Золотые нити

      Чудные улицы. Они петляют, закручиваясь мудрёными лабиринтами, уводят в разные стороны — то расходятся, как ветви могучего дерева, как его корни, уходящие глубоко в землю, то вновь соединяются в единость. Срастаются, превращаясь в толстые коридоры. Они все ведут к громоздкому дворцу, чьи резные колонны обнимают остроголовые змеи, а шпили тянутся к лазурному, жаркому небу. Свисают алые флаги с гербом — их треплет ветер, разнося по округе, как цветочную пыльцу, солоноватый аромат. Широкая площадь постепенно сужается, пестря обилием восторженных людей — их благоговейные взгляды впиваются в спину, мажут по оголённым плечам и растекаются огнём по отметинам божественных поцелуев.       Шум доспехов. Звон оружия. И огромный меч, словно зависнувший знаменем неминуемой печали над дворцовыми стенами; по расщелине в середине клинка льётся золото. Или оно наоборот поднимается к рукояти, разлетаясь лучами яркого света? Яркий ореол привлекает к себе внимание, вынуждает поднять голову навстречу теплу и смотреть, пока глаза не начнут слезиться. Как солнце, освещающее дневные дороги, как светило, отвернувшееся от края бесконечной брани.       Люди собираются в длинную очередь у ворот. Воины, закованные в шлемы и доспехи, перемешиваются с простыми людьми — со знатью, чья одежда расшита витиеватыми золотыми узорами, с бедняками, поправляющими грязные и местами оборванные хитоны. Свои же шаги кажутся громкими, отдающими металлическим эхом. Собравшийся народ расступается, склоняя в почтении головы; они пропускают вперёд, как своего генерала, готового взойти по небольшой лестнице и, подняв высоко над головой копьё, повести армию в новое завоевание.       Мысли становятся обрывками. Ватным облаком. Он не помнит ни того, кем является, ни того, что это за место — знакомое до явственной боли, сжавшейся тугим узлом в груди; и даже имя сковано цепями дымки. В голове остаётся только одно: продолжать идти вперёд, прямо на свет обжигающего пламени, будто на шее — грубая цепь, как у раба, и хозяин продолжает тянуть точно за собой.       Пленённый зверь. Скованный.       Сила и мощь зиждется в кулаках, но почему же он ничего не делает — не рвёт металл, обёрнутый шипастым кольцом вокруг горла, не пытается вырвать клыками свою законную свободу? Почему продолжает идти безмолвно, но гордо?       Дверь неспеша отворяется. Испаряется, осыпавшись каменными грудами под ноги. Остаётся только округлая арка, испещрённая сверкающими линиями. Но стоит переступить невидимый порог, как гомон людских голосов прекращается, уступая звенящей тишине — и такой громкой, что биение своего же сердца становится раскатами грома. Дневной свет окрашивается синей ночью — тени прячутся в углах, прогоняемые редкими жаровнями, почему-то продолжающими гореть. Кто их разжёг? Кто поддерживает в них огонь?       Величественное великолепие становится разрушенными руинами. Могучие своды, поддерживающие потолки, во многих местах обваливаются. Их холодную и безжизненную поверхность покрывает толстый слой пыли. Шаги — тоже эхо, испуганно убегающее прочь.       Из глубины слышен рокот, сотрясающий стены, но он — не крик, не вой, а глухой, измученный вздох. Здесь очень и очень давно никого не было — по полу, аккуратно выложенному каменными плитами, тянутся следы только одного человека.       Алые флаги — гордость — превращается в выцветшие тряпки.       Золото обращается в кровь.       Ноги вязнут во влажности. Взгляд вниз — и видно, как терпкая венозность растекается водой, окутывает помещения и улицы пьянящим дурманом. Невысказанная боль и горечь, отчаяние, проливающееся слезами. Серость стен сменяется редкими фресками, словно это — храм богу, его пристанище, полное почитателей. Схематичные силуэты — люди и великаны в шлемах, держащие в руках оружие; тёмная жижа, стекающая по одной из стен. Чёрная, как червоточина бездны, как дыра в пространстве. От неё веет опасностью и жаром всепоглощающего безумия.       Его продолжает тянуть дальше — туда, где чьё-то дыхание становится горестным ветром. Под бронированными сапогами хлюпает. К золоту прикипают алые брызги, стекают терракотовыми дорожками. Война определённо коснулась этих мест, но откуда течёт столько крови? Где то чудовищное поле брани, где павшие в бою? Вокруг нет ни распотрошённых трупов, ни скелетов; вокруг нет ничего, кроме сплошного разрушения.       Мидей вздрагивает, коротко подскочив на месте. Сердце буйно колотится в крепкой груди, будто стремится вырваться из рёберной клетки; дыхание сбивается, словно он только-только сбежал от своего самого страшного кошмара. Во рту, как и в горле, пересыхает. Под ещё смеженными веками продолжают оживать увиденные картины — и дневная яркость, сопровождающаяся жизнью, азартом, искрящимся в глазах всех собравшихся людей, и ночная печаль, превращённая в густую реку крови.       Не более, чем дурной сон, переводит дыхание Мидей. Мало ли чем Гипнос шутит — и что может привидеться в грёзах. Особенно после всего, что довелось пережить днём — загадочного и по сию минуту кусающего вопросами, на которые не находится ответа.       Только почему в солнечном сплетении не тревога, сочащаяся по жилам-венам, а бесконечная болезненная тяга, будто Мидей потерял что-то очень и очень дорогое сердцу?       Он шумно выдыхает, заслышав за спиной шорохи.       — Мидей? — вопросительно зовёт Фаенон. — Ты... Всё в порядке? Кажешься, — склоняет голову к плечу, — бледным.       — Нормально, — вырывается осипшей хриплостью. Он наконец открывает глаза, совладав с разбушевавшейся душой. По телу приятно струится ночная прохлада. Недостаточно, чтобы замёрзнуть после очередного жаркого дня, но достаточно, чтобы зябко передёрнуть плечами и потянуться к догорающему позади теплу. Поднимаясь, Мидей замечает сложный, пронзительный взгляд на себе. — Где фляга с водой?       Фаенон удивлённо дёргает бровью и, пошарив у себя за спиной, протягивает бронзовый сосуд. Освежающая влага льётся в рот; несколько капель проскальзывают мимо — холодят подбородок и падают на почти обнажённую грудь.       Мидей тыльной стороной ладони вытирает лицо. Фляга остаётся практически пустой — и хорошо бы днём отыскать какую речушку или озеро, чтобы пополнить запас. Дыхание медленно начинает приходить в норму, но язык всё ещё тяжёлый и совсем неповоротливый. Огонь в костре успевает почти догореть. Остаются только небольшие языки, продолжающиеся бороться за жизнь и выглядывать из-под обугленных деревяшек. Дым тонко поднимается вверх, растворяясь в ночной синеве.       Он мотает головой, как лев, прежде чем усесться рядом с Фаеноном на мягкую зелень травы. Сейчас явно глубокая ночь — неполная луна сияет высоко в небе, бросая серебряный взор на свои владения, окутанные теменью. Скорым рассветом даже близко не пахнет — если Мидей проснулся из-за нелепицы в грёзах, то Фаенон должен был давным-давно лечь спать. Но он уже не первый час продолжает сидеть на месте, смурной, как дождливое небо. Задумчивый. Его тоже что-то терзает.       — Чего сидишь тут, как охраняющая собака?       — Так вот, твой покой оберегаю, может быть.       Мидей скептично хмыкает.       — Как-то плохо ты это делаешь.       Фаенон мягко усмехается, покачав головой.       — Просто не спалось, — пожимает плечами. — Ты чего соскочил-то, будто от гарпии убегал?       — Дурной сон.       Видимо, во всём и правда виновна найденная гробница. Она никак не выходит из головы — сидит там паразитом, грызёт. Мидей опускает взгляд на свои ладони, покрытые грубоватыми мозолями от оружия, и долго смотрит под опустившееся на плечи молчание. Ощущение, что он коснулся запретного. Такого, о чём и знать-то не должен был. Кожу слабо покалывает. Шёпот голоса продолжает звучать погибшим фантомом, памятью, перебирающей каждый звук заново и заново. Вопросов, к сожалению, становится только больше. Они не иссякают, порождая новые, а просто множатся, разрывая голову всем и сразу.       Задание, данное Фаеноном, перестало быть простым сопровождением ещё в тот самый миг, когда Мидей дал своё согласие. Будто подписался своей же кровью на неизвестность, на то, что должно быть неизвестно никому. Может, только жрецам изначальности, тем, кто по сей день трепетно чтит истоки и традиции, заложенные в мир вместе с его сотворением.       Поворачивать назад слишком поздно. Должно быть, это и есть судьба, уготованная мойрами. Золотые нити завязываются меж пальцев, увивают всё тело незримыми узелками — неизбежными поворотами и жизненными препятствиями.       Фаенон блёклый, как выцветшие флаги из сна. Растерянный. Мидей будто бы случайно толкает его плечо своим, а кожу приятно припекает от соприкосновения. Вокруг стрекочут тоже неспящие насекомые, наполняя давно разрушенную деревню жизнью. Время начинает стирать построенные дома — рушить их, выламывать каменные блоки, раскидывая по земле как следы того, что однажды здесь были люди. Впрочем, селение совсем недалеко от Микен: нет ничего удивительного, что она заброшена. Мало кто захочет жить среди призраков и разбойников, обустроивших себе неподалёку лагерь.       — Ты о чём-то думаешь, — подмечает Мидей.       — Никак не могу понять, где оставшаяся часть, — согласно кивнув, Фаенон наконец открывает рот, но взгляд его по-прежнему устремлён на догорающий костёр. Будто совсем и не здесь — телом, может, да, но мыслями — совсем далеко.       Мидей любопытно вздёргивает бровь.       — Что вообще это за безделушка такая? И чем она настолько ценна, кроме наследия древней памяти?       Фаенон глухо посмеивается, а затем выуживает из своих закромов артефакт. В свете пламени вещица отливает рыжим — пламя играет на островатых, как у кристалла, гранях, просвечивает радужный осколок насквозь.       — Его зовут осколком памяти, — медленно проговаривает Фаенон, покрутив кроху в пальцах. Он позволяет безделушке упасть в раскрытую ладонь — без утаивания показывает Мидею и даже позволяет взять в руки, оглядеть с любопытством и лёгким непониманием. Если бы он не пережил всё то, что приключилось днём, то подумал бы, что это — мусор. — Это — всего лишь маленький отколовшийся кусок от сердца титана, от его пламени.       Мидей хмурится.       — И из-за этого столько шума? — не верит он. — Вряд ли вот эта штука, — кивком головы указывает на осколок, — пропала пару дней назад. Особенно если учитывать, что в гробницу никто не заходил боюсь предположить сколько времени. И что, допустим, титану было всё равно, а именно сейчас она поняла, что чего-то не достаёт?       Фаенон кусает внутреннюю сторону щеки.       — Всё это тянется уже давно. Просто изменения в балансе времени стали заметны только сейчас, а это значит, что Оронис, запятнанная чёрным течением, пробуждается. И когда она восстанет, то землю поглотит море Её гнева, смешанное с чумой.       — Но откуда ты так уверен, что, если вернёшь осколок, то всё прекратится?       — Пророчество, — снова пожимает плечами Фаенон, действительно верящий в то, что говорит. Мидей же только хмыкает. — Осколок уже долгие века хранился у... — делает многозначительную паузу, — у старших жрецов моего храма. В нём заперта лишь часть силы спящей Оронис и часть Её памяти, вырванные из пламени. Ты прав, — неожиданно соглашается Фаенон, вызывая у Мидея изумление, — осколок — не первопричина. Игры со временем всегда были непростительным грехом как среди богов, так и среди смертных. Кто-то воспользовался артефактом и Оронис, спящая в недрах своего последнего пристанища, отозвалась.       — Притянулась? Сила к силе?       — Что-то вроде. Пророчества гласят, что Её прогневал совершённый грех, а единственное спасение — вернуть осколок на своё место. Так Она будет знать, что Временем больше никто не воспользуется. Что всё будет похоронено вместе с Ней.       — То есть, — пытается вникнуть Мидей, но детали всё равно неохотно складываются между собой, — титан знала, что осколок находится у людей?       Фаенон задумывается, опустив сложный взгляд на свои руки, сцепленные в замок.       — Да, — кивает. — Перед тем, как уснуть глубоко под землёй, она принесла людям дар — часть своего пламени. Это была самая крайняя мера, если чёрное течение не отступило бы вместе с уходом первых титанов. Мера, чтобы люди сумели выжить. Но использовать силу осколка в иных целях, даже если и они тоже были своего рода благородными, запрещено. Совершённый грех не исправить, — тяжело вздыхает, привалившись к плечу Мидея сильнее, будто ищет опору, чтобы не упасть. — И минувшего тоже не вернуть. Только отдать дар обратно и надеяться на Её милость. Но я не думал, — его голос становится тише, журчит, как пересыхающий ручей, — что в итоге будет отсутствовать и само пламя.       Мидей чувствует себя неуютно, толком не понимая, о чём так искренне сейчас рассказывает Фаенон. Разумеется, это далеко не вся правда, и под этими тихими словами кроется ещё много всего. Загадочного, непонятного. Оно влечёт — тянет к себе, моля разгадать, но Мидей никогда не был охотником на тайны. Его жизнь состоит из вины и долга, из непрекращающихся синяков и сражений. Тайнами должны заниматься мудрецы или же глупцы, не знающие, во что ввязываются. Не воины.       Но, оказывается, между воином и глупцом чудовищно тонкая грань, перешагнуть которую — раз плюнуть.       — Не думаешь, — предполагает Мидей, — что и пламя Она сама отдала?       — Нет. Оно совершенно точно было украдено — и, возможно, теми людьми, что влезли в гробницу. Мы ведь не знаем, сколько их было с самого начала. Может, кто-то успел уйти и передать титаново сердце сообщникам.       Плечо Фаенона тёплое, как солнце, согревающее. Никто из них не отодвигается, словно и правда замёрзшие до трясущихся рук и синих губ. Но на улице пусть и похолодало слегка под сенью опустившейся ночи, а всё равно сохраняется нагретая духота.       Затухающий костерок становится совсем слабым — Мидей взглядом находит небольшую, совсем тонкую веточку. Подцепляет пальцами и тычет самым кончиком в деревяшки, рассыпающиеся углём; пепел подлетает наверх, кружит в слабом огненном свете и оседает обратно. Рыжие язычки немного, но начинают гореть ярче. Всё равно сна уже ни в одном глазу — утром, когда вся тяжесть меланхолии скатится прочь, Мидей, как и Фаенон, об этом пожалеют.       В голове смешиваются коридоры найденной гробницы и дурацкого сна. Есть между ними что-то неуловимо общее. Похожее.       Пламя-сердце, совершённый грех... и Мидей не знает, за что следует зацепиться. Задание по сопровождению нелепо превращается в поиск иголки в стоге сена. Знает ли хоть что-то торговка, о которой говорил Фаенон? Или она — тоже время, потраченное впустую? Подкинутая монета может упасть любой стороной.       — Значит, — подводит простой итог Мидей, — если эта штука не вернётся на своё место в целости, то первый титан пробудится, а весь мир сгорит в Её гневе?       Фаенон чешет в затылке.       — Её гнев пробудит других, — согласно кивает, — и чёрное течение снова хлынет по земле, отравляя всё, чего коснётся. В далёком прошлом чуму одолели только настоящим чудом и жертвой стали первые титаны. Некоторые, уже утратившие блеск разума, были свергнуты храбрыми воинами, а оставшиеся сами обрекли себя на вечный сон. Новые боги взошли на престол, воздвигли Олимп в честь начала новой эпохи, — неспешно рассказывает Фаенон, вытягивая длинные ноги перед собой. — Смогут ли они, в случае чего, одолеть повторную катастрофу?       — Снова богохульствуешь? — беззлобно спрашивает Мидей.       — Пригрозишь стрелой Аполлона промеж булок?       Мидей хрипло посмеивается.       — Отрадно, что ты внемлешь моим словам. Не сбрасывай богов со счётов.       — Не сбрасываю, как ты мог такое подумать? — деланно удивляется Фаенон. — Первые титаны — опора всего мира, его истоки. Новые боги рождены из Их утробы, и не обладают в полной мере той первозданной мощью.       В его словах, за которые, вероятно, положено поставить клеймо еретика и казнить, проклёвывается зерно истины. Мидей не до конца понимает, что есть такое это чёрное течение, его представление о чуме поверхностны — десяток разбойников, выглядящих, как опустевшие мясные сосуды, и чёрные пятна в гробнице. Фаенон, лично столкнувшийся с заразой, явно лучше всё это понимает. Да и куда тягаться в знаниях воину со жрецом изначальности?       И всё же, есть небольшая деталь, которая свербит у Мидея тревогой. На ладонях тех людей было вырезано солнце — точно такое же, какое золотом сияет на шее Фаенона. Поношенная чёрная тряпка перечёркивает его, разрезает на две неравные половины, но не скрывает полностью. Лучи тянутся к скуле, к уху, разрастаются морским ежом в стороны — и касаются кончиком острой ключицы. Хочется коснуться, очертить подушечками пальцев золотые контуры.       Мидей шумно сглатывает.       — Те разбойники, которых мы видели, — начинает вдруг Фаенон, нахмурив светлые брови. — Я подозреваю, что они — часть культа.       — Культа?       — Да, — кивает, вобрав носом побольше воздуха в грудь. — Есть группа чокнутых фанатиков, зовущих себя детьми Никадора. Они желают, чтобы пророчество было исполнено, а их титан, давным-давно отравленный безумием, восстал; желают, чтобы мир окунулся в пучину войны и огня. Тот знак на их ладонях... — делает долгую паузу, будто не знает, какую правильную форму придать своим мыслям. — Дань Грешнику, положившему начало конца.       И снова речи про совершённый грех. Но сейчас Мидея волнует не это.       — Так ты, значит, тоже из фанатиков? — кивком головы указывает на золотое клеймо. Фаенон вздрагивает, словно ужаленный хлыстом, касается ладонью своей шеи — как хочет прикрыть от чужого взора нечто столь постыдное. Мидей гулко хмыкает. Он перехватывает ладонь Фаенона — несильно сжимает его пальцы в своих, отодвигает от знака, начертанного на мраморной коже. Неужели он сбежал из культа, осознав, какой мрачной дорогой идут бывшие единомышленники? — Твоя борьба — попытка искупления?       В глазах Фаенона плещется изумление. Живое, как горный ручей, журчащее. Он неотрывно смотрит в глаза Мидея, стойко выдерживая янтарную пронзительность.       — Я не из них, — сглотнув, признаётся он. — И никогда не был, пусть ты прав, моя борьба — это часть искупления прошлого. Однажды я расскажу тебе, но не сейчас. Не сегодня. Однако не сомневайся, — он двигается ближе, едва не сталкиваясь с носом Мидея, и глядит вновь до дрожи внимательно. — Я не хочу напрасной войны и не хочу больше жертв. Пророчество не должно быть исполнено.       В его голосе звенит стальная решимость. Мидей несколько долгих мгновений всматривается в призрачный огонь, пылающий на дне чужих зрачков, и наконец немного отодвигается назад. Он видит: Фаенон не лжёт, но что же тогда общего между клеймом и кровавыми рисунками? Почему они выглядят одинаково, неужели нелепое совпадение?       — А если у тебя ничего не получится? Вернёшься домой, доживая последние дни с теми, кто близок душе?       — Нет, — ещё один его вздох доверху наполнен тяжестью. — Я не могу вернуться назад, пока не исполню свой долг.       Мидей усмехается. Культ, посвящённый одному из первых титанов...       — Я слышал про культ Ареса, — переводит он тему, — но про этот — никогда.       — Изначальность ныне не жалуют, — пожимает плечами Фаенон. — Вот и ведут более скрытый образ жизни. Впрочем, я не удивлюсь, если, в случае чего, прикрываются как раз-таки Аресом.       Доводилось Мидею пару раз лицом к лицу встречаться с последователями Ареса — излишняя жестокость, которая не нужна ни людям, ни богам. Пусть война — естественна и неизбежна, но в ней зачастую нет ничего славного. Те столкновения закончились травой, орошённой кровью; и бог, взявший под своё крыло сумасшедших, принял их же в жертву.       Если всё обстоит так, как говорит Фаенон, тогда становится понятно, почему те разбойники проникли в древнюю усыпальницу. Только куда делось сердце титана? Они вполне могли успеть его куда-то спрятать, отдать и продать. Вариантов столько, что мысли разбегаются в стороны. И, вполне вероятно, это всё проворачивали скрытно. Вряд ли торговка, какой бы она ушлой и пронырливой не была, что-то будет знать толковое. Скорее сдерёт втридорога за лживую информацию и будет такова.       Лица Фаенона касается печаль. Тоска по дому — и желание наконец вернуться. Мидей понимает это чувство, когда душа тянется к родным местам, но путь туда заказан. Он тоже сильно скучает по Лакедемону — видит во снах красочные улицы, вспоминает за трапезой былую жизнь, а затем с тянущим чувством вспоминает, что это всё — прошлое. Стоит ступить на территорию полиса — и по его душу сразу же явятся отцовские головорезы. Быть может, удастся, конечно, немного прогуляться по окраине, пользуясь тем, что из простого люда его никто не узнает. Но затем придётся продираться с боем. Попасться единожды — заявить Еврипону, что он жив. И отец непременно постарается это исправить, объявляя охоту.       Мидей сжимает зубы. Прикончить бы сначала Оракула, отравившего светлый разум царя, а затем и его самого.       Чтоб все эти пророчества горели в Тартаре. Как ни верти, а всё равно получается замкнутый круг. Хорошо, что у Фаенона, в отличие от самого Мидея, есть более увесистый шанс попасть домой.       Он ещё раз тычет веткой в догорающий огонь. И не замечает, что всё ещё держит ладонь Фаенона в своей.

***

      Вопреки всем ожиданиям Мидея, дорога до Аргоса проходит гладко. Он был готов к любому нападению как под покровом ночи, так и под милостивым взором Гелиоса, но за ними, если не ошибается, не было даже слежки. Или она настолько умело скрывается — обычно воинское чутьё всегда подсказывает, если что-то не так. После всего пережитого это даже странно. Конечно, те разбойники — или члены культа, боги с ними, — не сумеют рассказать, что в Микенах побывал ещё кто-то. Холодные стены тоже будут хранить вечное молчание.       Не стоит забывать, что за головой Фаенона всё ещё объявлена охота. Тот убийца пусть и был один, но по следу должны пустить были как минимум нескольких, чтобы точно наверняка отыскать пропажу. Не стоит излишне расслабляться.       Шум живого города заглатывает, как рыба приманку. Встречающаяся стража внимательно в них всматривается, будто точно видит преступников; Мидей прикусывает нижнюю губу. Стало быть, прав был Фаенон, когда говорил, что его цацки привлекают слишком много внимания. Придётся выкроить место, чтобы снять хотя бы тяжесть золотого ожерелья, так и кричащего о богатстве и высоком статусе. Слухи — тоже чума, способная за мгновения облететь весь Пелопоннес. Наследный принц Лакедемона давно считается мёртвым — пусть так и будет дальше.       В воздухе чувствуется ароматный запах мяса, скатывающийся к полупустому животу. Обязательно нужно отыскать хорошую корчму и как следует наесться. Только Фаенон, идущий немного впереди, кажется, не чувствует ни голода, ни усталости — любопытно озирается по сторонам, разглядывая Аргос с неприкрытым восхищением. На скромный взгляд Мидея тут нет ничего хоть мало-мальски необычного. От того же Коринфа его отличают храмы другим богам и перестановка улочек. Вот в Лакедемоне действительно есть, на что поглазеть.       Солнечная желтизна играет со светлыми волосами Фаенона — и кажется, словно тёплый свет собирается над его головой полукруглым ореолом. Ярким. Слепящим. Мидей промаргивается, ощущая, как глаза начинает резать, и забавная иллюзия пропадает.       Недавний разговор у костра никак не хочет выходить из головы — как и та затаённая тоска, прячущаяся под мягкие улыбки. В чужом сердце зияет огромная чёрная дыра утраты, и она настолько огромна, что никак не может наконец отболеть. Чёрное течение явно напомнило ему о родной деревне. О всех мучительных смертях, которые он видел, о близких, которые сгинули в пламени страшной чумы. Воспоминания ожившими мертвецами лезут наружу и ноют, ноют, ноют.       Время, увы, не повернуть вспять.       Мидей в пару шагов нагоняет Фаенона, нарочно врезавшись своим плечом в его.       — Ты меня чуть на проезжую часть не столкнул! — со смехом возмущается Фаенон, не без помощи восстанавливая равновесие. Широкая дорога для лошадей и повозок, растёкшаяся каменной кладкой по его правую руку, совершенно пустая.       — Но не столкнул же, — хмыкает Мидей. С каждым шагом они уходят всё глубже в Аргос, в город, где их никто не ждёт. — Ты хоть знаешь, куда мы идём? Где искать твою торговку?       Фаенон задумчиво мычит.       — Надо осмотреться. На рынке мы вряд ли её найдём, такие обычно сидят в более укромных местах, чтобы проворачивать все дела.       Мидей вопросительно дёргает бровью. Что-то ему подсказывает: речь в действительности идёт совсем не о торговке — или просто не в том понимании, в каком представляет он сам. Какие торгаши будут сидеть в тёмных местах, о которых наверняка знают лишь избранные единицы? Это невыгодно — люди всегда толкутся в агорах, там самый высокий спрос на товары.       — В грязные дела меня втянуть вздумал?       Фаенон корчит рожицу и пожимает плечами:       — Я уже.       Мидей оторопело на него смотрит.       — Что?       — Что? — хлопает глазами Фаенон. — Говорю, старшие жрецы моего храма рассказывали, что тут должна быть довольно богатая швейная мастерская. Местная швея часто закупает диковинные ткани — и уж точно что-то знает.       Не самый достоверный источник, но лучше, чем совсем ничего и ветер в поле. Только вот что они будут делать, если эта самая швея ничего не знает? Не выйдут ведь на главную площадь и на закричат во всё горло. Можно будет, разумеется, поспрашивать на том же рынке — кто-то что-нибудь точно должен слышать. Агоры всегда собирают внутри себя много сплетен: если некоторые — не стоят и выеденного яйца, то некоторые — на вес золота. А потом уже, за куском сочного мяса и кубком пряного вина, собрать в кучу узнанные слухи и наконец склеить все разузнанные детали.       Боги над ними сжалились: Аргос не самый большой город, значит поиски в нём будут гораздо быстрее, чем в тех же Афинах. Главное, повторяет себе Мидей, не выделяться — не затевать разборок, превратиться в безликую тень, странствующую по землям Эллады, залитых солнцем. Чем глубже они уходят в Пелопоннес и чем ближе к Лакедемону, тем становится опаснее. Рискованнее. Царские лазутчики могут быть везде.       Если хозяйка мастерской может позволить себе диковинные и скорее всего заморские ткани, то имеет смысл пройти к богатому кварталу, где над хлипенькими лачугами возвышаются роскошные виллы. Такие расходные материалы не будут стоить дёшево — бедные себе не смогут позволить, кто-то обязательно разозлится, отравленный ядом зависти, и испортит мастерскую.       Логичнее всего промышлять там, где часто ходит стража и там, где живут богатые люди, чтобы иметь стабильный поток покупателей.       Мидей окидывает Фаенона внимательным взглядом. Внешне на аристократа точно смахивает — значит, стражники коситься с ещё большим подозрением не должны. Придраться могут только к серебряному мечу, висящему на поясе, и ко всё ещё пустому колчану. Вельможи, как правило, оружия с собой не носят, если только это не именитый военачальник, только-только вернувшийся с битвы. Но и те, как правило, поручают это оруженосцам. На крайний случай, думает Мидей, продолжая рассматривать чужую крепкую фигуру, всегда можно попытаться сказать, что они не из этих краёв, а откуда-нибудь с далёких, как Родос или Кос, островов.       Впереди оказывается ветвистый перекрёсток. Если продолжать шагать прямо, то совсем скоро покажется городская площадь, а за ней и чарующие красотой виллы. Нет смысла идти по главной дороге, демонстрируя себя, как важных гостей. Обойдут слева, протискиваясь сквозь узенькие улочки, и выплывут там, где нужно. Мидей кончиками пальцев хватается за белый хитон, случайно мажет по теплоте чужой кожи, но руки не одёргивает — тянет удивлённо ойкнувшего Фаенона за собой.       — Может быть, нам всё же для начала проверить агору? — спрашивает он, послушно переставляя ноги. Не противится совсем, как безгранично доверяющий; совсем не допускающий до себя мысль, что Мидей приведёт его к страже и сдаст, как жрецоубийцу, получит за это хорошую награду и будет таков.       Всё же, Фаенон поразительный.       — Проверим, — обещает Мидей. — Но сначала пойдём моим путём.       — А ты уверен, что так правильно?       — Нет, — фыркает. — Однако ты вообще не знаешь, с чего начать, а я предлагаю хоть какое-то решение. Если стоять на одном месте посреди дороги, то боги всё равно не одарят тебя знанием.       Вскоре за одним из поворотов они слышат подозрительный шум. В этой части проулков совсем малолюдно, Мидей не удивится, если с какого-нибудь бедолаги пытаются стрясти последнюю драхму. Фаенон останавливается, любопытно моргая; на плечи ложится обилие самых разных звуков: где-то вдалеке проезжает несколько всадников, а лошадиные копыта играют на камнях звонкую мелодию, чуть ближе слышна ругань женщины на неизвестно где пропадающего сына, и только за поворотом раздаётся несколько басистых голосов.       Мидей заносит ногу, чтобы сделать шаг, но Фаенон преграждает ему путь рукой. И, приложив указательный палец к губам, просит быть тише. Наконец появляется последний голос — тонкий, как колокольчикова трель, проносящийся песней в неприветливости узких улочек. Звенит неуверенностью — зыбкой, как болотная трясина, и едкой, как страх, сковывающий тело.       — Жрица любви? — почти беззвучно спрашивает Фаенон.       Мидей задумчиво хмурится. Настороженно. По близости нет ни одного борделя и этот квартал достаточно беден для гетер. Вывод напрашивается сам собой: или самая обычная порнай, решившая подзаработать по пути тройную сумму разом, или всего лишь обычная дева, угодившая в беду. Фаенон поджимает губы, будто отлично понимает, о чём именно думает Мидей — читает, как раскрытый свиток, сложное выражение лица, потяжелевший, вязкий взгляд. Нужно как следует подумать, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Тем более, неосторожные. Они — всё ещё случайные путники, странствующие по Элладе, никак не именитые люди.       Но Фаенон — ветер, свистящий о свободе; такой же непредсказуемый, способный одним мгновением ласкать кожу теплотой, а следующим — превращаться в тайфун. Сжимает кулаки так воинственно, словно с секунды на секунду обнажит серебро клинка, висящего на бедре, и ринется сносить головы с плеч.       Мидей напрягается, ощущая, как надвигается буря — проходит холодком по мышцам, трогает их, посмеиваясь на ухо неотвратимостью судьбы, а затем проскальзывает белоснежной вспышкой мимо.       — Фаенон! — гневно шипит он Фаенону в крепкую спину, проворно скрывшуюся за ближайшим поворотом. Раздражение — огонь, тронувший жаром нервы. Бездумное геройство. Мидей не любит лишний раз надумывать, строя лагеря из тревожных мыслей, но за головой Фаенона до сих пор идёт охота как со стороны Дельф, так и со стороны культа. Что, если это — ловко подстроенная ловушка? Обычно он и сам бросается сразу в бой, но бывают такие ситуации, где сначала нужно хоть чуть-чуть подумать головой. Фаенону она дана не только для того, чтобы в неё есть.       За углом и правда оказывается совсем молодая дева, окружённая тремя крепкими мужчинами. Она прижимает руки к груди, словно в мольбе, и тонкими пальцами поддерживает белый пеплос, порванный у правого плеча. Белые ткани так и норовят съехать вниз сильнее, обнажить белую, почти прозрачную кожу. Запястья, кажущиеся хрупкими, украшены золотыми браслетами — и они перезвякивают, стукаясь друг о друга, стоит только сделать попытку высвободиться. Как птица, запертая в клетке.       — А вы чё встали, — мужчина, одетый в более простые одежды, громко шмыгает носом. На его посмуглевшем от солнца лице виднеется небольшой синяк у скулы, перетекающий в пятно грязи. — Идите куда шли.       — Кажется, — вступается Фаенон, недобро сощурившись, — девушка не в восторге.       — Считаешь, — подхватывает второй мужичок — низкий, но с широкими плечами, — раз аристократ, то можешь тут ходить указы раздавать? — пренебрежительно выплёвывает он и, развернувшись, резким движением хватает девушку на плечо. Она шипит разъярённой фурией, дёргается, пытаясь вырваться, но чужая хватка оказывается такой же сильной, как у оголодавшей гиены. — Её хош, да? Хрен.       — Её госпожа нам хорошо задолжала, — поддакивает первый.       Мидей скрещивает руки на груди. Картина наконец начинает склеиваться воедино, как разбитая амфора, а осколки событий медленно встают на своё прежнее место. Одежды у них — самые дешёвые ткани, грязноватые и местами подранные. У таких людей деньги если и водятся, то только заработанные нечестными путями. Если слова — не гнусная ложь, то драхмы задолжали явно не им лично. И на разорившихся аристократов тоже не похожи — манеры совсем не те. Скорее всего подосланы кем-то более влиятельным, кто не станет лично пачкать руки и рисковать своей репутацией.       Не ловушка. Но всё равно стоит быть осмотрительнее, не бросаться сразу в гущу событий.       — Так с её госпожи и спрашивайте, — настаивает Фаенон, явно не понимая, что это дело решается куда проще и быстрее. Кулаками.       Третий мужик пристально осматривает золотой венок в светлых волосах, замечает золотые украшения и, поджав губы, стушёвывается, но не отступает.       — Тебе ли, господин, не знать, что хозяин и слуга — одного поля ягоды, — сально лыбится он, а Мидей, не сдержавшись, закатывает глаза. — Может, тогда она поймёт, что долги нужно возвращать вовремя! Да и у тебя, господин, своих рабынь поди полно, — отмахивается. — Зачем тебе эта? Глянь, — он подходит ближе, грубо хватая девушку за подбородок — сминает белые щёки и поворачивает её лицо сначала в одну сторону, то в другую, будто демонстрирует товар. — Глянь-глянь, господин, худая какая, того и гляди — сдохнет! Даже схватиться не за что! — девушка недовольно, разозлённо морщится; она резко мотает головой и, поймав мгновение, когда чужие пальцы слетают с лица, со всей силы кусает. Мужик громко шипит, обжигая её щёку горячей пощёчиной. — Вот же дрянь! А ты, господин, ещё такую змею пригреть хочешь!       Мидей бросает на Фаенона многозначительный взгляд. Трепаться — только время терять.       — Если её госпожа не желает отдавать деньги, значит, мы заберём девку. Звиняйте.       Мидей гулко выдыхает. По белому, как горные снега, пеплосу, кровавыми реками растекаются длинные рыжие волосы. Дева поджимает губы, когда второй мужик ещё раз дёргает её на себя — колышется оливковой ветвью и вздёргивает до этого опущенную голову. Глаза её — точно дорогие сапфиры; плещется там, в глубине благородной синевы, мольба о помощи, размешенная с готовностью бороться. Биться.       Раздражение скребётся под кожей, зудит яростью, скапливающейся под рёбрами.       — Отпусти её, пока руки целы, — басит Мидей, замечая, как Фаенон кладёт руку на рукоять своего меча. Наконец до него доходит, что демократией здесь никак не поможешь.       Наверное, глупо это, вмешиваться в чужие разборки, не зная всей истории, но он щёлкает пальцами в немой угрозе и делает шаг вперёд, надвигаясь страшным, всепоглощающим пожаром. Мужик ещё что-то лепечет, в хмурости сводя густые тёмные брови к переносице. Девушка долго смотрит Мидею прямо в глаза — не отводит взгляда, не обжигается о пламя разгорающейся войны, а затем неожиданно наступает каблучком сандалии на ногу мужика, её удерживающего, и, воспользовавшись заминкой, вырывается из хватки.       Фаенон подлетает вперёд, заслоняя её собой и пряча. Лицо мужика краснеет, исказившись уродливой гримасой гнева. Взревев, как загнанный зверь, он кидается в битву.       А кровь кипит, пузырится под горячей кожей; Мидей не замечает, как ухмыляется — широко, шально, огненно. Тело действует само, сердце рокочет внутри — радуется новому сражению; крепкий кулак впечатывается в чужую скулу, а костяшки кусает едва ощутимая боль. Первый мужик отшатывается — второй успевает его поймать, не давая завалиться на землю и барахтаться, как таракан; третий подлетает сбоку, воспользовавшись возникшей слепой зоной. Как гадюка, притаившаяся в кустах. Фаенон в один прыжок оказывается рядом, отражая удар — чужой кулак впивается в золотой наруч и отскакивает. Мидей ощущает спиной приятное тепло — Фаенон встаёт почти вплотную, прижимается, как щит, верно прикрывающий тыл.       Дрожь хлыстом бьёт по позвоночнику. Скатывается по нему, как по горке, и впитывается под пылающую жаром кожу.       — Что, всё веселье хотел себе забрать? — смеётся Фаенон облачной лёгкостью.       Мидей передёргивает плечами.       — Да ни за что.       Не битва даже, так — уличный мордобой, но душа, запертая в смертном теле, всё равно ликует. Мышцы бугрятся под кожей, когда Мидей голодным хищником прыгает на одного из мужчин. Слышится тихий треск ломающихся костей, тонущий в какофонии звуков. Солоноватый аромат, терпкостью полившийся из чужого носа, приятно щекочет острое обоняние. Из груди толчками вырывается низкий, рокочущий смех, похожий на львиный рык — грозный, предупреждающий, что пощады можно не ждать.       Фаенон не обнажает меча, двигается плавной волной — как вода, переливающаяся из сосуда в сосуд; то настигает, то снова увеличивает расстояние перед тем, как броситься. Укусить. Эти трое человек неумело машут руками — явно имели опыт только в пьяных драках, но никогда не сходились в сражении с более серьёзным противником. Мидей пригибается под чужой рукой, уходя от медленного, неуклюжего удара, разворачивается на носочках и бьёт прямо в солнечное сплетение. Мужчина над его головой задыхается, хрипит, испуганно вытаращив глаза. Резкая боль сковывает его тело, опутывает, не позволяя проронить ни слова — только открывать и закрывать рот рыбёшкой, выброшенной на сушу.       Один из них останавливается, тяжело дыша. Сплёвывает кровь, не перестающую течь из сломанного носа — она пружинит, растягивается.       — Уходим! — рявкает, скривившись то ли от боли, то ли от злости из-за поражения. Отросшие тёмные волосы спадают на его лицо, мешаются, небольшой прядкой размазав кровь полосой вдоль щеки. — А ты ещё поплатишься, — его верхняя губа забавно дрожит от ярости, а Мидей, не вняв грозному голосу, хмыкает. Мужик ещё раз сплёвывает кровь себе под ноги и закидывает руку товарища, пытающегося отдышаться и прийти в себя, на своё плечо. Фаенон утирает каплю пота, покатившуюся от виска.       — Скукотища, — цокает языком Мидей, смотря, как чужие спины резво скрываются за поворотом. Гнаться за ними не имеет никакого смысла, как и убивать. Может быть, конечно, пожалуются страже, но те вряд ли будут сильно внимать словам голодранцев. Единственной угрозой становится их таинственный покровитель, но Мидей надеется, что к тому моменту они с Фаеноном уже покинут Аргос.       — Но ты всё равно кажешься довольным, — улыбается Фаенон, отряхивая руки; костяшки его пальцев успевают покраснеть.       Мидей многозначительно хмыкает:       — Славная разминка.       Он наконец оборачивается, заслышав шорох позади, и удивлённо вскидывает брови. Спасённая дева, как ожидалось, не убежала, воспользовавшись начавшимся боем, не скрылась там, где безопасно. Она неспеша подходит ближе — подплывает, — склоняя низко голову, но это отнюдь не жест рабыни и не знак покорности. Фаенон вопросительно мычит, растерянно почесав щёку указательным пальцем.       — Ты... — он прокашливается, — ты в порядке?       Она наконец выпрямляется, тонкая и высокая, а не бледной щеке всё ещё виден алый след от пощёчины.       — Да, — кивает, позволив рыжим волосам прикрыть обнажившуюся ключицу. Небольшая прядка вылезает из цветочного ободка и забавно топорщится. — Благодарю. Я совсем не воин, даже не знаю, что могло случиться, если бы вы не появились.       Мидей щурится. Запястья обнимают золотые браслеты, инкрустированные несколькими драгоценными камнями; на поверхности сломанной фибулы впаян интересный узор, рассекающий металл плавными линиями. На удивление спокойно и гордо держится.       — В тебе видна отвага. Но ты не похожа на рабыню или служанку, — констатирует Мидей очевидную вещь.       Она сдержанно улыбается уголками губ.       — Я жрица, — коротко поясняет, переводя пристальный взгляд на отчего-то поёжившегося Фаенона. Искренняя улыбка стирается с лица, превращаясь в натянутую, сквозящую фальшью. — Женщина, о которой они говорили, моя хорошая подруга. Нас часто видят вместе. Быть может, потому и приняли меня за прислужницу.       Фаенон удивлённо вытягивается в лице.       — Но тебя, как жрицу, должны были знать, — растерянно произносит он, взлохматив волосы на затылке. — Это ведь страшный грех нападать на божественных слуг.       Мидей давится смешком: жрецоубийца разглагольствует о правильности и неправильности. Фаенон несильно толкает его под рёбра локтем и, вдруг спохватившись, снимает свою фибулу, придерживающую нежно-голубой гиматий. Ну точно: герой. Богатая ткань слабнет, так и норовя сползти на землю; закатив глаза, Мидей подхватывает её, с тихим шорохом упавшую на руку морской волной.       Есть что-то странное — и оно призрачно зудит, просачиваясь под кожу изморозью. Ладно, Фаенон — чудила и верный раб изначальности, которого, несмотря на все шальные и неаккуратные речи, боги всё равно любят и не бросают на его голову страшную кару. Пока что, во всяком случае, не бросают.       Но как можно перепутать жрицу, служащую в городском храме, с рабыней или служанкой? Такие одежды, расшитые узором золотых нитей, абы кто не носит — как и не носит дорогие украшения. Единственным логичным объяснений можем стать лишь то, что хозяин этих троих из очень влиятельного дома, раз может себе позволить подобную выходку.       Или за этим всем стоит что-то более таинственное, чем кажется на первый взгляд.       Жил же себе Мидей спокойно.       Забирая из рук Фаенона фибулу, дева снова кивает в знак своей самой искренней благодарности и в одно ловкое движение подкалывает порванный пеплос.       — Среди нас много бродит богохульников, никогда не знаешь, кто попадётся на жизненной тропе, — тихо посмеивается, словно наяву видит чужие грехи. Чувствует их, как нечто уродливое и мрачное, перебирает пальцами. — Я Трибиос, Святая дева,— представляется она, по-птичьи склонив голову набок. Вокруг что-то неуловимо меняется; солнечная теплота окончательно гаснет, впуская прохладу, широко лизнувшую голую спину. Мидей ведёт плечом, тщетно пытаясь сбросить нечто призрачно-липкое. Слишком много жрецов в последнее время встречается на его пути — и пусть Тартар разверзнется, если это просто дурацкое совпадение.       Неуютно.       На лице Трибиос по-прежнему спокойствие, но в её глазах всплывает нечто тёмное и тяжёлое, тянущееся прожорливыми тенями к вздрогнувшему Фаенону. Как щупальцы, сотканные из темноты, и если они дотянутся — утащат туда, откуда выхода нет.       Или же это всё же ловушка. Прищурившись, Мидей медленно тянется к мечу.       — Нет нужды, я вам не враг, — говорит Трибиос, каждым чётким звуком разрезая сгустившийся от напряжения воздух. Она снова смотрит на поёжившегося Фаенона. — Мы тебя ждали, Спаситель.