Скрытые лица и Открытые сердца

      Питер шёл домой, уставший до предела. Его ноги еле двигались, а мысли путались в голове. Слишком много всего случилось за последние сутки — бессонная ночь, экзамен, работа в Бьюгл. Он просто хотел добраться до своей квартиры и вырубиться на пару часов. И вот, когда он уже почти дошёл до своего района, его остановил голос. — Эй, парень, живее, давай кошелёк!       Питер даже не сразу понял, что обращаются к нему. Он поднял глаза, заметив грабителя, стоящего прямо перед ним. Мужчина с угрожающим выражением на лице и с пистолетом в руке. — Нет.       Грабитель прищурился, как будто не поверив своим ушам. — Чего? — Нет. — Питер снова произнёс это слово, будто отказывает упрямому ребёнку.       Грабитель нахмурился, сжав челюсть, и резко поднял руку с пистолетом. Дуло холодно и бездушно уставилось прямо в лоб «жертвы», будто сама смерть встала перед ним, оценивая, стоит ли тратить пулю. На лице нападавшего читалось решимость и страх вперемешку.       Но Питер даже не моргнул.       В одно мгновение, с точностью, доведённой до автоматизма, он вывернул запястье в сторону ближайшей стены, нарушая равновесие противника. Его пальцы сомкнулись на руке злоумышленника с такой стальной хваткой, что суставы того жалобно затрещали. Мужчина зашипел от боли, попытался вырваться, но безуспешно — Бенжамин держал его, словно капкан. Сдавленный стон вырвался из его горла, когда давление усилилось. Пистолет с глухим стуком упал на потрескавшийся асфальт, покатившись к бордюру. — Ай! Отпусти, урод!       Питер хмуро свёл густые брови, чувствуя, как усталость медленно, но неотвратимо расползается по телу всё больше. Веки налились тяжестью, грозя вот-вот сомкнуться и утянуть его в вязкий, непробудный сон. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько вымотанным — словно каждая клетка тела просила пощады. — Слушай… Я не спал больше суток. Ты правда думаешь, что можешь испортить мне день?       Хватка стальной петлёй впилась в суставы. Грабитель прошипел сквозь стиснутые зубы, дёрнулся, тщетно пытаясь вырваться.       И тут раздался голос — чужой, неожиданный, с лёгкой насмешкой в интонации, будто происходящее было не больше чем комедия для одного зрителя. — Оу, пацан, мне нравится твой стиль.       Питер посмотрел на источник неожиданного звука. Позади стоял человек в красном костюме. Питер немного растерялся. Глаза забегали по всему периметру, проверяя, не смотрит ещё кто. — Ты вообще кто? — А ты? – ответил Дэдпул, наклонив голову набок, что выдавало его интерес.       Они стояли молча, изучая друг друга. Питер немного нахмурился, пытаясь понять, что происходит, но в голове было слишком много мыслей. Кто этот человек? Почему именно сейчас?       Мужчина выглядел лет на тридцать — высокая, крепко сбитая фигура, широкие плечи, мышцы, явно знающие, что такое работа. Несмотря на расслабленную позу, в его облике сквозило что-то хищное, словно он всегда готов защищаться.       Наконец, третьекурсник вздохнул и, развернувшись, шагнул вперёд.       Грабитель, воспользовавшись моментом, рванул в темные переулок, позабыв про свое оружие.       Питер взмахнул рукой — то ли с облегчением, то ли с досадой. От взмаха подул приятный, прохладный ветерок. — Ладно. Мне уже пора. Береги себя… или не береги, как хочешь.       Дэдпул хмыкнул, глядя ему вслед. — О, а я уже думал, ты мне номер оставишь.       Оставив мужчину без остроумного ответа, он ускорил шаг. То ли опасаясь новой встречи с грабителем, то ли не желая, чтобы этот двойник Сорвиголовы вдруг решил за ним последовать. Неожиданная встреча зацепила его. Может, пока не поздно, стоит проследить за ним?       Питер в спешке возился с замком своей съёмной квартиры, чувствуя нарастающее беспокойство. Он ведь не умрёт без сна… правда?       Поэтому стоило потратить время на поиски этого типа. Он выглядел подозрительно: катаны за спиной, пистолеты на поясе, ножи, разбросанные по всему костюму. У Питера не оставалось сомнений — кто угодно, но точно не герой.       Переодевшись в костюм Человека-Паука, студент осматривал знакомую улицу, обнажившую все свои привычные признаки: потрескавшиеся стены старых многоэтажек, переполненные мусорные баки. Всё было как обычно. Питер вздохнул с облегчением, но этот момент прервала грубая, хриплая ругань. — Опять ты?! Я ж тебе сказал - проваливай, уродина в трико!       Герой замер, переводя взгляд на бездомного, сидящего рядом с кучей коробок и грязных покрывал. Он явно был пьян, его взгляд тусклый, и даже если бы он пытался встать, вряд ли это получилось. — Эм… Простите? — произнёс Питер, чувствуя себя неловко. Он подозревал, что эта ситуация как-то сложится не так, как обычно. — Не прикидывайся, жирная задница! Я тебя узнаю! Опять пришёл сюда пинать мои коробки?! Ну так вали отсюда, акробат хренов! — бездомный вновь начал кричать, и Питер невольно сделал шаг назад, подняв руки в жесте мира. — Погодите-погодите! Вы меня с кем-то путаете! — попытался объясниться Питер, но его слова только усиливали недовольство собеседника.       Бездомный, прищурив глаза, щёлкает пальцами, явно пытаясь разобраться в происходящем. — Ага, конечно! В прошлый раз ты тоже так говорил, а потом сожрал мой хот-дог! Я тебе говорил, это было единственное, что я мог бы съесть за день! — Его голос звучал с такой обидой, что Паркер невольно почувствовал укол совести, хотя сам не помнил ничего похожего. — Что? Я ничего не ел, клянусь! — герой вновь попытался оправдаться, но его слова только усугубляли ситуацию.       Бездомный с яростью грозит ему пальцем. — Да ты же в том же дурацком красном костюме! Ты думаешь, я не вижу?!       Паркер буквально ощущал, как его терпение срывается, но он сдержался. — Ладно-ладно, давайте разберёмся. Если не я, то кто?       Бездомный фыркает и с презрением сплёвывает на землю. — Ещё спрашивает! Этот псих, который вечно орёт сам с собой! Он тут ошивался, а теперь ты! Да чтоб вас обоих! — его голос полон раздражения, но Паук зацепился за одно слово. — Этот псих… Он был здесь недавно? — Питер напрягается, внимание мгновенно переключается на слова бездомного. Неужели это был он?       Старик махнул рукой, как будто эта тема ему давно надоела. — Да. Ушёл минут десять назад. Поплёлся вон в ту сторону! — Он указал на лестницу пожарного выхода, ведущую на крышу. Внимательно следивши за его жестом, не сводя глаз с указанного пути.       Питер кивнул, чувствуя, как его волнение нарастает. — Спасибо. И… эээ… удачи с хот-догами. — сказал он, стараясь как-то смягчить атмосферу, но уже не был уверен, что слова помогут.       Бездомный только что-то буркнул себе под нос, а Питер, не теряя времени, взмыл вверх, направляясь в сторону крыши, по указанном пути. *       Уейд наверное делал это миллионы раз. Но чаще всего из пистолета, в душном доме, где стены сдавливают его, где свежий воздух не сводил его с ума. А теперь... он здесь, на чужом доме. Под открытым небом, ещё и чувствует каждую крупицу грязи.       Он готов ощущать грязь на коже, хотя он недавно мылся. Готов к голоду и жажде, которые будет долго игнорировать. Даже готов к слабости, будто его выжали, как мокрую тряпку. Тольки бы не слышать, не видеть, не чувстувать самого себя.       Тошнит от всего. Маска, костюм, катаны. Все это – жалкие напоминание о том, кем он является.       Маска... Она вросла в его кожу. Если снять её, он останется без своего уродливого лица. Костюм бы с радостью выкинул, чтобы никогда больше не надевать. Катаны мог продать или оставить на улице. Может, какой ребёнок отрежет себе нос? А вот патроны – в голову.       Только бы не здесь. Это тот самый момент, когда ты понимаешь, что тебе не важно, как уйти. Просто исчезнуть, умереть, больше не существовать. Выбирайте, что душе угодно. Все равно кто-то заберет этот груз, который будет не его. [Белый] - Ладно, ты же понимаешь, что это глупо? [Жёлтый) - Ага! Давай лучше выпьем! О, а может, позвоним той красотке из бара? Ну, ты помнишь, которая... [Белый] - Замолчи. Уэйд, серьёзно. Ты же не думаешь, что это поможет? [Жёлтый] - Конечно поможет! На пару минут! А потом снова здравствуй, боль, страдания и поход в магазин за новыми гранатами.       Дэдпул моргает. Голова пульсирует, словно кто-то пытается вскрыть её консервным ножом. [Белый] - Тебе нужно хотя бы вымыть посуду перед этим. Ну, будь человеком. [Жёлтый] - Да к чёрту посуду! О, а если прыгнуть красиво? Может, сделаем сальто? Ну, чтоб люди запомнили нас как классного парня! [Белый] - Да-да, как вон ту тварищу, которая на спор гвозди глотала. Отличное наследие.       Дэдпул закатывает глаза и потирает виски. – Заткнитесь... [Белый] - Тогда спрыгивай, раз решил.       Он замирает. [Жёлтый] - Я не хочу умирать, бро... Ты не думал, что нас это тоже касается? Как маленькое землетрясение в голове... Только каждый раз хуже.       Руки дёргаются. Чувство злости, бессилия, тяжести в груди. – Вы мне не поможете... Вы просто... [Белый] - Мы просто часть тебя, дебил. [Жёлтый] - Поэтому и не хотим снова в эту мясорубку!       Внезапно все голоса стихают, они уже поняли что отговорки не помогут. Только ветер шумит в ушах. Дэдпул резко шагает вперёд. – Бля...       Он тяжело дышит. Это не страх. Просто усталость.       Дэдпул стремительно приближается к краю. Его шаги — быстрые, уверенные, почти механические. На этот раз инстинкты не пытаются его удержать. Они тоже сдались.       Его нога срывается в пустоту, и в тот же миг высота захлёстывает всё тело, обволакивая ледяным безмолвным приветом. От этого холода по коже пробегают мурашки.       Но меньше всего он ожидал, что кто-то действительно поймает его. Ощущение было сродни удару под дых — резкая остановка выбила весь воздух из лёгких, оставив лишь глухое, болезненное удивление. Мир вокруг на мгновение сузился до одной точки — хватки, которая не позволила ему проскользнуть дальше. Едва начав падение, он тут же был дёрнут назад, словно судьба передумала отпускать его в последний момент. Что-то врезается ему в корпус, не просто удерживает, а с силой впивается в рёбра, сдавливая так, что лёгкие отказываются работать. Будто в него вчепился тигр, только вместо пушистой шерсти - плотная ткань, натянутая на крепкие мышцы. Это не человеческие руки, слишком сильные, слишком быстрые. Его не просто поймали, его перехватили, остановив падение так резко, что вся боль сконцентрировалась в одной точке.       Свет, который он, возможно, уже начинал представлять в конце туннеля, так и остался миражом, несбыточным обещанием, отнятым прежде, чем он успел к нему прикоснуться.       Тело протестует, мозг лихорадочно пытается сообразить, что происходит. Но прежде чем он успевает разобраться, его резко дёргают вверх, врываясь обратно в холодный ночной воздух. [Жёлтый] - Нас сам Боженька спас! Я думаю, что мы будем в раю! [Белый] - За какие такие заслуги? Напомни, пожалуйста, когда мы последний раз сделали что-то, что могло бы впечатлить пернатых? [Жёлтый] - Ну... Мы спасли щенка! [Белый] - Ты пнул его через дорогу, потому что думал, что он радиоактивный. [Жёлтый] - Но ведь он выжил! А потом ещё и нашёл свою семью! Значит, в целом, я был прав. [Белый] - Логика уровня «Я сломал окно, значит, я его открыл». [Жёлтый] - Так а чего ты ноешь? Мы же хорошие парни! Чистим улицы от плохишей, дарим людям радость, иногда шутки рассказываем. [Белый] - Да, особенно когда шутки заканчиваются массовым побоищем и взрывами. [Жёлтый] - Эй! В прошлый раз я хотя бы предупредил людей, прежде чем бросить гранату! [Белый] - И что ты сказал? [Жёлтый] - «Поймай, если сможешь!» [Белый] - О да, настоящий святой. Всё, рай открыт, красная дорожка расстелена. [Жёлтый] - Ну хоть к воротам пустят? Может, я успею приударить за какой-нибудь ангелессой! [Белый] - Да-да, конечно. Только сначала они позволят тебе там ошиваться, а потом отправят прямиком в котёл, потому что у нас, как бы, уже бронь. [Жёлтый] - Тогда надо поторговаться! Может, предложим им что-то взамен? [Белый] - Например? [Жёлтый] - Наши несравненные навыки убийцы, потрясающее чувство юмора, прекрасные танцевальные движения… [Белый] - Ладно, танцевальные движения действительно достойны восхищения. Но боюсь, их это не впечатлит. [Жёлтый] - Ну и ладно! В аду хоть тепло! [Белый] - Ага, и вечное страдание прилагается в подарок.       Дэдпул пытается вымолвить хоть слово во внутренней тираде, но прежде, чем он успевает раскрыть рот, его бесцеремонно швыряют на мокрый, холодный бетон. И снова он на этой крыше, словно кто-то нажал кнопку «перемотать назад». Тело ноет в тех местах, где его только что сжимал стальной захват — оставивший после себя тупую боль.       Он не спешит вставать. Просто лежит, уставившись в ночное небо, в его бескрайний, безмятежный простор. Грудь вздымается в судорожных вдохах, как у человека, который слишком долго был под водой. Воздух обжигает лёгкие, напоминая, что он всё ещё не мертв. *       Питер среагировал быстрее, чем успел осознать ситуацию, и теперь, когда падение было сорвано, у него остались лишь вопросы. Он стоял над незнакомцем, чувствуя, как тот тяжело дышит после столь резкой остановки. Теперь этот тип точно никуда не денется. Человек - Паук слишком часто сталкивался с теми, кто стоял на краю, чтобы каждый раз воспринимать это с паникой. Он не был равнодушным — просто знал, что крики и резкие движения тут не помогут.       Резко поднимаясь на ноги, наемник вскипел, — Ну на хрена ты это сделал?! А?! Зачем, чёрт тебя дери?! — его голос звенел, срываясь на крик, а руки размахивали в воздухе, словно он пытался разогнать собственную ярость. Он метался взад-вперёд, будто не знал, кого ударить первым — себя, Паука или саму реальность, которая, как всегда, пошла не по плану. – Ну и псих... Ты вообще в своём уме? — тихо, но напряжённо бросил Питер, отступив на шаг назад. Он не сводил взгляда с мужчины в красно-чёрном костюме, который стоял перед ним, как живое воплощение бедствия — напряжённый, словно пружина. Весь его вид — от раскосых прорезей маски до напряжённых плеч — кричал о буре, что рвётся наружу. — А ты кто вообще, а? — выдохнул Дэдпул, мотая головой, будто пытаясь вытряхнуть мысли. — Какой-то лезущий отовсюду клоун в пижаме! Чего ты, блядь, хотел? Аплодисментов? Оваций? Хот-догов? Я тут, сука, умираю по расписанию, а ты — вжух, и всё, пиздец, вечеринка отменяется!       Он расхохотался, резко, по-дурацки, неестественно громко — и тут же сорвался на крик: — Я НЕ ПРОСИЛ, понял?! НИЧЕГО! Я тут стоял, ждал, сука, три дня, чтоб ветер правильный был, чтоб красиво разлететься по асфальту, как салют, а ты... ты просто взял и сломал это. Как игрушку. Мою последнюю. Своими корявыми, грязными, паучьими руками!       Он шагнул ближе. Настолько, что Питер, инстинктивно, отшатнулся назад — и ступил ногами на край. За его спиной — десятки метров вниз. Они застыли, глядя друг на друга.       Питер молчал. Молчание было не героическое и не благородное. Оно было растерянным. Он не знал, что сказать. Всё, что он только что сделал — спас человеку жизнь. Просто. По рефлексу. А в ответ — это.       Он сжал пальцы в кулаки, и только это удержало его от того, чтобы что-то выдать: боль, раздражение, усталость. Он всё это чувствовал, — но не понимал, что чувствует сильнее. — Ты… — тихо выдохнул герой. — Ты ведь и правда собирался это сделать. — Да неужели? — взвизгнул Уэйд, раскидывая руки. — Нобель по наблюдению Человек-Пауку блядь! Следующий шаг — догадаться, что у меня крыша поехала! Давай, детектив, тяни дальше, может, угадаешь, почему я не вылезаю из красного — чтоб не видно было, как кровь идёт! ХА!       Питер смотрел на него, как на пылающее здание: страшно и больно — но отвернуться невозможно. Он не знал, кто этот человек. Не знал, что с ним. Но на мгновение ему стало… жалко его. Настолько, что захотелось сказать хоть что-то. Но в горле стоял ком. Он просто прошептал: — Я… не хотел причинить вред. — А ты всегда его причиняешь, понял? — зло усмехнулся Уэйд. — Спасаешь — и делаешь хуже. Спасибо, герой. Прямо лучше некуда. Теперь живи с этим.       Фраза ударила, как плеть по обнажённой спине. Услышал фразу от чужого, но прозвучала она так, будто вырвалась из его собственного языка. Будто это он сам, с насмешкой и усталостью, сказал себе самое болезненное. И от этого стало тошно. Потому что неродной голос совпал с внутренним — тем, что он гнал вглубь уже слишком долго.       Тяжёлый и колючий ком застрял в горле, не разрешая вымолвить хоть слово. Наверное, если он был слабее, то заплакал. Но всего-то поджал губы от обиды. Он хотел сказать хоть что-то. Хоть банальное, пустое «Пошёл ты...» — и то прозвучало бы лучше, чем это бессмысленное молчание. Но язык онемел, как после анестезии, а сердце грохотало так громко, что казалось оно выдаст его страх и стыд даже сквозь костюм.       Зацепившись паутиной за ближайший карниз, он рванулся вверх, почти вслепую, словно пытался вырваться не из физического пространства, а из чего-то куда более липкого — из ощущения собственной лажи.       В груди всё сжималось. Горло жгло — не от ветра, а от слов которые так и не появились на свет, бедные застряли там острыми, рваными краями, как гвозди, которые так и не решился проглотить. Плечи вздрогнули — не от холода. Скорее от желания ударить самого себя. За то, что думал, будто спасает. За то, что оказался глупее, чем хотел казаться. Он не ушёл эффектно. Не с фирменной фразой, не с изящным сальто, не с облегчённым чувством выполненного долга.       Он просто сбежал.       Растворился в темноте, как делают те, кто хочет остаться незамеченным. Спрятался не столько от чужого взгляда, сколько от собственного отражения — от себя настоящего, не героического, не храброго, а растерянного и слишком наивного, чтобы ещё больше не облажаться.       Обычно люди, стоящие на краю, молчат. Или плачут. Или смотрят испуганно, как звери, прижатые к стенке.       А этот — плюнул ему в душу, упрекнул, будто он какой-то бестактный мессия с лозунгами.       И вдруг всё, что раньше казалось ему добром, теперь пахло назиданием. Он понял это не умом, а кожей, — как понимают те, кто облажались по-крупному.       Питер мягко опустился на крышу напротив, держась на безопасной дистанции — не ближе двадцати метров от человека, стоящего на краю. Он устроился за водонапорной башней, откуда открывался идеальный обзор: улица лежала внизу, как на ладони, каждый силуэт — в поле зрения. Среди блеклой толпы серых фигур красный костюм выделялся, словно пятно краски на старом холсте. Цель была на виду, как экспонат за стеклом. Питер присел на корточки, обняв колени. Застыл. Молча следил за одинокой фигурой.       Он вдалбливает себе: это не жалость и не сочувствие. Просто здравый смысл. Этот псих уже стоял на краю — а если в следующий раз он потянет за собой кого-то ещё? Если сорвётся и кого-то убьёт или покалечит? Питер знает, что боль делает с людьми, потому-что видел, как она ломает. Заставляет делать ужасные вещи. Поэтому и остался. Не из-за него, а из-за тех, кто может оказаться рядом.       Но взгляд всё равно возвращается к чужой спине — угловатой, напряжённой, как перед ударом. И хоть он твердит себе, что незнакомец сам виноват, что дерзил, что нарывался — внутри всё равно гложет. Потому что, возможно, за этой бравадой было нечто другое. Что-то... знакомое. И от этого становится неудобно.       Он продолжает наблюдать, прячась в тени водонапорной башни, как будто это расстояние и ржавый металл между ними могут защитить от того, что начинает шевелиться внутри. В этом чужом, сломанном силуэте — слишком многое откликается.       Он вспоминает, как стоял тогда, с залитыми слезами глазами, у тела дяди Бена. Как думал, что должен был умереть сам, что был виноват, что промолчал, промедлил. Чувство вины — старое, гнилое, въевшееся в кожу — сейчас оживает.       И, возможно, именно поэтому он не уходит. Потому что не может. Потому что не хочет, чтобы кто-то ещё однажды тоже стоял перед телом, и думал: «Я мог остановить». *       Уэйд, оставшись один, наконец выдыхает — глубоко, хрипло, почти с удовольствием. Впервые за долгое время он по-настоящему один. Даже белый и жёлтый молчат в эйфории.       Только ветер и гул в ушах.       Это облегчение — не из тех, что дарит выстрел в голову. То — тупая тишина. Это же — что-то иное. Будто тяжёлое, цепкое напряжение на мгновение ослабло. Будто не нужно больше притворяться, держать лицо, отпугивать. Никого нет. Никто не мешает развалиться, словно скала при землетрясении.       Он уходит с крыши, будто с чужого плеча — медленно, будто боится понять сам факт того, что ещё жив. Шатает, но не от боли — от противоречий, накопившимся внутри дремучим сгустком в черепе.       Уходит, не оборачиваясь, но несёт за собой целое бремя — неудавшуюся смерть, неожиданную заботу и странное, сбивающее с толку тепло. Чёртово тепло, которое не должно было быть. Он всё ещё хочет умереть. Это желание не исчезло. Но теперь в нём поселилось нечто новое: злое, колючее чувство, будто кто-то чужой влез в его личный ад и задержался.       Ему стало легче — и от этого тоже паршиво.