mon cher ami

      Старые механизмы качелей скрипели, пока я неторопливо раскачивался на них. Носки конверсов скребут вытоптанную чужими ногами колею. Темнеет все стремительнее. Когда солнце совсем скрывается за горизонтом, проходит еще пара часов. Вдали слышатся лай собак, вой сирены то ли скорой, то ли полицейской машины. Я в последний раз отталкиваюсь, чтобы качнуться напоследок и, как только качели несут меня вперед и ввысь, я соскальзываю с них, как с трамплина, приземляясь ровно на траву, слыша жалобный скулеж ржавых крепежей за спиной.       Ничего не произошло. Снова.       Наушники вставляются в уши и палец нажимает плей. В ушах раздается мелодия с космическими мотивами и я покидаю этот двор, чтобы вернуться сюда же позже.

***

      — Воды не было, я печенье принес, — улыбаясь широко, как только было возможно, пацан протягивает мне квадратную картонную пачку.       Мои брови неосознанно собираются в кучу где-то на переносице от непонимания. Я смотрю на светящееся радостью лицо, и мой взгляд неосознанно цепляется за черную пустоту в том месте, где должен был быть зуб.       — Спасибо? — я совершенно не представляю, как мне на это реагировать. Этот пацан странный, но отчего-то мне было любопытно, какие странности он еще может выкинуть.       Этот парень, как позже выяснилось, его звали Минхо, подошел ко мне, когда я пытался строить замок из дощечек и слегка влажного после дождя песка. Сначала он наблюдал за мной издалека, расхаживая туда-сюда и бросая в мою сторону косые взгляды. Позже он все-таки осмелился подойти ближе и даже сесть в метре от моего сооружения. Он сидел на корточках, задумчиво мычал, но ничего не говорил. В общем-то, я привык к чудакам, потому внимания решил много не обращать. Я знал, что под моими руками строится прекрасный величественный замок, который точно придется по нраву всем детям и взрослым. Я чувствовал, как мои губы растягиваются в самодовольной улыбке, когда я фантазировал, как восхищенно все будут говорить о том, какой я молодец и какой красивый замок я построил. Потому и нет ничего удивительного, что какой-то пацан пришел посмотреть на, можно сказать, исторический процесс создания шедевра.       — Вот тут криво, — тычет он пальцем в бок, который слегка начал осыпаться.       — Ничего не криво, так задумано, — мне не понравилось, что он начал критиковать мои старания с ходу, даже не поздоровавшись.       — Но он же упадет, и тогда все сломается, — удивленно тянет он, смотря на меня огромными глазами.       Я все-таки обхожу замок, чтобы оценить масштаб проблемы. Плохи дела, пацан прав. Мой замок не доживет даже до того момента, когда я его дострою, что уж говорить о том, что его никто и увидеть-то не успеет.       — Нужно немного влажного песка вот тут прилепить и будет как новый, — говорит он, сосредоточенно хмурясь.       — Где мне взять влажный песок?       — Хм, — он смотрит по сторонам и я вместе с ним.       Ничего нет, даже лужи никакой.       — Давай я воды принесу, я рядом живу, в вон том доме, — он показывает пальцем в сторону обшарпанной многоэтажки, судя по тому, как была задрана его рука, живет он на каком-то из верхних этажей.       — Давай, — я естественно соглашаюсь. Пацан живет явно ближе да и раз ему не лень смотаться домой, тем лучше, ну, и пожалуй еще была причина — если он не вернется, я буду только рад.       Но он вернулся и принес вместо воды печенье…       Потому я в полнейшем непонимании смотрю на него, неловко потирая шею. Мне смешно от абсурдности ситуации, мой замок почти развалился, а он принес мне печенье. Так нелепо и пацан этот такой странный. Улыбается мне беззубым ртом и выглядит таким счастливым, пока мы на руинах моего несостоявшегося замка грызем песочное печенье, которое крошится нам на коленки.       — Ты тоже так ешь его? — Минхо вскакивает, тыча мне в лицо пальцем. Его глаза широко раскрыты и занимают добрую половину лица.       — Как?       — Ну, объедаешь все вокруг центра с джемом?       — А как по другому? Самое вкусное напоследок.       — Вот и я о том, а бабуля говорит, что я дурак.       — Она просто сама так не пробовала, — из моего рта вырывается недовольное фырканье.       — Ага, а вафли ты как ешь? — он с возбужденным любопытством смотрит на меня своими глазищами, весь подбородок в крошке.       — Слоями, отрываю вафлю и слизываю крем, так вкуснее, — я пожимаю плечами, потому что это вроде как очевидно. Так вкуснее и так едят все нормальные люди.       — Я тоже! — он радостно хлопает в ладоши пару раз, — а бабуля говорит, я дурашничаю, что нельзя с едой играть, так я разве играю? — он смотрит на меня вопросительно, вижу, что ждет одобрения.              Я уверенно киваю, соглашаюсь с ним.       Вот это бабуля странная у него. Ничего не понимает.

***

             Я всегда с радостью соглашался на что-то новое, хоть и испытывал некоторые опасения. Всегда страшно, когда не знаешь, что тебя ждет в недалеком будущем, про далекое думать совсем уж не хотелось. На то оно и далекое, что нескоро будет. Но это ведь и безумно манит, вся эта неизвестность.       Видимо мое лицо приняло какое-то странное выражение, потому что Минхо как-то стушевался и перевел взгляд в землю, ковыряя носком снег.       — Ну, ладно, там вроде не высоко, — говорю я, слегка высоким от волнения голосом.       Он быстро закивал и на его лице появилась улыбка, обнажающая его кроличьи зубы.       — Там совсем не высоко, я и сам хотел оттуда прыгнуть, но одному как-то не то, — ступая по протоптанной им же ранее дорожке, мы приближались к высокой железной бочке ржавого цвета.       Летом мы любили залезть в эту бочку и кататься в ней, как в кресле-качалке, гремя на всю округу, но сейчас зимой ее перевернули и теперь она стояла прочно на земле.       По выступам по бокам бочки мы кое-как вскарабкались наверх, она была не высокая с виду, но если стоять на ней и смотреть вниз, то слегка становилось не по себе.       Я уже зажегся идеей, как здорово будет сигануть прямо в мягкий пушистый снег, который насыпало только сегодня ночью, и может, провалиться туда по самую шею, зарываясь, словно в мягкое одеяло.       — Ну что, кто первый? — Минхо сверкал румяными щеками и блестящими глазами, — давай в камень-ножницы-бумагу?       Я выставил кулак вперед с трепетным ожиданием тряся им.       — Камень, ножницы, бумага раз два, — кулак в последний раз вскидывается вверх, — три!       Его ножницы режут мою бумагу. Я не расстроен, что мне придется прыгать первым, хоть это и страшно. Мне неприятно и слегка обидно от того, что он снова выиграл. Наверное, я просто не умею играть в эту игру.       — Давай, — он легко ударяет меня в плечо в подбадривающем жесте.       Тяжелый вздох вырывается из носа и я смотрю вниз. А внизу белый пушистый снег и совсем не страшно. Только слегка высоковато.       — А там никаких железяк нет?       — Нет, я все убрал оттуда еще осенью.       — Точно?       — Точно.       И я беру небольшой разгон, чтобы прыгнуть вверх и вперед, находясь в невесомости около секунды. Я слишком быстро оказываюсь внизу. Сначала не понимаю, что происходит, но чувствую не то, чего ожидал.       Из горла вырывается звонкий крик и я вижу обеспокоенное напуганное лицо вверху. Кости ломит так сильно, будто они переломались, боль тупой пульсацией бьет по коленям и с каждой секундой ощущения эти только усиливаются. Я в недоумении смотрю в лицо предателя.       — Ты чего? — его голос низкий от испуга.       — Ты же сказал здесь нет железок! — я смотрю на свои ноги по бедра зарытые в снег. Ощущения адские, как будто по ним вмазали арматурой.       — Так и нет, я же все убрал, — он озадаченно трет нос, но смотрит теперь не обеспокоенно, а настороженно, — разыгрываешь меня?       — Но я коленки отбил, — мне правда больно, я не любитель розыгрышей, и он это знает.       Еще мгновение и Минхо приземляется рядом со мной. Еще мгновение и он кричит.       — Это что? — я смотрю на него, ожидая каких-либо объяснений, все ещё боясь пошевелиться.       — Я не знаю.       Мы вылезаем и смотрим в те дыры в снегу, которые получились от наших ног, но как и говорил Минхо — никаких железок.       — Это лед! — он достает плоский кусок белого твердого льда, который был спрятан под пушистым слоем снега.       — Блин, я думал сломал ноги, — я тру колено, которое ощутимо увеличилось в размерах и мне все еще больно. Но теперь я хотя бы знаю, что ничего не сломано.       — Я тоже, — Минхо занимается тем, что недовольно шипит, поглаживая ноющие от боли ноги.

***

      — Вы совсем дураки? — бабушка Минхо ставит на стол горячий чай.       — Мы думали там мягко будет, — он трет опухшие колени и посматривает на конфеты, весь его вид показывает, что плевать он хотел на неприятности, он хочет чего-то вкусного, но тащить сладости со стола, пока их отчитывает, не очень.       — Ну, вы не видели какая корка льда была еще вчера? Ну, присыпало ее чуть снегом, но она-то там и осталась!       — Да мы поняли уже, не ругайтесь, — мне не очень нравилось, когда меня отчитывают за то, что я и сам уже осознал, как ошибку.       — А если бы ноги поломали? — бабуля все никак не унималась.       — Ну, не поломали же, — Минхо закатывает глаза.       — Мы больше так делать не будем, — видя, как бабуля остановилась и посмотрела недовольно на своего внука, я пнул его под столом, примирительно улыбаясь ей.       — Ладно, пейте чай, грейтесь, — она еще раз недовольно покачала головой, скрываясь на кухне и продолжая греметь посудой, как и до нашего появления.

***

      Теплый июльский вечер не предвещал ничего необычного, я по обыкновению пришел раньше положенного, с неудовольствием отмечая, что качели заняты, уселся на лавочку, всматриваясь в арку, из которой должен был выйти Минхо. Он вышел спустя четверть часа, легкой походкой подплывая к недовольному мне.       — Чего хмурый такой? — он улыбается, оголяя свои слегка выпирающие передние зубы, и не спешит сесть рядом.       Я киваю в сторону качелей и он понимающе качает головой, но его улыбка не становится меньше.       — Ну, и ладно, у меня кое-что есть, пошли, — он поправляет ветровку, что слишком объемно смотрелась в районе пояса.       — Чего там у тебя?       Мне было любопытно, потому что его хитрый взгляд и изгиб губ что-то будоражили во мне, какое-то трепетное волнение и я шел за ним. Он вел меня через высокую траву, и мои голые снизу ноги обжигало крапивой, от чего я недовольно шипел, расчесывая кожу. Наконец, мы остановились почти в таком же дворике, как и наш, разве что здесь не было людей, а из освещения был только мигающий разбитый фонарь.       Минхо остановился, бросая на меня интригующие взгляды и, когда мне стало не в мочь терпеть и предвкушение от того, что мог принести Минхо почти физически действовало на меня дрожью в пальцах, он наконец достал из карманов три жестяные банки. Я понял, что это пиво, потому что несколько дней назад мы стояли в магазине и мечтательно смотрели за стекло холодильника. Купить мы не могли его из-за своего невеликого возраста.       — Откуда? — я перевел на него свой ошарашенный взгляд, мне было так интересно, как ему удалось их достать.       — Пришлось уболтать бабулю, — он усмехается наблюдая за тем, как мое лицо меняет эмоции, — она, конечно, была страшно недовольна, но сказала, лучше она нам купит, чем мы прицепимся к каким-нибудь алкашам.       — Вот это она у тебя крутая, мои бы меня даже слушать не стали, — я беру в руки слегка нагретую чужим телом банку.       — Тут нам по одной и еще одна на двоих, чтобы сильно не вставило, — он самодовольно улыбается и я не в силах сдержать свой порыв, обнимаю его крепко, так, что слышу как он смеется и наигранно хрипит.       На пробу у нас было три разных вкуса, я выбрал темное, потому что мне понравился его насыщенный слегка горелый вкус, а Минхо понравилось светлое, потому мы и решили, что третья банка та, что была со вкусом вишни, будет распита нами поровну.       Я знал, что от пива мы не должны опьянеть сильно, но видимо из-за того, что мы делали это впервые, я чувствовал, как голову кружит, а тело становилось таким приятно расслабленным, что я никак не мог прекратить улыбаться, как дурак. Я смотрел на Минхо, который точно так же улыбался мне, болтая какую-то ерунду и я смеялся с того, как забавно у него заплетается язык. Он коверкал слова и мы смеялись как ненормальные. Мне было так хорошо и спокойно, казалось, я не чувствовал себя счастливее никогда в жизни.       Мне казалось, что в моей жизни и не будет более счастливого момента, пока я тут же не почувствовал на губах и языке вкус пива, не того, что было у меня. Я пил темное нефильтрованное, это было светлое и мягкое. Почувствовал ли я что-то, когда своим нетрезвым мозгом понял, что меня целуют? Наверное, я понимал, что это пьяные приколы Минхо, я слышал, что друзья иногда так делают, особенно когда пьяные и в разнеженном состоянии жаждут какой-то близости. Значит ли это что-то? Абсолютно точно нет. Это делается в одну минуту, а в другую забывается и уже не вспоминается никогда. Должен ли я что-то чувствовать? Не думаю, что я должен был, но отчего-то мое сердце забилось сильнее и громче, так что я слышал его в голове и ощущал, как оно хочет пробить грудную клетку и сломать мне ребра. Я дрожащей рукой ухватился за что-то, что могло послужить мне опорой и это оказалась рука Минхо, теплая рука, которую он поднял спустя мгновение, чтобы опустить мне ее на шею. Мне хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли взлететь к небесам, я метался в собственном сознании, благо телом не выдавал этого, может только неудержимой дрожью. Мне хотелось взвыть, когда его пальцы мягко скользнули по загривку и зарылись в волосы на затылке, слегка массируя кожу. Мне стало так сильно не хватать воздуха, но я так боялся прервать этот момент, что терпел, пока не почувствовал предостерегающее покалывание в груди. Минхо оторвался от моих губ, его полуприкрытые глаза пьяно смотрели на меня и блестели сильнее, чем обычно, он облизал губы, что покраснели и тоже поблескивали от слюны. Видимо, выглядел я совсем неважно, потому что он улыбнулся, выдавив из себя смешок и провел пальцами свободной руки по моей щеке. Я готов поспорить на все свои сбережения, что щеки мои были цвета переспелого помидора. Он опустил руки хватая с поскрипывающих качелей банку пива и сделал глоток, шумно пропустив его в себя. Я завороженно проследил, как его кадык дернулся вверх и наконец отмер, когда услышал звук его голоса.       — Пошли, поищем котят, хочу погладить кого-нибудь.       Я согласно замычал, беря свою недопитую банку. Мы шли, пока он болтал, как ему свойственно, обо всем, что видит на пути, а я мог думать лишь о том, что он мог бы гладить не каких-то уличных котов, а меня, и для этого не пришлось бы тащиться по ночному городу.

***

      Я любил лето за то, что можно было гулять до утра, а потом спать весь день, не думая о школе и о домашке. Особенно большую ценность для меня имели те вечера и ночи, когда мы с Минхо болтали до утра о всякой ерунде. Темы менялись от шуточных до глубокомысленных, мы спорили всерьез и в шутку, валяясь на свежей влажной от росы траве, на теплом остывающем асфальте, на деревянных лавочках. Нам по сути и не важно было, где мы и чем заняты, важнее было, что мы вместе. Существование нашего броманса согревало мне душу и одна мысль о том, что я увижусь с Минхо, заставляла улыбку приклеиваться к моему лицу.       — Нашел у бабули книгу про Древнюю Грецию, ну, или не очень Древнюю, — он развалился на теплой пахнущей раскаленным гудроном дорожке в форме звезды, пока я сидел возле него в позе лотоса, потому что боялся испачкать светлую футболку. — Там пишут, что у них была элитная армия из однополых пар, и была она непобидима, даже спартанцев разносила.       — Почему?       — Они защищали тех, кого любят, ну, и не хотели выглядеть перед ними трусами, поэтому бились до последнего.       — О, это интересно, — я перевел взгляд на него и тут же столкнулся с его прищуренным хитрым взглядом. — Чего?       — Ничего, — он пожимает плечами, лениво постукивая пальцами по земле, — еще в одной книжке я прочитал, что связь мужчин с мужчинами была более уважаема, чем с женщинами.       — Это еще почему?       Меня забавлял этот разговор, но почему-то от взгляда Минхо было как-то не по себе. Причину этому я пока не понимал, только потом до меня дошло, что было не так. Он будто сканировал меня, и оттого я чувствовал себя микробом под микроскопом, начинал суетиться, чувствуя какое-то волнение и непонятный жар в щеках.       — Ну, суть в том, что те, кого тянет к женщинам, те нежные ромашки, которых привлекает женственное и слабое, а значит и сами они такие же. То ли дело те, кого тянет к мужественному, сильному, вот кто достойный гражданин и настоящий мужик.       — То есть, кто спит с девчонкой, тот сам девчонка?       — Ну, получается, так, — его ладонь слегка касается моей голени, привлекая внимание, — а ты как думаешь?       — Наверное, им виднее там было, хотя у нас сейчас это не считается нормальным, а даже наоборот, — я лепечу что-то невнятное, потому что мне становится некомфортно от того, что в моей голове начали мелькать не сильно-то и приличные образы. Было бы не так страшно, если бы единственным живым человеком за несколько часов, которого я видел был не Минхо, а кто-то другой. Теперь же мое сознание предавало меня, напоминая о том поцелуе, который сам Минхо вероятно и не помнит уже. Его теплые пальцы отбивали какой-то ритм на моей голой коже, заставляя рой мурашек бегать по телу, сбивая меня с толку. Проклятые шорты.       

***

      На улице было туманно. Было жутковато, будто в каком-то хорроре, я ожидал, что на меня из-за какого-нибудь дерева вот-вот нападут. Но никого не было. О том, что на площадке кто-то есть, я понял лишь по ровному скрипу качелей. Звучало это в самом деле пугающе, но на деле ничего страшного там не было. Приблизившись достаточно близко, я увидел, что Минхо уже ждет меня, покачиваясь взад-вперед, слегка отталкиваясь от земли.       — Сегодня какая-то негуляльная погода, — он смотрит слегка устало, и я понимаю, что возможно дело не только в погоде, — давай сходим за чипсами и просто посидим.       Я не мог ему отказать, у меня не было каких-то грандиозных планов, единственное, чего я хотел — это провести с ним время, вот и все.       Круглосуточный магазинчик, на углу одной из многоэтажек приветливо зазвенел колокольчиками, когда мы открыли дверь. Продавщица, зевая сидела на своем месте, провожая нас равнодушным взглядом. Я не знал, чего мне хочется, но походив по магазину, я наткнулся на холодильник. Мороженное в пластиковом стакане с вишневым джемом привлекло мое внимание и я больше не стал гадать над покупками. Я не любил вишню, точнее относился к ее вкусу ровно, но почему-то каждый раз, оказываясь в магазине, я выбирал именно этот фрукт. Ругал себя позже, но всякий раз это повторялось.       Минхо взял большую пачку чипсов, как и задумывал ранее. Он был верен себе.       Воздух был густой и влажный и пах подгоревшим сладковатым хлебом. Мы сначала молча поедали то, что купили, я не хотел начинать разговор, потому что видел, что Минхо о чем-то думает, и мне не хотелось его прерывать своими глупостями.       Мимо нас прошли две девчонки, за которыми бежало не меньше шести собак, весело виляя хвостами и полаивая так, что их было слышно на весь район. Хотя может и не было, может туман съедал все звуки, я этого не знаю.       Одна из собак, темная с рыжей грудкой, подбежала к нам, обнюхивая наши выставленные ей навстречу руки.       — Бонжур ма шери, — с очень большим акцентом произнес он, настроение Минхо немного улучшилось, я понял это по его тону. Он принялся тискать собаку, пока она облизывала его руки.       Я видел, что он улыбается и с облегчением выдохнул, думая, что теперь все стало по-прежнему.       — Ты говоришь по-французски?       — Слишком громко сказано, — он фырчит, но я вижу его плохо скрытое самодовольство.       — Скажи еще что-нибудь, — я напирал на него, потому что мне нравилось, как он начинал смущаться, но я не хотел, чтобы он пожалел о том, что сказал это мне.       — Мерси, — он улыбается и я вижу его прежнего.       — За что ты меня благодаришь?       — Это я не тебе, а ей, — он кивает в сторону собаки, — за то, что подошла.       — А меня, значит, не за что благодарить? — я хотел легкости и игривости, потому что тяжелая атмосфера в начале вечера как будто высосала из меня все силы.       — И тебе мерси, — он наигранно закатывает глаза, обножая свои кроличьи зубы и удивленно охая когда грязные лапы опустились ему на светлые джинсы.       Этот вечер не был для нас долгим, потому что туман лишь становился гуще, как ранее сказал Минхо — погода была совсем не гуляльная. Мы договорились о следующей встрече и разошлись по домам.

***

      В последнее время Минхо больше строит из себя того, кем он обычно являлся. Я вижу что-то в нем изменилось, появилась какая-то нервозность и чрезмерная задумчивость. На мои вопросы, он отмахивался и говорил, что все в порядке. Меня это не устраивало. В конце концов я доконал его и он обмолвился, что в его семье что-то происходит. Что именно, он уже не сказал, и я понял, что это для него неприятно, потому больше не стал поднимать эту тему.       А лучше бы поднимал. Лучше бы спрашивал и узнавал. Узнавал все, что только можно.       В один из вечеров, когда мы как обычно условились встретиться на своих качелях, я с восхищением оглаживал их, радуясь, что на наш дворик обратили внимание и детскую площадку привели в порядок, покрасив и качели, и лавки, и все остальное.       Минхо задерживался, иногда он так делал и я на него не злился. Мало ли что произошло. Но начали появляться первые звезды, а его все не было. Я зябко поежился, потому что сидел без движения уже довольно много времени и успел замерзнуть.       Злость и обида клокотали во мне. Я пришел и как дурак его прождал весь вечер, а он так и не пришел. Подниматься к нему не было желания. Я не хотел вот так навязываться. Хотел, чтобы он сам вспомнил и признал свою вину. Но он, судя по всему, не вспомнил, потому что я шел домой в темноте, по злому сжимая кулаки в карманах и мечтая увидеть его виноватое лицо завтра.       Как жаль, что на тот момент у нас не было телефонов, это облегчило бы нашу жизнь.       Следующий день прошел по тому же сценарию, и когда Минхо не появился и на третий я забеспокоился, уже чувствуя не вину Минхо, а свою. Сначала я думал, что он мог обидеться и не появляться, но в этом не было смысла, во-первых, я его вроде бы не обижал, а во-вторых, как бы мы помирились, если бы не встретились? Я поднялся на его этаж, разглядывая покоцанные двери и, вытерев потные ладошки о штаны, позвонил в звонок.       За дверью была тишина, как будто бы дома никого и не было. Я звонил до тех пор, пока соседка не выглянула и не смерила меня злобным взглядом, от которого хотелось сжаться в микроскопический комочек и закатиться за плинтус.       — Чего трезвонишь, дома никого нет!       — Как никого? А где они?       — А ты кто такой? — она с вызовом смотрела на меня, скрестив руки на груди.       — Я друг Минхо, — мне было неуютно под ее взглядом.       Она смерила меня изучающим взглядом, затем протяжно выдохнула.        — На днях бабку его увезли на скорой, уж не знаю, что там с ней случилось, но через день его отец приехал, собрал вещи и увез. Минхо я видела только в тот день, когда скорая была, наверное, родители его забрали.        — А где они живут? — Меня будто ледяной водой окатили.       — Да кто ж знает, говорят в Сеуле, а там может и врут, — она пожала плечами, не сильно заинтересованная в моей проблеме.       Сеул… это почти другой конец страны. Это так далеко, что кажется неправдой.       Я киваю ей, благодарю за ответы и думаю о том, что за эти дни пережил Минхо, пока я по глупому обижался и злился на него. Мне становилось страшно от собственных предположений, но я знал, что скорее всего мыслю в правильном направлении. Его бабушка была стара и больна, если ее увезли на скорой, то возможно она в очень плохом состоянии. Сердце сжималось и болело от мыслей о том, как страшно должно было быть Минхо, когда он стучал в двери соседям, чтобы они помогли хоть чем-нибудь.       Его родители… он никогда не упомянал о них и, если честно, я боялся спрашивать, вдруг, они погибли или еще чего? Раз не говорил, значит, не хотел. А вон как оказалось, они были живы, только за сотни километров от родного сына. И что теперь? Они решили его себе забрать?       Злость, недосказанность, обида, вина, стыд, тревога — все это смешивалось во мне в какой-то невообразимый коктейль, от которого начинало тошнить и колотить. Мне так хотелось кричать, до острой боли в горле. Мне так хотелось увидеть его и поговорить с ним, но я не мог.       Я не знал, где он и увижу ли его еще когда-нибудь.

***

      Когда у меня появился мой первый телефон, я сразу же обшарил все соцсети в надежде найти его, но, как оказалось, сочетание его фамилии и имени совсем не редкость для Кореи. У меня не получилось, хоть я и заходил на каждый аккаунт, подписывался на закрытые и ждал, что увижу на фото знакомые черты, но нет. Его нигде не было. Я так и не смог найти его среди всего интернета.       Тоска от потери скребла во мне когтями, оставляя глубокие сочащиеся грустью и страхом следы. Он был моим самым близким и самым лучшим другом на всем белом свете. И я понял, что люблю его не только как друга лишь тогда, когда потерял с ним связь. Когда не мог видеть его сияющих глаз, его хитрой, но мягкой улыбки, когда уже не мог услышать его заливистый бархатный смех.       Я страшно тосковал по нему и по тем временам, когда мог его видеть и говорить с ним.       В вечера, когда я не мог уснуть, я вспоминал тот пьяный поцелуй и думал, что это самое светлое и самое драгоценное воспоминание среди всех, что у меня когда-либо были.       Я все еще надеялся встретить его в том дворе, на наших качелях, приходил туда исправно каждый день, после, конечно, такой возможности не было. И я приходил, когда мне было совсем тоскливо. Только от скрипа ржавых креплений становилось еще хуже. Если они заржавели, значит времени прошло много. Моя надежда в то, что он вернется рухнула тогда, когда в его квартиру въехали новые жильцы. Я сначала злился, но ничего с этим поделать, конечно же, не мог, я и сам стал жить в другом месте, но добросовестно приходил и ждал его как только мог.       А его все не было.       Я приходил туда, когда мне было плохо, когда я ругался с родителями, когда мне грозили отчислением, когда не оплатили стажировку, когда мои первые отношения оказались не радужными и почти уничтожили меня, когда я уволился с работы, я пришел после того, как месяц не выходил из дома, и первое место, куда меня принесли ноги — это наш двор и старые ржавые качели. Я никогда не забывал его, но в какой-то момент мне начало казаться, что я себе его выдумал. Мне начало казаться, что Минхо никогда не существовало, потому что нет ни единого подтверждения тому, что он был. У меня не осталось от него ничего, кроме стирающихся, но таких дорогих сердцу воспоминаний.       Я снова раскачивался легонько, чтобы не начало тошнить, на качелях, слыша вверху жалобный скулеж креплений. Смазать бы их. Я сделал глоток вишневого пива, поморщившись от несильно приятного вкуса. И почему я всегда беру то, что мне не нравится? Кто руководит мной, когда я захожу в магазин?       Я пытаюсь вспомнить, когда я впервые пробовал вишневое пиво, и это воспоминание идет бок о бок с тем же вспоминанием, когда я вообще впервые его попробовал. Может, оттуда все и пошло? После той распитой на двоих банки? Наше подсознание порой выдает такие жемчужины, что хоть стой, хоть падай.       На дне остается еще глотков пять и у меня нет ни малейшего желания их допивать. На улице уже давно стемнело и кости пробирает осенним прохладным воздухом. В ушах звенит от тишины, разбавленной лишь далекими звуками машин, настолько тихими, что их практически не слышно. Я ставлю банку на соседние качели и с кряхтением встаю, разминая затекшие ноги.       Сзади я слышу сбивчивые шаги, которые явно направлены в мою сторону. Еще собеседников мне здесь не хватало.       — Вы уходите? — мягкий бархатный голос разрезает тишину словно острый нож масло.       — Да, можете присаживаться, — я вижу, как парень в капюшоне, опускается на то место, где еще минуту назад сидел я.       — О, вы пьете со вкусом вишни? — говорит он глухо.       — Да, так получилось, на самом деле я не люблю этот вкус, — почему-то говорю я, хотя сам и не планировал никаких бесед.       — Вот как, а зачем же тогда купили? — он берет в руки мою банку, крутит ее в руках, видимо пытаясь рассмотреть что-то из-под своего капюшона, а затем подносит ее ближе и делает глоток.       Трудно передать, что я испытал в этот момент. Эмоции и чувства метались от шока до отвращения, от удивления до испуга. Я неосознанно потянулся к этой самой банке, сам не знаю, зачем, наверное, хотел его остановить.       Он запрокинул голову вверх, допивая остатки и его капюшон соскользнул вниз, демонстрируя моему вниманию черные короткие волосы и огромные хитрые глаза.       — Bonjour mon cher ami, — говорит он чисто без акцета, своим повзрослевшим до неузнаваемости голосом, но с теми же нотами, которые я по своей невнимательности не признал сразу.