Тайна исповеди

Как узнать, водятся ли черти в тихом омуте?

Плесните в него спирта.

– А потом я встал и побрел, спотыкаясь о трупы. Чудом дошёл до своей части, и чудо, что кровью не истёк. Видать, десница Божья меня вела. – Не иначе, – согласился Богута, чокаясь деревянной кружкой. – Выпьем за это! – Грех не выпить, – ответил Ян Жижка и присосался к пиву. По усам потекла пена. Ночь была молода, и это был один из первых тостов. Ещё более-менее осмысленный. Когда звёзды на небе сгустятся, в ход пойдут «за свободу Вацлава», «чтоб завтра денёк был погожий», и даже «за Сигизмунда, пса смердящего, чтоб сдох поскорей!». Ибо благие идеи иссякнут, а жажда выпить будет только разгораться. Богута уже сам с точностью не смог бы сказать, сколько весёлых до мутности ночей он провел в «Дыре дьявола». И сколько больных рассветов он макал гудящую черепушку в кадушку с водой. Поводов задерживаться как бы не было. Или было, несколько. Жижка, Кубенка, Янош, Катарина, Сухой Чёрт, и особенно молодые посланники пан Ян и Индржих из Скалицы. Каждый вечер пиво лилось рекой, а желание куда-то разъезжаться таяло, как первый снег на ладони. Да и куда ехать? Двери Ужицкого прихода для него навеки захлопнулись. А эта компания была не хуже других. Особливо атаман, который знал немало ратных историй, которые можно было перетереть за кружечкой пенного. Правда, принципы Жижки были далеки от христианских идеалов, а у его разношерстной банды они были и того хуже, не вызывая в памяти иного слова, как «богопротивные». Но с недавних пор Богута избегал делать лишь то, что считал противным сам. А уж с Богом они как-нибудь сочтутся. Не так уж много ему, поди, до встречи с Ним осталось. Грохот и крики выдернули Богуту из приятного тумана. Пан Ян со своим оруженосцем стояли в луже разлитого пива и упавших кружек, и размахивали руками. – Неужто ты не видел, что я пиво нес? Шарахаешься, как вспугнутая кобыла! – Да это ты шарахаешься! У меня что, бубоны по лицу? Я тебя даже пальцем не тронул, ты сам в стол влетел! – выкрикнул Птачек, красноречиво подкручивая пальцем у виска. Два горящих голубых взгляда скрестились, как готовые к бою мечи. – Да ты… уммф… Извини, пан Ян, – смутился Индржих и резко нагнулся подбирать кружки. – Это ты извини, кузнец. Я погорячился. Ян опустил глаза и покачал головой. По-крабьи робко и бочком он обошёл разлитое пиво и ушёл к себе в комнату. Индржих сходил за новым пивом для компании и сел за стол с краю. Так и просидит весь вечер, нянча одну кружку с мутным осадком. Точно мёртвый, не вникая в застольные шутки и не отвечая на вопросы. Вроде со всеми, но утонувший в самом себе. Богута уже не первый вечер видал такую картину. Безмолвное тулово, подпирающее голову в хмельной компании до позднего вечера. Правда, иногда тулово менялось. Носило парчовый канареечный дублет и расшитый дубовыми листочками капюшон. Тогда ко сну первым отходил Индржих. Между парнями явно чёрная кошка пробежала. Они всегда были такими дружными, просто не разлей вода. А теперь… словом не перемолвятся. Если и приходится им вместе общаться, то либо брешут, что псы перед охотой, либо ёрзают, натужно улыбаются и сыплют «спасибами» и «пожалуйстами», как послушники церковной семинарии. Ну, да не его это дело, пожал плечами старый священник. Хотя его старый сальный опыт подсказывал, что тут могла быть замешана девчонка. Которой они оба по паре раз присунули, прежде чем узнали, что разрабатывали одну и ту же шахту. Одним махом заглотнув мутные остатки на дне кружки, Богута вздохнул и потянулся за свежей. Жаль, ещё одна дружба распалась из-за какой-то мохнатки. – Баб может быть много, а хороший друг – он один, – проговорил священник вслух своим мыслям. О его кружку стукнулось четыре, пенные шапки смешались в текучую шубу. – Тост! Выпьем за это! – грянул Жижка под одобрительный хор собутыльников.

***

– Ты чего, малой? – спросил Богута нетвёрдо топтавшегося с кружкой в руках пана. – Да я… хотел с тобой перетереть кой-чего, – мутно ответил Ян и повёл плечами. – Накой тебе я, старик? Иди выпей с ровесником, вон он сидит один скучает. Птачек нервно обернулся и затряс головой. – Неее. Я просто… мне твой совет нужен. Мудрый, как наставника. – Даже так! – Богута польщённо улыбнулся. – Ну, садись. – Нет, тут очень народу много. Давай найдём местечко поукромней. Птачек продолжал дёргаться и нервно оборачиваться, и священник со вздохом поднялся. Только угнездившись за уличным столиком, в пробирающей ознобом темноте, молодой паныч немного выдохнул. – Ну, колись что там у тебя на душе, – спросил Богута, стукая о стол подносом с пенящимися кружками. Всякий сложный разговор требовал лекарства для души. – Богута, ты же священник, да? Значит, всё что я тебе скажу, ты никому никогда не расскажешь, верно? Типа как тайна исповеди? – Ну… если ты попросишь, то конечно. А что такое ты натворил? Надеюсь, не какое душегубство? Ян нервно рассмеялся и снова покрутил головой, как вспугнутый воробушек. – Я тоже надеюсь… Нет, ты сначала поклянись. Как положено. Что ни одной живой душе, бла-бла-бла. – Хорошо, клянусь словом пастыря, что твоя тайна умрёт со мной, – покорился Богута. И для пущей солидности положил одну руку на сердце, другую воздел в воздух. Ян с облегчением выдохнул. Он уже явно достаточно нагрузился для храбрости, чтобы социальные предписания не мешали говорить всё, что хочется, но был ещё недостаточно пьян, чтобы утратить нить разговора. – Хорошо. Речь пойдёт о… девчонке. С которой я согрешил. – Девчонке? – рассмеялся Богута. – Небось она какая-нибудь эрцгерцогиня, и теперь понесла от тебя? Оттого такая секретность? – Нет, она простолюдинка. То есть, не совсем, она бастард некоего пана. И не в бремени. Выслушай и не перебивай! – предваряя удивлённо открытый рот Богуты, воскликнул Ян. – Кажется, я чувствую к ней то, что раньше не чувствовал к другим девкам. И… мы поцеловались и... занялись сексом. И теперь она меня избегает! Что мне делать, Богута? – Ну, это очевидно. Если она тебе небезразлична, ты должен поговорить с ней о своих чувствах, – пожал плечами священник. – Если она не из шляхтичей, то всё только упрощается. – Но… Но что, если ей было противно? Если это был грех и ужасная ошибка? Вдруг она скажет, что это было ненормально? – в отчаянии воскликнул Ян, залпом выпивая полкружки. – Если скажет, что со мной всё ненормально? – У тебя что, не встал? Или хер кривой аль двуглавый? Почему ей должно было не понравиться? Опыта у тебя, как я посмотрю, с избытком. Да и когда ты по девкам-то так терзался? – Здесь всё совсем по-другому, – простонал Ян. – Мы долго были друзьями, и я… обязан ей жизнью, и она мне очень дорога. Как друг. И теперь я всё запорол своим дурацким поцелуем, понимаешь? Мы не можем быть друзьями как раньше. Но и дальше идти тоже невозможно. Я всё разрушил одним махом! Пьяно всхлипывая, Птачек утопил дрожащие губы в кружке. – Сколько времени прошло с той ночи? И сколько вы дружите? – Немного… Но дружим мы уже несколько месяцев. – И ты так долго?.. кхххах! – Богута аж поперхнулся пивом. Молодой пан уже с весны как дружит с какой-то девкой, и только что недавно ей присунул? Старый священник обменял бы всё пиво в этой таверне на возможность хоть одним глазком взглянуть на это дивное создание. – Она шарахнулась от меня, Богута. После поцелуя, хотела уйти. Но вернулась и покорилась моей похоти, потому что я шляхтич? Она отдалась мне по принуждению, потому что я её господин. Я все запорол, Богута! Лучше бы я держал свою дурь при себе. Тогда мы хотя бы могли проводить время вместе, как раньше… «Ну и ну, чудеса в решете. Кажись, молодой паныч наконец-то влюбился. Я-то думал, его никогда не настигнет стрела Амура. И это ещё накануне политической свадьбы… Неудивительно, что парня так корёжит». Священник похлопал давящегося сухими всхлипами Птачека по плечу. – Отчего ж ты так взял, что по принуждению? Если вы друзья, и долго знаете друг друга, она могла заметить твои чувства. А если она вернулась, то значит, хотела с тобой продолжения. Ты что, силой девку никогда не брал, а? Разницу-то не заметил? – Заметил, но… Почему ж мы теперь не разговариваем? Ещё когда до этой проклятой свадьбы всего ничего! И времени нет ничего исправить... Может, свадьба эта всему виной? – Время есть всегда, парень. И я снова повторю свой совет – поговорить с ней словами через рот. Тогда всё и решится. Потому что она со своей стороны может думать, что ты с ней просто позабавился, как с мыльщицей. – Нет! – воскликнул Птачек, хватаясь за новую кружку. – Конечно, нет. Я хотел бы… быть с ней, быть с ней всегда. – Здесь я тебе честно скажу, парень – быть с ней всегда не получится. Пан Гануш твёрдо решил тебя оженить на деньгах, и решения ради полукровки не изменит. – Я знаю, – на удивление спокойно ответил Ян. – Быть вместе нам не дозволено будет никогда. Ни церковью, ни обществом. Если мой дядя вдруг узнает, он об меня розги сломает. Он опорожнил кружку и тяжело вздохнул. – Ещё и эта свадьба клятая, будь она – ик! – неладна. После неё мы вообще не увидимся, ты меня понимаешь? Богута кивнул. Стадия «ты меня понимаешь?» миновала, следующая стадия «ты меня уважаешь?» могла быть буйной, учитывая эмоциональное состояние собеседника. – А может, он напротив, считает эту свадьбу избавлением от меня? «Чему быть, тому не миновать», вот что он мне – ик! – сказал. Хорошая возможность избавиться от меня и моих грешных приставаний… «Он»? Должно быть, парень уже здорово надрался. Неудивительно, если с такой скоростью заливать в трюм пиво. Но так или иначе, страдания молодого наследника были настоящими. Хоть и сдобренные пивными парами. – Послушай, парень. Свадьба не свадьбой, а ты всё-таки к ней должен съездить. Если это тебя так гнетёт. Если это уж правда любовь… Наверное, не такой совет ты ожидал услышать от священника, но – жена не стена, подвинется. Добрая половина шляхты не верна своим жёнам. Ты хотя бы будешь… о чем это я? По любви, вот. Язык у старого алкоголика заплетался, у молодого же, начинающего, спасовал мочевой пузырь. Дёргая завязки на гульфике, Ян шатким шагом отошёл в кусты. — Что ж ты за подруга такая боевая, а? – вслух начал размышлять Богута, рассеянно наблюдая сутулую от алкоголя спину в придорожных кустарях. – Обязан ей жизнью. Ха, явно не Ратаевская мыльщица. Может, Катарина? Но на неё, кажись Индржих глаз положил… хех, сходится, курррва-мать! Хотя не… не сходится. Священник мучительно зажмурился, ворочая отяжелелыми от хмеля мозгами. Какое-то звено выбивалось из ровной цепочки фактов, но какое – Богута был слишком пьян, чтобы понять. Ну, конечно! С Катариной пан Ян был знаком меньше месяца, а он… Открыв глаза, Богута увидел шелестящую пустоту в кустах на месте пановой спины. – Эй! Малой! Ты где? – окликнул он, тяжело подымаясь из-за стола. – Пан Ян, отзовись! Охо-хо, мне Гануш репу мою глупую оторвет и нассыт в неё. Из темницы вражеской его племяша вызволили, а старый дурак по синеве в кустарях посеял. Под ногой что-то замычало. Богута проморгался и опытным путём обнаружил, что вместо травки топчет ладонь наследничка Ратаевского престола. – Ооот ты где! Пошли, малой, тебе сегодня больше не наливать. Приведя протестующе замычавшего пана в вертикальное положение, Богута закинул себе на плечо его высокоблагородную руку. Высокоблагородное дыхание тянуло простонародной спиртягой. Принюхавшись к букету, опытный Богута безошибочно выявил базовые ноты водки, винные ноты сердца и поверхностные – пива. – Ох, молодость-молодость! – ностальгически вздохнул Богута, транспортируя господское тело сквозь дверь и по ступенькам, через всю шумную таверну. – Членом туда, членом сюда! Тяжко тебе завтра утречком придётся… Священник осекся, опустив взгляд. Член действительно болтался туда-сюда, вывалившийся во всей своей длине из порт, никем не подтянутых и даже не замеченных впотьмах. Укладывая молодого пана в его постель, Богута разразился сухими смешками. Пройдись он так через весь Ужицкий костел в обнимку с отроком, у которого весь передний фланг оголен!.. Ходу назад ему бы за такое не было. Впрочем, нет его и так. За гораздо меньшие прегрешения. – Богута, подожди, – простонал Птачек, пытаясь поймать старика за одежду. – Кажется, я люб… люблю его. Нет, её. Я полный дурак! – Все мы дураки, когда влюблены, – руководствуясь обширным опытом, ответил Богута. И оставил на прикроватном столике молодого пана кувшин пива. Руководствуясь ещё более обширным опытом.

***

На следующий день, против ожидания Богуты, молодой пан с утра ускакал на охоту. Стиснув побелевшие губы и щурясь от жгущего похмельный глаз солнца. «Эх, молодость-молодость!», снова подумалось Богуте. Очевидно, охота для пана Яна была чем-то вроде колки дров, когда живот кипящим семенем с голодухи особого рода подводило. Так делали некоторые знакомые Богуте церковные служители. Но не он сам. У него, как у неправильного священника, имелись способы помягче, поприятней, да поотзывчивей. Индржих, хоть и накануне отбыл в кровать рано, выспавшимся не выглядел. Зевая за обеденной кашей со шкварками, он нет-нет, да странно поглядывал в сторону Богуты. Словно пекло его что-то на душе, но выйти не решалось. Тот в свою очередь поглядывал на Катарину, ища хотя бы косвенные подтверждения своей теоретической правоте. Но та нисколько не выглядела унавоженной до поросячьего визга каким-то похотливым юнцом. Задорно гакая, она рубилась в кости с Яном Жижкой на раздевание. Тот горячился, хмурился, и стягивал уже вторую перчатку. Может, к вечеру он её и разденет. Или нет. Громко призвав курву, атаман скинул с себя кушак. Одетая лишь в рубашку, сарафан, шаль и туфельки, Катарина звонко засмеялась. Она пока что не лишилась даже чепчика. В кости она резалась, как сам дьявол. Увидев, что священник встаёт из-за стола, Индржих оторвался от своих шкварок. Но пойти следом так и не решился. Ничего, ещё не вечер, подумалось Богуте. К вечеру Катарина окончательно раздела Жижку. И не раз. Громко улюлюкая, его место занял Кубенка. Только для того, чтобы тоже начать раздеваться. Янош оказывал горячую поддержку комраду и подзуживал, что он следующий в очереди, и уж точно всем покажет Кузькину мать. Катарина смеялась и отмахивалась от обоих. «Хватит, довольно! На кой черт мне столько голых мужиков?». Под раздавшийся шквал сальных предложений Богута поднялся к стойке забрать поднос с пивом. Он уже дошёл до кондиции свободной разговорной латыни, но ещё не преодолел стадию трясущихся рук. Поэтому нёс напитки крайне осторожно. – Богута, ты Яна не видел? – вынырнул из-за локтя Индржих, напугав старика до усрачки. – Только днём, когда он на охоту снаряжался. Взял с собой вина и солонины, и отбыл, – ответил Богута, с сожалением рассматривая плещущееся пиво в подносе. – Эх, столько добра пропало… – А, теперь понятно. Он мне не говорил, что собирается на охоту с ночёвкой… – Тебе и не говорил? Да что меж вами стряслось? Раньше всё время зубоскалили вместе, а теперь след на след не сходите. – Ничего, – торопливо ответил парень и пожал плечами Богута заметил, что тот вернулся на свой одинокий насест, тоскливо любоваться кружкой пива. Освободившись от подноса, священник взял два пенных и подошёл к оруженосцу. – Я могу чем помочь? – А что, по мне заметно, что я нуждаюсь в помощи? – Ну, как бы сказать… присохшее дерьмо в нужнике иногда выглядит бодрее, чем ты. Индржих кисло усмехнулся и покачал головой. – Мне просто тоскливо, и всё. – Тогда я прибыл точно по адресу! – воодушевленно сказал Богута и стукнул о столешницу кружками. – Я лекарь душ. И священник по совместительству. – Богута, ты алкоголик! – Одно другому не мешает, – не смутился старик. – И вообще, две профессии всегда лучше одной. Индржих рассмеялся и отхлебнул пива. – Видал я, какой ты священник. Тычешься мордой то в винный бурдюк, то в мохнатку под юбкой. – Я язычник! Ничего ты не понимаешь. Мужчины громко расхохотались. Индро, хрюкая, допил кружку и Богута велел принести ещё кувшин. – Ну а кроме шуток, я действительно священник. И старый хрыч вдобавок. Так что я могу выслушать, поделиться опытом, и не болтать, о чём не надо. – Никому и никогда? – Сын кузнеца замолчал. Побарабанил по кружке. – Даже если я скажу что-то… странное? – Тайна исповеди, парень. Слышал такую штуку? – Ну, может не сегодня, – пошёл на попятную Индро, перекрикивая орущего что-то про шулерство Яноша, оставшегося в одних нижних портках. – А может, просто не здесь? Опустив кувшин на уличный столик, Богута с удивлением подумал, до чего ж он любопытный старый хрыч. Докопался до парня, просто чтобы проверить одну свою пьяную теорию. Личной жизни нет, так хоть чужой глаза помазать? Эх, старость не радость… – Только давай не как в Ужице нажремся, хорошо? – Да нормально тогда посидели, чего ты… Но ладно, сегодня просто побеседуем, раз ты так хочешь. – Нормально, Богута? Там ты тоже начинал беседу с обсуждений философии и недугов церкви! А закончилось всё ночным развратом с неподъёмным утренним похмельем, больной головой, разбитыми кулаками и нуждой высасывать из пальца утреннюю проповедь, чтобы спасти твою пьяную задницу! — припомнил Индржих, загибая в счёте пальцы. – И это ещё не учитывая того факта, что ты священник. – Я с Богом в свободных отношениях, – махнул рукой Богута. – Как, впрочем и с девками. Потому что план ты сейчас набросал просто десять из десяти, нужно повторить! Правда, церкви рядом нет, но зато неподалёку есть купальни. Предлагаю выяснить – девки там такие же грудастые, как ужицкие? – Нет… не сегодня, – помотал головой Индро и внезапно перестал улыбаться. Пушистые брови сошлись с напряжённым желваком на лбу, глаза потускнели, не ловя больше с задором отблески настенного факела. — Я не знаю, как сказать, – честно поделился Индро спустя долгую паузу длиной в одну кружку. – Отче, я согрешил? Или простите, отец, ибо я грешен? – Все мы грешны, – махнул рукой Богута. – Пусть первый бросит в меня камень, кто думает, что он без греха. – Наверное, некоторые грехи заслуживают больше камней… – Ооох, парень! Да выпусти ты из себя этот запор уже наконец! Это всё из-за Катарины? – А? Какой Ка… Аааа, да к чёрту Катарину, я вообще не о ней! Индржих выглядел искренне удивлённым, и теперь черёд удивляться настал для Богуты. – А о ком тогда? Я-то было подумал, тебя любовные муки терзают. Парень потёр лицо шершавыми руками работяги и невнятно проговорил: – Ха… Любовные муки, говоришь? Возможно, чем черт не шутит! Скажем, есть… одна девка. Мы провели вместе ночь, и она теперь меня знать не хочет. Ты не подумай, она сама захотела, первая. Но… теперь она со мной почти не разговаривает. И я не пойму, где ж я облажался. – Не ты первый, не ты последний, юноша! Понять женщину может только женщина, нам же остаётся лишь догадываться. Она хоть хорошенькая? – Не знаю. Наверное. Да! – выдохнул Индржих, расцветая широкой улыбкой. – То есть, я никогда и не думал об этом, мы просто общались, выпивали, дурачились… Вместе было так хорошо, как больше никогда и ни с кем. А потом я как-то понял, что моя жизнь закончится, если я больше не смогу видеть подле себя это лицо. Наверное, когда ем… ей на шею петлю накинули. Я подумал, что готов сам там в пеньке оказаться, лишь бы не потерять её. Лишь бы с ней ничего не случилось. «В петлю? Разбойница что ль?», удивился Богута, но спросил другое: – А ей ты об этом говорил? О своих чувствах? – Неет, где я и где она! Нет, конечно. Она поцеловала меня, и всё так завертелось. Я был так ошарашен, что, наверное, всё запорол. Мне кажется, ей не понравилось. Там… было очень узко, – пробормотал Индржих и залился краской. – Хо-хо, да ты первопроходец, поздравляю! Будем! – одобрительно присвистнул Богута и поднял тост. Оставив взметнувшуюся кружку без внимания, Индро смущённо продолжил: – Кажется, я сделал больно, хоть и очень старался быть… мягче. И она не захотела сделать то же самое со мной. – Да какая разница-то, кто был сверху. Что ёбаных подтаскивать, что ёбаных оттаскивать, всё едино, – махнул рукой Богута. – У нас, простолюдинов, всё проще. Только высокородные заморачиваются какими-то позами и стойками. Будто на охоте, ах-ха-ха-ха! – Она из шляхтичей, Богута. – Тогда поздравляю дважды! – отсалютовал бокалом священник. — Неплохой трофей для кузнечного подмастерья. Индржих мучительно зажмурился, словно от боли. – Я теперь думаю, что это ничего не значило. Просто любопытство, каково это – с простым мужичьем попробовать. Со мной. А мне успело показаться, что это может быть взаимно. – Как бы тебе сказать, парень, – вздохнул Богута и почесал в затылке. – Это же пани, а они… ну, пани. Благородные, себе на уме. Не огорчайся, сынок. Просто запиши на свой счёт этот трофей. Индро внезапно треснул кулаком по столу и вскочил на ноги. — Ну не может же всё так и кончиться! После того, что мы вместе преодолели! Как же тогда все эти слова и взгляды, неужели мне показалось? А сказ про рыцарей – был просто сказом… И мы были всего лишь напуганы тем, что можем не дожить до утра. Богута оцепенело смотрел, как тихоня Индржих раненым зверем мечется по кругу. Алкоголь распахнул двери всем горьким мыслям и обидам, которые наболели внутри, как гнойник. Старый священник невольно усмехнулся. Как узнать, водятся ли черти в тихом омуте? Плесните в него спирта. Тяжело дыша, парень вернулся на место и залпом присосался к кувшину. Глядя, как ритмично дёргается его кадык, Богута понимал, что ничегошеньки не понимает. Кроме того, что мальцу давно нужно было выговориться. И желательно не со старым пеньком, а с объектом его метаний. – А знаешь, Богута, может ты и прав. Благородные нам не ровня. Она скоро женится, – горько выдохнул оруженосец. – Выходит замуж, ты хотел сказать? – уточнил Богута. – И за кого? Индро махнул рукой. – Да неважно. Дядя подобрал хорошую партию, из шляхты. С большими деньгами. – Дядя… А когда вы вместе были? Сколько вообще ты с ней знаком? – Да с дюжину дней назад уже, – вздохнул парень, доливая себе остатки пива из кувшина. – А знакомы почти как я в Ратае приехал после Скалицы. Богута резко почувствовал, как трезвеет. С дюжину дней назад они были заперты пражаками в Сухдоле. И там не было из женщин никого, кроме Катарины и нескольких кухонных служанок. Но никто из них не подходил под описание. Никто, кроме... «Быть вместе нам не дозволено будет никогда. Ни церковью, ни обществом. Если мой дядя вдруг узнает, он об меня розги сломает». Судорожно хлебнув прямиком из пустого кувшина, Богута захватил ртом лишь воздух. Внезапно он почувствовал себя слишком трезвым, чтобы сложить слова вчерашней исповеди с сегодняшней, и слишком пьяным, чтобы в такое поверить. – Пиво кончилось, – сообщил он очевидное и попытался встать. Ноги подогнулись, будто они тут глушили самогон вместо безобидного хмеля и солода. – Я пойду… – Богута, – тихо окликнул его Индржих. – Что вы вчера с Яном делали вечером? Я видел, как ты его вёл. И почему он… почему у него… «С Яном. Не с паном Яном», промелькнуло в голове у священника. Голос оруженосца напряжённо подрагивал. Старика осенило, что ответ именно на этот вопрос парень хотел получить днём, но решился задать его только сейчас, в уходящую спину. А он, старый дурень, захотел узнать больше, чем ему полагалось. Вот и узнал… – Его благородие нажрался в слюни, вышел отлить во двор и упал в кусты. Как был, с распахнутым настежь хозяйством. Я его добрый друг, поэтому помог вернуться ему в комнату, но не настолько добрый, чтобы ему ширинку вправлять. «А чужой петушок в руки брать это вообще уже не по-дружески», с трудом сдержался Богута. — Я видел, как вы вместе сидели и о чём-то разговаривали, – упрямо продолжил Индро. – О чём-то важном говорили, что-то случилось? Обернувшись, Богута внимательно взглянул в лицо Индржиха и нарочито весёлым тоном ответил: – Да так, о ерунде всякой. О бабах. Индро кратко выдохнул и с силой опустил кружку на стол. – Ты прав, пиво кончилось. Мне нужно пойти выпить. Спасибо, что выслушал. Оставшись в прохладном ночном одиночестве, Богута пробормотал себе под нос: – Мне тоже, приятель. Вернувшись в корчму, священник прямиком направился к стойке, заказал водки, и булькнул стопарик прямо в кружку с пивом. Янош Венгр, увидав сотворение такого ведьминского зелья, только присвистнул в усы. – Богута, ты уже совсем охуевши? – Уже, – подтвердил он и принял сей декокт залпом, как лекарство.

***

По пробуждении Богута позавидовал святым мощам. Во всяком случае, они уже отмучились, и у них всё было позади. Его же мучения только начинались. Вчерашний день был подернут туманом, Богута так нализался, что отрубился на лавке в общем зале. Уговаривая себя разжмурить глаза и постараться встать так, чтоб не навернуться с лавки, он понял, что дно уже пробито и дальше падать некуда. Он лежал под лавкой. С кряхтением поднявшись, Богута похмелился из чьей-то тёплой вчерашней кружки и попытался восстановить в памяти прошедший вечер. Он глухо застонал. Наложенная на себя самого алкогольная кара показалась недостаточной, а утренняя епитимия – слишком слабой. – Господи, как так вышло, что Ты не смотрел в их сторону? – тяжело вздохнул он и подумал, что лучше бы Богу и дальше продолжать деликатно не замечать юных голубков. Потому что уж кому-кому, как не бывшему священнику было знать о том, что инквизиция вытворяет с содомитами. Благодаря избыточным вчерашним подробностям Богута почувствовал себя грязным, будто стоял третьим лишним и держал свечку. «Там было очень узко. И кажется, я сделал больно». Ещё бы! Этот высокородный зад с детства готовили для дорогого парадного седла, а не для какого-то непромытого кузнечного молотка. Как ему, Богуте, теперь глядеть в глаза своему господину? Что ответить, если тот спросит, как поживает его воспитанник? «Просто превосходно, пан Гануш! Так близко сошёлся со своим пажом, что одного из другого не вытащить! Теперь кажну ночь задницей проверяет, остро ли наточен меч в портках у его оруженосца». А ещё лучше сообщить ему замечательную новость: «Милостивый господин, ручаюсь что у вашего племянника точно нет бастардов. Правда, есть и плохая новость: с законными наследниками тоже могут быть проблемы. Потому что молодой пан не умеет находить правильную дырку! И вообще, ищет её среди волосатых мужских задниц». Богута теперь не знал, как сделать вид, что он ничего не понял и поверил в баечки о «девках». Дело осложнялось тем, что он обоих парней хорошо знал, и с каждым мог весело провести время за кружечкой пенного. Оставалось только тихо поражаться тому, как он, называвший себя их другом, мог не замечать такого творящегося под боком непотребства. Но… с другой стороны… даже если он ничего не заметил, то куда уж человеку постороннему? Пару дней спустя Богута заметил, что своими ночными откровениями он добился ощутимого прогресса: оба парня стали избегать и его тоже, как прокаженного. Их взгляды соскальзывали в пол с его лица, будто оно было покрыто мокнущими язвами. Встречавшись на лестнице, они с натужной вежливостью вжимались в перила, столкнувшись в зале – ускользали под любым надуманным предлогом. Священник внезапно поймал себя на мысли, что ему хочется отшлепать шельмецов по тому самому, натруженному месту. Он ожидал, что облегчив душу ему, парни найдут в себе пороха выясниться друг с дружкой. Но, похоже, душа, излитая за «исповедальным» столиком, была излита не по верному адресу. Хотя, как говорят, всё что Бог ни делает, всё к лучшему? Как доброму христианину Богуте следовало радоваться, что богопротивное соитие оказалось всего лишь опрометчивым юношеским любопытством, и теперь скоро само сойдёт на нет. А как очень доброму – донести куда следует, в соответствии с библией. Богута считал себя добрым, безусловно. Но был не совсем уверен в том, что библейская доброта – единственная из возможных. Он творил добро по совести и справедливости, а уж потом одним глазком сверялся с библией. Как человек, близкий к Богу, он, казалось бы, испытывал эту связь на прочность. Сродни хамоватому гулящему племяннику, что продолжает борзеть перед дядей, проверяя границы дозволенного до того момента, пока не получит по зубам. Совершивший почти что все семь грехов (а некоторые ещё многократно и с дюжей охотой), он относился к церковным учениям с большой долей скептицизма. Ни разу после бурной ночи к нему не постучали снизу дяди с рогами и не сбросили в ад ногами вперёд. Но, может, оттого что он в своих пьяных эскападах никогда мужицкой задницы не тискал? Может, вот он, тот самый страшный грех, за который землю из под ног черти выбивают? Могут ли быть эти юноши грешниками чернее, чем он, старый дурак, убивавший людей на полях Косово и приходовавший спьяну чужих жён? И есть ли грехи, что грешнее других? Юному лопоухому Богуте в церковной семинарии вбивали в голову, что уже от одного-единственного греха в аду гореть будешь. Но ни одного человека без греха он так и не повстречал, почему ж тогда крестьяне кажный день не горят целыми деревнями, как Содом и Гоморра? Этот вопрос был слишком сложен для трезвых изысканий. Либо взгляды Бога на грехи были гораздо шире, чем принято было считать у клериков, либо гореть там будут все без исключения. А жирные ещё и шкварчать. Тем вечером Богута уединился в своей комнате с кувшином силезского вина. Монолог с Богом требовал некоторого уединения. Если это вообще возможно в таком местечке. Снизу доносился шум пирушки, за стенкой что-то ритмично бряцало. Индржих полирует доспех, понял Богута. Словно готовится сорваться с места немедля, в любой из дней. Значит, Ян сейчас внизу – слушает звуки чужого застолья. Богута тяжело вздохнул. По-хорошему, да и по-дружески, стоило б отвести в сторонку каждого из них и сказать, что не след Бога гневить. Что любовь без женского лона – это грех, а то, что случилось между ними – всего лишь опрометчивая ошибка. Что они приняли за любовь чувства, ею не являющиеся. Тревога, страх смерти, сексуальное напряжение, вызванное вынужденным воздержанием во время осады. Библия имеет единственное мнение на этот счёт – любовь рождается лишь у мужчины и женщины. Но в те два вечера, слушая рассказы про «девчонку», Богута был готов поклясться на библии, что видел её. Отражающуюся на их лицах, просачивающуюся сквозь слова, дрожащую бликами в глазах. И эта любовь казалась столь же подлинной, как на проведённых им многочисленных венчаниях. И будь эти двое совершенно незнакомыми Богуте людьми, он бы совершенно не заметил в разговоре ничего подозрительного, и не отличил бы один лик любви от другого. Богута сделал несколько глотков, чувствуя как силезское вино ласково покалывает язык. Он сам всегда считал себя неправильным священником, ходячим парадоксом. Такой же сбившийся с пути грешник, как те неправильные пчёлы, которых он однажды увидел на полях Косово. В их маленьких жужжащих разумах произошёл какой-то сбой. В результате которого они избирали своей пищей плоть павших бойцов на поле брани. Огромные, почерневшие от своего греха, они создавали ульи прямо на разлагающихся телах, подпитываясь их соками. И долгие годы после Косово, каждый раз, когда Богута пьянствовал, дебоширил, устраивал мордобой и любился во грехе, он вспоминал этих пчёл. И мучительно думал – а что же со мной не так? Должно быть, я также сломан, как эти пчёлы. Паршивая овца в ладном и послушном стаде, неспособная шагать по вытоптанной поколениями меже. И тут вот, пожалуйста – к нему на леток пожаловали ещё две неправильные пчёлки, не желающих строить свою жизнь по заведённым канонам дружного улья. Также, как и он, обречённые сгорать со стыда от своей инаковости. Мучительно терзаться вопросом, что же с ними не так, что они не могут вписаться в рамки, установленные церковью и моралью. Клясть себя за слабости всю свою юность, пока время не посеребрит виски, боль в суставах не отберёт радость жизни, а разум наконец-то запоздало не решит жить так, как ему хочется. Хотя бы в тот краткий, отведённый судьбой остаток времени. Не противясь своему греху, Богута закончил осушать кувшин. Да, он был грешен, как и все люди. Но несмотря ни на что, он всё-таки считал себя добрым человеком. Потому что считал, что мерилом доброты нужно считать не количество исступленных молитв в церкви, но количеством совершённых благих дел. Священник поморщился от боли в колене и поднялся из-за стола. Две заблудшие пчёлки требовали его внимания, и весь его церковный опыт призывал к действию.

***

– Индржих, подойди сюда! Выписывающий мечом вольты и рипосты, панский оруженосец услышал Богуту не сразу. Прошествовав молодым пружинящим шагом по импровизированному ристалищу, он с лёгкостью птицы перемахнул через деревянный барьер. – Что, Богута, пришёл размяться? – Нет, приятель. Может, в другой раз. Дело к тебе есть. Мне нужно съездить в Кутна-Гору, по делам. И мне понадобится помощник. Кое-что купить, подготовить постой в хорошеньком домике, что я выбрал… – Хорошо, – просто кивнул Индржих. – Когда отбываем? Без единого вопроса или недовольства. Зашкаливающая верность и доверие к друзьям. Священник с улыбкой покачал головой. Кажется, он начинал понимать, что делает Индржиха таким особенным в глазах кой-какого смотрящего. Который только что пару минут назад отбыл с балкона, где скрываясь в тенях, подглядывал за тренировкой своего оруженосца. – Сегодня вечером. Ты поедешь один, а я тебя в указанном месте нагоню. – Богута протянул небольшой свиток Индржиху. – Вот все указания. И вот гроши, я дал немного с запасом. – Ух ты! – Индро развернул список. – Сильванское вино, копчёные куропатки, свиной окорок… – Будут важные гости, – подтвердил кивком Богута. – Да, чуть не забыл – купи себе что-нибудь вкусное, что ты любишь, я настаиваю. Ты заслужил. И обязательно – дублет! И сходи в баню, ради всех святых! Ты должен выглядеть… привлекательным. – Зачем? Там что, будут важные персоны? – Ещё какие! Сам увидишь, – уклончиво ответил Богута, похлопывая парня по плечу. – Ну, доброго тебе пути. Вечером, стоя на балконе, старый священник долго смотрел, как тает в воздухе пыль из-под копыт Сивки, уносившей прочь своего верного всадника. Некоторые ошибки не стоит совершать. Некоторые же, напротив – упустив момент, будешь всю жизнь терзаться, что бы из этого могло выйти и куда завести. Отличить первые от вторых было сложно, но был один рабочий способ – не стоять на месте, спотыкаться, падать, порой разбивать нос, но идти вперёд своей собственной тропой. Богута подошёл к единственной запираемой кроме кладовки, двери в корчме, и постучался. – Пан Ян, мне нужно сопроводить тебя в Кутна-Гору по очень важному делу. Встрепанная мордашка паныча высунулась из-за косяка и болезненно сморщилась. – Зачем? Если это мой дядя, то скажи ему, что у меня мор, зараза, чума и проказа – выбери, что тебе больше нравится. – Нет, это не твой дядя, – рассмеялся Богута. – Все подробности по прибытию, пока ничего не могу сказать. Кроме того что отбываем на рассвете, и что тебе обязательно понравится.