, то и дело сбиваясь, ведя себя как какие-то идиоты и извращенцы, и запускают руки в штаны. Каждый в свои, и ещё так странно и тоже нелепо задевают друг друга руками, и рукава с подолом одежд путаются между ними, но они целуются и дрочат себе. Резко, рвано, бездумно. Потому что вот теперь — всё правильно. Вот к чему было это всё бурление, вот зачем бродить по деревне до ночи и ночью. Вот зачем кричать и бегать, вот зачем вообще ночами и днями, что-то неясное крутило в голове. Чтобы неловко, бездумно и нелепо целоваться ночью в кустах, дроча с кем-то в пару. Это происходит быстро и неловко, они кончают, сжимая зубы и немного неприятно, неудобно прижимаясь друг к другу. Но это кажется великим и приятно разливается по телу, хотя быстро угасает, потому что вокруг что-то есть. Это не дрочка дома в кровати, здесь парк и голоса друзей где-то вдалеке. Друзей, что тоже рыщут по кустам. И они оба, быстро получив оргазм, так же нервно заправляются, вытирая руки так, чтобы не было видно ничего на одежде, приводят себя в порядок и нервно идут к свету, делая вид, что ничего не было. Только вот оно было и нервно, возбуждённо подрагивает внутри. Они вздрагивают, замирают, и сердце сбивается, когда случайно они — то смотрят друг на друга, то касаются. Кажется, это такая большая тайна, кажется, вокруг все могли бы узнать, кажется, все остальные… тоже такое делают — все взбудоражены, помятые — но никто не подаёт виду. И они тоже. Только лишь возбуждённо подрагивают, сталкиваясь взглядами или касаясь. Это не отпускает, это будоражит и завлекает. Это нечто особенное, особенная тайная, особенные ощущения. И ночью хочется ещё, ведь всё вокруг такое странное, такое бурное, так и кричит об этом. И когда, почти под рассвет, они расходятся по домам, уставшие, но с тоской, что ночь не может продолжаться, Мицки с Боруто задевают друг друга локтями, руками и идут к Мицки домой. У него пусто, мрак, и лишь светлеющее небо хоть как-то освещает комнату, но до восхода ещё долго. И в квартире они снова обнимаются, целуются, потому что это манит, трепещет внутри, будоражит, словно в ране ковыряться. И хочется ещё — в этом ведь смысл всего, для этого ночи и дни на улице. Для этого весна и всё, что происходило. И они мокро, неуклюже целуются на кровати, сидя друг перед другом, и в мраке комнаты касаются друг друга. Всё подталкивает к этому, всё завораживает и так же бурлит, закручивая голову. И это совсем не то же, что самому себя касаться. Потому руки дрожат, потому всего пару движений и Боруто кончает, забрызгивая кимоно Мицки, а Мицки нужно всего лишь ещё пару движений, чтобы так же запачкать футболку Боруто. Это неожиданно и непривычно, и совсем не то, когда ты один, и они продолжают целоваться, пока устало и довольно не заваливаются в кровать спать, кое-как заправив члены в одежду. Но это всё особенное. Утром, правда, Боруто сбегает из квартиры, нервно и смущённо. И они не говорят. Но в обед снова встречаются все вместе, чтобы также завороженно бродить по деревне, и они друг на друга смотрят, ощущая дрожь внутри, как что-то закручивается, как горят лица. Это особенное, загадочное, но при этом такое настоящее и чёткое. И они снова сбегают, прячась за поворотом, в переулке, где какие-то чёрные входы. И так же внутри всё дрожит, и глаза, и лица — близко. Всё особенно, и это ощущается самым крепким. — Давай встречаться. — Шепчет Боруто так, будто горло сжато и говорить нормально он не может. А Мицки так же скованно кивает. Они ощущают много, на них наваливаются все эти чувства, весь этот расцвет весны, все ощущения, её таинство и смысл, что они не могут взять всё под контроль. И только снова неуклюже и мокро целуются, скрываясь в переулке.