Набить мое сердце табаком

      Джон морщиться от горечи чужих губ, мажущих по холеной коже липким табаком и спиртом. Пыхтит, отталкивая щетинистое лицо куда подальше и зажимает собственный рот ладонью, нервозно отворачиваясь к облезлой стене. Гадость.       — Я просил не целовать меня, когда куришь.       Тяжесть сходит ненадолго, стоит сильным рукам сняться с бледных боков. Евсей Остафьевич отсаживается на край старенькой кровати, невнятно ругнувшись; и не с причины раздражения, а паразитирующей на сердце мягкости. Отмолившись за сквернословие, машинально щелкает пальцем по кончику сигареты, стряхивая вниз изгарь. Сигареты, в которой «табак» даже не слово, а зряшный штрих из зелени на недешевых помоях. Именно его сигареты — пыльной и отсыревшей — вытянутой зубами из самобытно мятой пачки. Евсей вытягивает дым из паршивого курева. Не тушит. Оставляет тлеть в пепельнице. Будто фимиам.       Со сбитого пепла тянется сизая лента, маринуя посуточную коморку запахом жженой махорки и еще каких-то кустовых листьев. Не принцип благовоний, даже ни свечей в чужую честь: под Евсеем Остафьевичем не ошивалось ни Божеств, ни гениев.       Называлось ли глупостью или безумством: отчаянно желать эти губы, вымоченные лигатурой водки-сигарет? Дикость, нет, блядская комедия. Харрис самолично черкает себе диагноз, имеющий эквивалент с никотиновой и алкогольной зависимостью, раз чужая кислая слюна — транспорт «получение-расписка». Он не именует это любовью. Не именует меньшим от единицы — интересом. И Евсей тоже.       Мужчина щемится под застиранное одеяло, налегая на Джона своим весом. Горячими руками давит аристократические запястья в простыню. Щетина царапает бледную кожу, когда тот рвется языком сквозь сжатые губы. Как можно теснее; норовистей смачивая табачным осадком, налипшим к собственной слизистой. Обезоруживает… Докуда не наступает абсолютное поражение.       — Евсей, — свирепо мямлит Джон, беспомощно мотая головой, — уйди.       Но мокрые пальцы, жарко пихающиеся в нутро, сшибают идеализированный гипюр разума и нудят вдохнуть, широко открыв рот. Окунуться в теплое болото с головой. Оцепенеть. Сгинуть. Будто Евсей Остафьевич целит в форсирование капитуляции. Целит на то, чтобы гадкое курево разъело Джона Дейви Харриса с конца пищеварительной системы. Безупречный ход. Шах и мат.       Евсей зацепляет лихорадочный взгляд, поэтому целует медленней, любовней, подхватывая под колени слабеющие ноги. Теснится членом между ягодиц, размашисто двигаясь до основания. Джон впивается ногтями в простыни, сражено краснея. Блаженство — нет инквизиции мучительней этой — обменник боли на блажь.       — Так нужно, — Евсей прикладывает мозолистую ладонь к бледному лицу, и со слабой улыбкой мажет губами по щекам, потеплевшим от смущения. Целует во взмокший лоб, как нечто дорогое. — Мне. Тебе. Нам обоим.       Дейви, по второму имени, кривиться, чувствует запах табака и пепла. Чувствует запах водки. Чувствует настырно, но бережно бьющийся о кожу пах. Чувствует собственные бледные руки, которые нуждаются, жмутся к сильному телу. Гадкое чувство. Как и тянущаяся в потолок сизая лента от тлеющей сигареты. Он не именует это любовью, и он тоже…       Даже если это она и была.       — Ты так хотел набить мое сердце табаком? — бросает вопрос в сторону давно опустевшего края кровати. Должный бытоваться ничьим в обрамлении альтер бытия. Харрис мнет пачку его сигарет, щурит коньячные глаза, глуша жажду повернуть голову и разглядеть одну из них, неизменно тлеющую в пепельнице. Будто фимиам. Но это перпетуум-мобиле фанатизма.       Потому что ее там не будет.