Bound by Fate | Скованные судьбой

***

      Храм Гермеса в поздний час превращался в царство теней и лунного света. Массивные коринфские колонны возносились к потолку, расписанному сценами из путешествий бога-вестника — золотые крылья на его сандалиях всё ещё мерцали в полумраке, хотя краска облупилась от времени. Воздух был густым от дневного ладана — смесь мирры, можжевельника и чего-то сладковато-пряного, что жрецы добавляли только для Гермеса. У подножия алтаря увядали белые лилии, их лепестки опадали на мрамор, как снег.              Вайолет стояла перед статуей бога-вестника, её силуэт напряжён, как натянутая тетива. Божественные узоры вокруг её костяшек — наследие Ареса — пульсировали багровым светом, отбрасывая дрожащие тени на полированный пол. Статуя Гермеса возвышалась над ней — три метра белоснежного паросского мрамора, изображающего юношу с хитрой улыбкой и крылатым шлемом.              — Слушай, ты, — Вай ткнула пальцем в каменное лицо. — Я понимаю, что ты важная божественная персона. Вестник богов, покровитель путешественников, воров и торговцев. Крылатые сандалии, кадуцей, вся эта твоя эстетика божественного почтальона. Но знаешь что? Твоя дочь — ТВОЯ ДОЧЬ — сейчас где-то одна, охотится за безумным алхимиком, который превращает людей в чудовищ!              Она начала расхаживать перед статуей, жестикулируя так энергично, что узоры на костяшках вспыхивали с каждым движением.              — И что ты делаешь? Молчишь! Я тут уже час стою, колени отбила на твоём мраморном полу, принесла тебе жертву — между прочим, лучшее вино, которое смогла найти! Сожгла ладан, прочитала все молитвы, которые помнила. Даже попыталась станцевать тот дурацкий танец с прыжками, который исполняют твои жрецы на празднике воров! И что в ответ? Каменное молчание!              Её голос стал тише, но более горьким.              — Теперь она там, одна, и я даже не знаю, жива ли она. И ты молчишь. Великий Гермес, красноречивый бог, покровитель ораторов — и не можешь выдавить ни слова для дочери, которая может быть в смертельной опасности.              Вай размахнулась и пнула основание статуи. Мрамор встретил её ногу с предсказуемой твёрдостью, но злость, кипящая в её венах, заглушила боль. Узоры вспыхнули так ярко, что на мгновение осветили весь алтарь.              — Ах так? Будем играть в молчанку? Отлично! Может, ты просто очередной божественный лицемер, который наплодил детей по всей Элладе, а потом умыл руки!              — К богам обычно относятся более почтительно.              Вай резко обернулась. В арочном дверном проёме, ведущем в храм, стояла Кейтлин. Лунный свет, струящийся через высокие окна, превращал её фигуру в почти призрачный силуэт, окружённый серебряным ореолом. Тёмные волосы были слегка растрёпаны ночным ветром, а на губах играла та особенная улыбка — смесь веселья и нежности, которую Вай видела так редко.              — О, конечно, — Вай закатила глаза, но узоры на её костяшках потускнели, выдавая, как присутствие Кейтлин мгновенно успокоило её гнев. — Потому что боги так почтительны к нам, смертным. Особенно когда бросают своих детей на произвол судьбы, а потом игнорируют мольбы о помощи. Может, мне ещё и земной поклон отвесить этой мраморной болванке?              Кейтлин отошла от дверного проёма, её шаги — мягкие, почти кошачьи — эхом отдавались в пустеющем храме. Вай не могла отвести взгляд от того, как лунный свет играл на её коже, как шёлковая туника струилась при каждом движении. В воздухе витал едва уловимый аромат — лаванда из её волос, смешанная с терпкостью вина и чем-то неуловимо сладким, что было присуще только Кейтлин.              — Ты пришла, — в голосе Вай прозвучало неприкрытое облегчение, смешанное с радостью. — Я… я не была уверена. Уже довольно поздно…              — Не могла упустить возможность увидеть тебя перед завтрашним днём, — Кейтлин подошла ближе, и Вай уловила в её дыхании терпкие ноты красного вина. — К тому же, твоя записка меня заинтриговала. «Приходи в храм Гермеса, если сможешь. Буду ругаться на статую. В.» Признаться, я никогда не получала более… оригинального приглашения.              Вай почувствовала, как жар поднимается по шее к щекам. Узоры на кистях замерцали розоватым — предательский признак смущения.              — Я… я не очень хороша в написании писем, — пробормотала она, потирая затылок.       — Просто подумала, что тебе может быть интересно… то есть, что нам стоит поговорить. До того, как завтра всё… — она неопределённо махнула рукой в сторону города за стенами храма.              — До того, как завтра всё изменится, — тихо закончила Кейтлин, и в её голосе прозвучала та же тревога, которую Вай чувствовала в собственной груди. — Да. Я тоже так подумала. И потом… — она чуть улыбнулась, — признаюсь, мне было любопытно увидеть, как ты ругаешься на статую. Это было… впечатляюще.              — Издеваешься? — Вай скрестила руки на груди, но в её голосе не было настоящей обиды.              — Немного, — призналась Кейтлин. — Но в основном я восхищена твоей… экспрессивностью. «Божественный почтальон» — это было особенно креативно.              Вай фыркнула, но уголки её губ дрогнули в улыбке.              — Ну а как ещё его назвать? Он же буквально летает туда-сюда с посланиями.              Они стояли друг напротив друга в полумраке храма, и тишина между ними была наполнена чем-то тёплым и трепетным. Мерцание факелов у дальних алтарей отбрасывало золотистые блики на лицо Кейтлин, и Вай поймала себя на том, что изучает каждую черту — изгиб бровей, линию скул, то, как она чуть прикусывает нижнюю губу, когда задумывается.              — Так как успехи с вызовом Гермеса? — спросила Кейтлин, кивая на безмолвную статую. — Судя по твоей тираде, не очень?              Вай тяжело вздохнула, оборачиваясь к статуе.              — Хуже, чем «не очень». Полное игнорирование. Я перепробовала всё — традиционные молитвы, жертвоприношения, даже тот странный гимн на древнем диалекте, который нашла в храмовой библиотеке. Жрец сказал, что это особенно действенный способ призвать бога, если нужна срочная помощь в поиске потерянных.              — И ничего?              — Абсолютно. Даже воздух не колыхнулся. Обычно, когда бог слышит молитву, есть хоть какой-то знак — дуновение ветра, мерцание света, что угодно. А тут… — Вай покачала головой. — Либо он намеренно игнорирует меня, что было бы жестоко даже по божественным меркам, либо…              — Либо не может услышать, — закончила Кейтлин, и её правый глаз едва заметно посеребрел. — Что действительно тревожно, учитывая всё происходящее.              — Именно. И это пугает меня больше, чем его возможное равнодушие. Если боги не слышат молитв…              — То происходит что-то действительно серьёзное, — Кейтлин подошла ближе, и Вай почувствовала тепло её тела. — Возможно, это связано с тем, что готовит Амбесса.              — Амбесса, — Вай практически выплюнула это имя. — Знаешь что? К Аиду этого молчаливого бога. Расскажи лучше, как прошли выборы. Что там творила эта спартанская змея? Кого в итоге выбрали? Надеюсь, не её ставленников?              Они опустились на мраморную скамью у стены. Холодный камень приятно холодил сквозь тонкую ткань туники, но Вай едва замечала это, слишком остро осознавая близость Кейтлин — их бёдра почти соприкасались, и от каждого случайного касания по коже пробегали мурашки.              Факелы у дальних алтарей отбрасывали причудливые тени на стены, где фрески изображали подвиги Гермеса — кража коров Аполлона, изобретение лиры, усыпление Аргуса. В мерцающем свете фигуры словно оживали, двигались, напоминая о могуществе богов.              — Выбрали Леонидаса на архонта строительства, Талию на торговлю и Александроса на оборону, — начала Кейтлин, устраиваясь удобнее на скамье. — Все трое — достойные люди, что, признаться, удивило меня. Я ожидала увидеть хотя бы одного ставленника Амбессы среди победителей.              — Это хорошо, разве нет? — Вай повернулась к ней, изучая профиль Кейтлин в полумраке.              — Должно быть хорошо. Но именно это меня и беспокоит. Амбесса вела себя… странно. Слишком спокойно. Когда объявили результаты, она даже не дрогнула. Просто стояла там с той же невозмутимой улыбкой, будто результаты выборов её вообще не касались.              Пока Кейтлин рассказывала о событиях вечера — о странных разговорах с кандидатами, о тревожных слухах, о чёрноглазом незнакомце — храм постепенно пустел. Последние жрецы закончили вечерние ритуалы, погасили факелы у дальних алтарей и удалились, их шаги затихли в коридорах. Теперь только лунный свет да несколько неугасимых огней у главного алтаря освещали пространство.       — Жрица Гекаты сказала что-то о жертве и вратах между мирами, — продолжала Кейтлин, и Вай заметила, как она непроизвольно ёжится. — «Оковы судьбы не разорвать» — так она сказала. Звучит зловеще, правда?              — Звучит как типичное божественное предсказание, — проворчала Вай. — Туманно, пугающе и абсолютно бесполезно, пока не станет слишком поздно что-то изменить.              Кейтлин тихо рассмеялась — звук эхом отразился от мраморных стен.              — Ты всегда такая прямолинейная. Это… освежает. Большинство людей благоговеют перед божественными знамениями.              — Большинство людей не узнавали, что их отцы боги, и они не смоги помочь своим дочерям, — Вай пожала плечами. — Снимает розовые очки, знаешь ли.              Кейтлин ненадолго замолчала, она понимала, что разговор про детство Вай должен состояться, но не сейчас. Сейчас хотелось перевести тему с божественного на что-то более приземлённое.              — А потом этот Кассиус пригласил меня на танец, — продолжала Кейтлин после небольшой паузы. — Довольно настойчиво, надо сказать. Всё намекал на свою коллекцию редких манускриптов и частные ужины.              Вай почувствовала, как что-то горячее и колючее поднимается в груди. Узоры на кистях вспыхнули ярко-красным, освещая её сжатые кулаки. Образ какого-то напыщенного патриция, прижимающегося к Кейтлин в танце, касающегося её талии, шепчущего комплименты на ухо…              — И как танец? — голос Вай прозвучал обманчиво спокойно, но Кейтлин уловила в нём острые нотки.              — Технически грамотный. Кассиус явно брал уроки. Но… — Кейтлин покосилась на пылающие узоры на руках Вай, — довольно скучный. И его руки были… слишком влажными.              Вай фыркнула, и напряжение в её плечах немного ослабло.              — Влажные руки? Фу.              — Очень влажные. Как будто он только что вытащил их из фонтана, — Кейтлин наморщила нос.              Несмотря на лёгкий тон, Кейтлин внимательно наблюдала за Вай. Как та сжимала и разжимала кулаки, как узоры пульсировали в такт её дыханию, как челюсть напряглась при упоминании танца. Это была ревность — чистая, неприкрытая ревность, и от этого осознания в груди Кейтлин разлилось тепло.              — У меня немного болит голова, — внезапно сказала Кейтлин. — Наверное, вина было многовато.              Не дожидаясь ответа, она сместилась на скамье и опустилась, положив голову на колени Вай. Розововолосая воительница замерла, каждая мышца напряглась от неожиданности.              — Кейт? — голос Вай прозвучал на октаву выше обычного.              — Ммм, так лучше, — пробормотала Кейтлин, устраиваясь удобнее. — Ты не против?              — Я… нет. Нет, конечно, не против.              Вай смотрела вниз на распростёртые по её коленям тёмные волосы, и её пальцы дёрнулись от желания прикоснуться. Лунный свет превращал пряди в переливающийся синевато-чёрный шёлк, и от Кейтлин исходило тепло, проникающее сквозь тонкую ткань туники. Вай чувствовала каждый вдох Кейтлин — как поднимается и опускается её грудь, как тёплый воздух касается кожи бёдер.              Кейтлин повернула голову, глядя вверх, и Вай забыла, как дышать. В этом ракурсе, с расслабленным от вина лицом, чуть приоткрытыми губами и прикрытыми глазами, Кейтлин была…              Вай изучала каждую деталь, жадно впитывая образ. Тонкая линия носа с едва заметной горбинкой — след давней травмы на тренировке. Изгиб скул, острых и аристократичных. Тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. И губы… Богиня-мать, эти губы. Чуть припухшие от вина, блестящие в лунном свете, с маленькой вмятинкой на нижней, где Кейтлин часто прикусывала её в задумчивости.              Взгляд Вай задержался на этих губах, и она облизнула свои собственные, представляя их вкус. Помнила их мягкость с прошлого раза, солоноватый привкус слёз, сладость, которая была чисто Кейтлин…              Кейтлин внимательно следила за блужданием взгляда Вай сквозь полуприкрытые веки. Видела, как расширяются зрачки, как учащается дыхание, как узоры на костяшках пульсируют всё быстрее. Правый глаз начал серебриться от чистого, неконтролируемого волнения. Сердце колотилось так сильно, что Кейтлин была уверена — Вай должна чувствовать его через соприкосновение их тел.              Внутри Вай бушевала буря. Желание наклониться и поцеловать эти манящие губы было почти физической болью.       Но другая часть — осторожная, уязвимая часть — боялась разрушить момент. Что если она неправильно читает сигналы? Что если Кейтлин просто устала и действительно у неё болит голова?              Узоры на её костяшках пульсировали хаотично — красный сменялся оранжевым, потом розовым, отражая водоворот эмоций. Воздух между ними сгустился, наэлектризовался, каждая молекула вибрировала от напряжения.              Кейтлин медленно подняла руку. Движение было плавным, текучим, давая Вай время отстраниться, если она захочет. Но Вай не двинулась, только задержала дыхание, когда пальцы Кейтлин приблизились к её лицу.              Прикосновение было лёгким, как крыло бабочки. Кейтлин коснулась выбившейся розовой пряди, медленно заправляя её за ухо Вай. Кончики пальцев задержались на мочке уха, потом скользнули по линии челюсти, оставляя за собой дорожку из огня и мурашек.              — Твои волосы всегда такие непослушные, — прошептала Кейтлин, её голос был низким и чуть хриплым. — Но мне нравится. Они как ты — дикие, свободные, не поддающиеся укрощению.              Вай сглотнула, её горло пересохло.              — Кейт…              — Я вижу, как ты смотришь на меня, — продолжила Кейтлин, её пальцы теперь рисовали узоры на щеке Вай. — Так же, как я смотрю на тебя, когда думаю, что никто не видит.              Вай наклонилась ниже, её дыхание уже касалось лица Кейтлин. Запах лаванды смешивался с чем-то диким и пряным — запахом самой Вай. Их взгляды встретились и замерли — серо-голубой океан встретился с синей глубиной, в которой плясали серебряные искры.              — Я так сильно хочу тебя поцеловать, — прошептала Вай. Слова вырвались сами собой, сырые и честные. — Так сильно, что это почти больно.              Кейтлин закусила нижнюю губу — медленно, намеренно, не отрывая взгляда от глаз Вай. Видела, как зрачки Вай расширились ещё больше, как она тихо, почти неслышно застонала.              — Поцелуй, — выдохнула Кейтлин, одно слово — приказ и мольба одновременно. Её глаза потемнели до цвета полуночного неба, а серебро в правом глазу засверкало, как молния.              Вай начала наклоняться. Медленно, мучительно медленно. Расстояние между ними сокращалось — сантиметр, ещё один. Она чувствовала дыхание Кейтлин на своих губах, видела, как трепещут её ресницы…              — Извините, я просто не смог удержаться!              Обе девушки подскочили так резко, что чуть не столкнулись лбами. Вай инстинктивно прикрыла Кейтлин собой, узоры на костяшках вспыхнули боевым красным.              У алтаря стоял стройный молодой человек — казалось бы, лет двадцати на вид. Золотистые кудри обрамляли красивое лицо с озорной улыбкой. Крылатые сандалии на его ногах мягко светились, а в руке он держал кадуцей, вокруг которого обвивались две живые змеи.              Гермес собственной персоной.              Вайолет медленно поднялась со скамьи, помогая Кейтлин встать. Узоры на её костяшках всё ещё пылали красным — смесь прерванного желания и раздражения от нежданного вмешательства. Мраморный пол под ногами был холодным, но она едва замечала это, слишком сосредоточенная на фигуре у алтаря. Её пальцы всё ещё покалывало от прикосновения к коже Кейтлин, а в груди билось сердце, не успевшее успокоиться после их близости.              — Ну надо же, — протянула она, скрестив руки на груди и приподняв одну бровь в язвительной усмешке. Левый уголок её губ дёргался от сдерживаемого раздражения. — Вечность я тут надрывалась, умоляла тебя явиться, жертвы приносила, танцевала как последняя дура. А ты решил появиться именно сейчас? Серьёзно? У тебя что, особое божественное чувство юмора?              Гермес расплылся в ещё более широкой улыбке, его глаза сузились от удовольствия, словно он наслаждался её возмущением. Он подбрасывал кадуцей в воздухе одной рукой, а другой небрежно поправил золотистые кудри. Золотой жезл вращался, оставляя светящиеся следы, а змеи вокруг него шипели в унисон. Их чешуя переливалась всеми оттенками золота — от тёплого медового до холодного металлического блеска. При каждом движении кадуцея их маленькие глазки вспыхивали изумрудным огнём.              — Ну, знаешь, дорогая племянница по божественной линии, у богов свои представления о подходящем моменте, — его голос был лёгким, почти музыкальным, с едва уловимой хрипотцой.       Он слегка наклонил голову набок, изучая их с откровенным любопытством. — К тому же, атмосфера здесь была такая… напряжённая. Подумал, вам нужна помощь разрядить обстановку.              Последние слова он произнёс с лёгкой усмешкой, окидывая их взглядом, который задержался на волосах Кейтлин и покрасневших руках Вай.              — Мы прекрасно справлялись с разрядкой без твоей помощи, — огрызнулась Вай, сделав резкий шаг вперёд. Её ноздри слегка раздулись от гнева, а подбородок задрался вызывающе. Узоры вспыхнули ярче, освещая её лицо снизу зловещим красным светом. Тени от колонн заплясали на стенах, словно отзываясь на её гнев.              — О, в этом я не сомневаюсь, — бог подмигнул, его кудри подпрыгнули от лёгкого наклона головы. Уголки его губ приподнялись в озорной ухмылке. — Дочь Ареса и дочь Афины — взрывоопасная комбинация во всех смыслах. Огонь и лёд, страсть и расчёт… Интересно, кто из вас доминирует в отношениях?              — Это не твоё дело! — Вай сделала угрожающий шаг вперёд, её кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели под алыми узорами. Но Кейтлин мягко коснулась её руки, останавливая. Прикосновение было лёгким, но Вай тут же отреагировала на него, её плечи слегка расслабились.              Кейтлин тем временем изучала фигуру перед ними с тем аналитическим интересом, который проявляла ко всему новому. Правый глаз слегка посеребрел от концентрации, брови чуть сошлись к переносице.              — Значит, ты всё-таки услышал мои молитвы? — продолжила Вай, делая ещё один шаг вперёд и упирая руки в бёдра. Её поза была вызывающей, подбородок задран, а взгляд горел неприкрытым гневом. Факелы по стенам храма затрещали от её приближения, словно огонь отзывался на гнев дочери войны. Пламя вытянулось в её сторону, тянулось к ней, как к магниту. — И что, решил подождать, пока я себе горло сорву, умоляя тебя о помощи?              Гермес элегантно пожал плечами, откинув голову назад с той грацией, которая свойственна танцорам. Его хитон заколыхался от движения, ткань переливалась, словно была соткана из утреннего тумана и солнечных лучей. Он провёл рукой по волосам, словно поправляя несуществующий беспорядок.              — Время богов течёт иначе, чем время смертных, дорогая, — в его голосе прозвучала лёгкая снисходительность, которую он попытался скрыть за улыбкой. — Для меня прошло мгновение, для тебя — час. К тому же, — он наклонил голову, изучая её с любопытством, которое казалось почти… родительским? — разве ты думала, что боги бросают все дела по первому зову? У нас есть и другие обязанности, знаешь ли. Души проводить, послания доставлять, воров благословлять…              В его голосе прозвучала лёгкая усталость.              — Когда речь о твоей дочери — да, думала! — выпалила Вай, размахивая руками. Её лицо покраснело от гнева, а голос стал выше обычного. — Джинкс где-то там, одна, охотится за психопатом, который превращает людей в монстров с помощью эфира! Она может погибнуть!              Выражение Гермеса стало чуть серьёзнее, хотя улыбка не исчезла полностью. Его глаза прищурились, а брови слегка сдвинулись. В его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное — чувство, которое родитель испытывает к своему непослушному, но любимому ребёнку. Он медленно кивнул, словно оценивая её слова.       — Ах да, моя непредсказуемая дочь, — он вздохнул, и в этом вздохе слышалась смесь гордости и беспокойства. Его правая рука слегка сжалась на кадуцее. — Всегда в центре хаоса. Хотя должен сказать, что её… состояние значительно улучшилось в последние месяцы.              Он начал расхаживать вокруг алтаря, оставляя за собой едва заметные золотистые следы на мраморном полу. Каждый его шаг был лёгким, почти танцующим — классическая походка посланника богов, привыкшего перемещаться между мирами с быстротой мысли. Но что-то в его движениях казалось… изученным? Словно он сознательно старался воспроизвести манеру движения, которая не была ему полностью естественной.              — Тебе не кажется, что сейчас не время для философских размышлений? — Вай сжала кулаки, тело напряглось, словно готовое к прыжку. Узоры запульсировали быстрее, как разъярённое сердце. Её ноздри раздулись, а челюсть сжалась от раздражения.              — Милая дочь войны, для богов всегда время для философии, — Гермес остановился у одной из колонн, прислонившись к ней с непринуждённой грацией. Он откинулся спиной к мрамору, скрестив ноги в лодыжках. Мрамор под его прикосновением слегка засветился, словно камень отзывался на божественную сущность. — Особенно когда речь идёт о наших детях. Знаешь, быть родителем полубога — это особое искусство. Нужно найти баланс между заботой и свободой, между защитой и позволением учиться на собственных ошибках.              Кейтлин решила вмешаться, делая шаг вперёд. Её движение было плавным, но целенаправленным — годы дипломатической подготовки научили её, когда нужно перехватить инициативу в разговоре. Она слегка приподняла подбородок, приняв официальную позу.              — Владыка Гермес, — она слегка поклонилась, соблюдая этикет обращения к олимпийцам. Её руки сложились перед собой в классическом жесте уважения. — Раз уж вы соизволили явиться, возможно, вы прольёте свет на некоторые… тревожные события?              Бог повернулся к ней, и его улыбка стала чуть шире. Он оттолкнулся от колонны одним плавным движением, словно танцор, и сделал несколько шагов в её сторону. В глубине его глаз мелькнул интерес — не просто к красивой девушке, а к достойному собеседнику. Его взгляд задержался на её лице, изучая каждую черту.              — Дочь Афины, всегда прямо к делу, — он кивнул с одобрением. — Твоя мать была бы горда такой практичностью, — он подошёл ближе, изучая её лицо с тем же внимательным интересом, с каким изучают произведение искусства. — Хотя должен сказать, ты удивительно похожа на неё в этом возрасте. Та же решительность во взгляде, тот же способ слегка наклонять голову, когда размышляешь…              Слова были правильными, но что-то в них заставило Кейтлин нахмуриться. Брови сошлись к переносице, а губы сжались в тонкую линию.              — О каких именно событиях речь? — продолжил Гермес, откинув кудри с лица жестом, который показался Кейтлин странно… изученным? Словно он специально старался выглядеть более непринуждённо. Движение было слишком плавным, слишком идеальным.              — Видение жрицы Гекаты, — Кейтлин внимательно следила за его реакцией, её правый глаз сильнее посеребрился от концентрации. — Про жертву и врата между мирами. Что это означает?              На мгновение — всего на мгновение — в глазах Гермеса мелькнуло что-то острое, почти хищное. Его зрачки сузились, а уголки губ едва заметно дрогнули. Но выражение исчезло так быстро, что Кейтлин не была уверена, не показалось ли ей.              — Ох, эти жрицы Гекаты и их драматичные пророчества, — он театрально закатил глаза, взмахнув кадуцеем так резко, что золотые змеи прошипели от неожиданности. — Всегда сгущают краски. «Врата между мирами», «реки крови», «конец всего сущего» — знаете, иногда видение просто означает, что кто-то откроет дверь в неудачный момент, а «реки крови» — это метафора политических потрясений.       Он махнул рукой с той небрежностью, которая показалась слишком наигранной.              — Но хватит о мрачном! — внезапно воскликнул он, хлопнув в ладоши так громко, что звук отразился от сводов храма. Его лицо озарилось широкой улыбкой. — Вы же хотели узнать о Джинкс, верно? Вот это действительно интересная история.              Он постучал кадуцеем по полу трижды — ритмично, словно отбивая такт неслышимой мелодии. Золотые змеи на жезле ожили, их тела изогнулись в невозможных позах, глаза засветились изумрудным огнём, а из их раскрытых пастей потекли струйки золотистого тумана.              Воздух перед ними замерцал, закружился, формируя овальное окно в пространстве размером с большое зеркало. Сначала изображение было мутным, словно смотришь сквозь воду, но постепенно прояснилось, обретая чёткость и глубину.              Но вместо подземной лаборатории, которую ожидала увидеть Вай, перед ними развернулась совсем другая картина. Узкая мощёная улочка под покровом сумерек, древние каменные дома, прижавшиеся друг к другу, словно ищущие защиты. Воздух был наполнен запахом моря и рыбы — характерный аромат портового города.              — Коринф? — выдохнула Кейтлин, узнавая архитектуру. Её глаза расширились от удивления, брови взметнулись вверх.              И там, в тени между двух зданий, действительно скрывались две знакомые фигуры.              — Джинкс! — сердце Вай подпрыгнуло при виде сестры. Её рука инстинктивно потянулась вперёд, словно она могла дотронуться до видения.              Её младшая сестра прижималась спиной к каменной стене, голубые косы были заплетены в практичный пучок, чтобы не мешать движению. Ботинки на её ногах еле заметно светились жёлтым светом, готовые в любой момент придать ей божественную скорость. На ней была тёмная кожаная куртка и штаны, приспособленные для скрытного передвижения. Её поза была настороженной — плечи напряжены, одна рука лежала на поясе рядом с мини-арбалетом.              Рядом с ней, также прижавшись к стене, стоял Экко. Его белые волосы были стянуты в тугой хвост, а карие глаза внимательно сканировали улицу. В руках он держал что-то, что Вай не могла разглядеть в полумраке.              — Что она делает с Экко? — прошептала Вай, не в силах скрыть удивление в голосе. Её брови поднялись, а рот слегка приоткрылся. — И что они вообще делают в Коринфе?              В видении Джинкс повернула голову к своему спутнику, её движение было резким, нетерпеливым. Её пальцы нервно барабанили по стене.              — Сколько ещё ждать? — её голос доносился приглушённо, но раздражение в нём было очевидно. Она перешла с ноги на ногу, явно с трудом сдерживая свою природную гиперактивность.              — Он появится, — коротко ответил Экко, его взгляд не отрывался от улицы. Челюсть была напряжена, а руки сжимались в кулаки.              — Откуда такая уверенность? — Джинкс прищурилась, изучая его профиль.              — Потому что у него нет выбора, — Экко повернулся к ней, и в его глазах было что-то жёсткое. — Эта встреча — его единственный шанс получить то, что ему нужно.              В конце улочки появилась тень — высокая фигура в тёмном плаще.              — Вот и он, — прошептала Джинкс, её рука инстинктивно скользнула к оружию.              Видение начало расплываться по краям, их фигуры становились всё более прозрачными. Но перед тем, как изображение полностью исчезло, Кейтлин успела заметить, как Джинкс обернулась к Экко и коротко кивнула — молчаливый сигнал о готовности действовать.              Гермес развеял видение взмахом кадуцея. Золотистые частицы закружились в воздухе, медленно оседая на пол храма, словно звёздная пыль.              — Как видишь, твоя сестра не одна, — сказал он Вай, его голос звучал странно довольно. Уголки губ изогнулись в самодовольной улыбке. — И хотя их… сотрудничество кажется напряжённым, они работают вместе.              — Но почему Коринф? — Вай покачала головой, её брови сошлись в недоумении. Она провела рукой по волосам, явно пытаясь осмыслить увиденное.              — Планы меняются, дорогая, — Гермес пожал плечами с той небрежностью, которая начинала раздражать. Он откинул кудри назад жестом, который казался слишком отработанным. — Возможно, он счёл более безопасным перебраться ближе к морю. Удобнее для побега, если что-то пойдёт не так.       Кейтлин внимательно наблюдала за его реакцией. Что-то в манере, с которой он говорил о Синджеде, казалось ей подозрительным. Слишком информированной для бога, который должен заниматься совсем другими делами. Её правый глаз продолжал серебриться от концентрации.              — А Экко… — Вай помолчала, явно обдумывая что-то. Её лицо выражало смесь удивления и беспокойства. — Откуда он знает о передвижениях Синджеда?              — Ах, молодой лидер Мегары, — Гермес улыбнулся шире, но улыбка не коснулась глаз. В них мелькнуло что-то холодное, расчётливое. — Талантливый парень. И, что более важно, у него есть… мотивация остановить алхимика.              — Какая мотивация? — резко спросила Кейтлин, сделав шаг вперёд. Её голос звучал требовательно.              Бог повернулся к ней, на мгновение его маска беззаботности дала трещину. Глаза сузились, а улыбка стала более натянутой.              — Личная, — коротко ответил он, и в голосе прозвучала нотка раздражения. — Синджед вместе с Силко почти превратили Мегару в кладбище.              Вай напряглась, её челюсть сжалась.              — Но достаточно ли этого, чтобы довериться ему жизнь Джинкс? — не отставала Кейтлин. Её аналитический ум уже просчитывал возможные сценарии, и большинство из них ей не нравились. Пальцы сжались в кулаки от напряжения.              Бог медленно покачал головой.              — Он ей не доверяет, — произнес он тихо. — И никогда не простит. Джинкс была частью той машины смерти, что уничтожала его дом. Пусть теперь в её венах нет эфира, но кровь невинных всё ещё на её руках.              — Тогда почему он согласился? — прошептала Вай, понимая, о чём пойдёт речь.              — Потому что Синджед не остановился, — голос Гермеса стал железным. — Силко мёртв, но алхимик продолжает свою работу. И то, что он готовит сейчас, сделает Мегару похожей на детскую площадку.              Воздух в помещении сгустился от напряжения. Вай провела рукой по волосам, её дыхание участилось.              — Это безумие, — выдохнула она. — Если что-то пойдёт не так…              — Твоя сестра умеет позаботиться о себе, — вмешался Гермес, обращаясь к Вай. Его голос стал более резким. — Она сильнее, чем ты думаешь. И умнее. Экко это понимает, даже если не хочет признавать.              — Но она всё ещё восстанавливается, — Вай сделала шаг к нему, её голос стал умоляющим. Руки протянулись вперёд в отчаянном жесте. — Эфир причинил ей столько вреда… А если она сорвётся? Если старые демоны вернутся в самый неподходящий момент?              Кейтлин внимательно наблюдала за богом, замечая, как менялось его выражение лица. Что-то в атмосфере сместилось, стало более зловещим.              Что-то в глазах Гермеса изменилось. Улыбка стала более холодной, более… расчётливой? Глаза сузились, а уголки губ искривились в почти жестокой усмешке.              — А может, и должны, — сказал он тихо, и эти слова прозвучали как приговор. — Иногда старые раны нужно вскрыть, чтобы они зажили правильно. И Экко, и Джинкс несут свои шрамы от Мегары. Возможно, пришло время им встретиться лицом к лицу с тем, что они потеряли.              — Что ты сказал? — Вай резко выпрямилась, её лицо побледнело от шока. Узоры на костяшках вспыхнули ярче, отражая её возмущение.              Гермес поднял руку, словно отмахиваясь от её реакции. Жест был небрежным, почти презрительным.              — Я просто говорю, что иногда… иногда старые привычки могут быть полезными. В определённых обстоятельствах хаос может быть именно тем, что нужно для победы над врагом.              Кейтлин почувствовала, как по спине пробегает холодок. В этих словах было что-то кардинально неправильное. Её дыхание участилось от тревоги.              — Мне пора, — бог внезапно заявил, начиная отступать к алтарю. Его фигура слегка мерцала по краям, словно он уже наполовину растворился в воздухе. Движения стали более резкими, торопливыми. — Души ждут проводника, воры молят о покровительстве… Дел невпроворот.              — Подожди! — Вай протянула руку, сделав отчаянный шаг вперёд. Её глаза были широко распахнуты от паники. — Это всё? Никаких советов, предупреждений? Способа помочь ей?              Гермес остановился, медленно обернулся. На мгновение его лицо стало совершенно серьёзным, и в его глазах мелькнуло что-то, что заставило обеих девушек замереть. Что-то древнее и безжалостное. Его брови сошлись в суровую линию, а губы сжались.              — Один совет, — сказал он медленно, каждое слово было взвешенным и значимым. Голос стал глубже, более властным. — Не доверяйте слишком быстро.              Его взгляд задержался на лице Кейтлин, и она почувствовала, как что-то ледяное сжимает её сердце. В этом взгляде было предупреждение, угроза и что-то ещё — что-то личное.              С этими словами он растворился в золотистом тумане, но аромат, который остался после него, был странным. К привычной амброзии примешивался запах весенних цветов и что-то ещё — едва уловимый аромат власти и царственности.       Факелы потрескивали, отбрасывая танцующие тени на стены, но золотистых искр у алтаря больше не было. Только обычный огонь, мерцающий в вечной тишине.              Кейтлин стояла неподвижно, её аналитический ум лихорадочно перебирал детали встречи. Слишком много несоответствий, слишком много странностей. А теперь ещё и этот запах… Её рука инстинктивно поднялась к горлу, пальцы нервно теребили край туники.              — Что-то не так, — тихо произнесла она, её голос звучал натянуто. Взгляд остался прикован к месту, где только что стоял бог.              — Что? — Вай повернулась к ней, её лицо было полно беспокойства. Брови сошлись, а в глазах читалась тревога. — О чём ты?              — С ним. С… Гермесом, — Кейтлин помолчала, подбирая слова. Её пальцы сжались в кулаки. — Он был… другим.              Она помолчала, неловко пожав плечами.       — Возможно, это просто вино даёт о себе знать, — наконец призналась она с лёгкой улыбкой. — После такого дня и количества выпитого на банкете… может, я просто слишком много думаю.       Вай внимательно посмотрела на неё, заметив лёгкое покраснение щёк и то, как Кейтлин слегка покачивалась при ходьбе.       — Ты права, — согласилась она, хотя что-то внутри всё ещё беспокоило её. — Боги вообще странные создания. Может, у него просто было плохое настроение.       Они направились к выходу, их шаги эхом отражались от мраморных стен. За их спинами храм погрузился в молчание, факелы продолжали потрескивать в вечной тишине.       Ночной воздух Афин показался им спасением после удушливой атмосферы храма. Луна висела высоко в небе, отбрасывая серебристый свет на мощёные улицы. Город спал, и только редкие стражники патрулировали пустые дороги, их факелы покачивались в такт размеренным шагам.       — Боги, как же тихо, — прошептала Вай, оглядываясь вокруг. — Непривычно видеть Афины такими… мирными.       — Мне это нравится, — ответила Кейтлин, глубоко вдыхая прохладный воздух. — Днём здесь всегда такая суета. Торговцы кричат, дети бегают, повозки грохочут по камням… А сейчас можно услышать собственные мысли.       Они шли медленно, не торопясь, наслаждаясь редкой возможностью побыть наедине друг с другом без внешнего давления. Кейтлин время от времени спотыкалась на неровной мостовой, и Вай инстинктивно протягивала руку, чтобы поддержать её.       — Расскажи мне что-нибудь весёлое, — попросила Вай, стараясь отвлечь их обеих от тревожных мыслей о Джинкс и странном поведении Гермеса. — Про детство, может быть? Какой ты была маленькой?       Кейтлин засмеялась, и звук её смеха эхом отразился от стен домов.       — Ужасной, — призналась она. — Постоянно лезла туда, куда не следовало. Помню, как-то раз я решила «помочь» садовнику и выдернула все цветы, которые считала сорняками. Оказалось, что это были редкие орхидеи, которые отец выращивал несколько лет.       — И что было? — Вай ухмыльнулась, представляя маленькую Кейтлин с грязными руками и растрёпанными волосами.       — Неделю мне запретили выходить из дома, — Кейтлин покачала головой при воспоминании. — А потом отец всё же сжалился и научил меня отличать сорняки от культурных растений. Сказал, что лучше направить мою энергию в полезное русло, чем просто запрещать.       — Мудрый человек, — заметила Вай. — А у меня с Джинкс было проще. Она всегда была… творческой. Помню, как она в пять лет решила «украсить» стену нашей комнаты. Нарисовала огромного змея углём из камина.       — И как отреагировали родители?       Лицо Вай помрачнело на мгновение.       — Их уже не было, — тихо ответила она. — Воспитывал нас Вандер. Он… он просто вздохнул и дал ей настоящие краски. Сказал, что если у неё есть талант, нужно его развивать, а не подавлять.       Они дошли до развилки дорог, где им предстояло разойтись по разным сторонам города. Кейтлин остановилась, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.       — Мне… — она начала, затем замолчала, покусывая нижнюю губу. — Мне не хочется идти домой одной. После всего, что произошло сегодня…       Голос её был тихим, почти уязвимым. Алкоголь и усталость сделали её более открытой, чем обычно.       — Хочешь, я провожу тебя? — предложила Вай, хотя её собственный дом находился в противоположном направлении.       — Нет, не в том смысле, — Кейтлин покачала головой, смущённо отводя взгляд. — Я имела в виду… может быть, ты останешься? На ночь?       В её голосе звучала искренность, которая тронула Вай до глубины души. Она видела, как редко Кейтлин позволяла себе просить о помощи, особенно в чём-то личном.       — Конечно, — без колебаний ответила Вай. — Я бы и сама не хотела быть одна сегодня.       Облегчение на лице Кейтлин было очевидным. Её плечи расслабились, а дыхание стало более ровным.       — Спасибо, — прошептала она. — Это… это многое для меня значит.

***

      Дом КираммАнов встретил их тишиной и покоем. Герон уже спал, как и остальная прислуга, только пара факелов освещала парадный вход. Кейтлин тихо провела Вай через знакомые коридоры, стараясь не нарушить сон домочадцев.                     Вай уже бывала здесь несколько раз за последние месяцы — то по делам, связанным с городской обороной, то просто по приглашению на ужин. Она знала дорогу к покоям полемарха наизусть, помнила, где скрипит половица в коридоре, а где нужно осторожно обходить старинную вазу на подставке. Но сегодня что-то было по-другому. Возможно, дело было в том, как Кейтлин попросила её остаться — не деловито и формально, а почти умоляюще, с той редкой уязвимостью, которую она позволяла себе показать лишь в самые тяжёлые моменты.              Или дело было в том, как их пальцы случайно соприкоснулись в храме, когда они тянулись друг к другу в момент близости, прерванный появлением ложного бога. Тот поцелуй, который чуть не случился, всё ещё висел между ними невидимой нитью напряжения, делая каждый взгляд, каждое случайное прикосновение более значимым.              Покои полемарха располагались на верхнем этаже, в угловой части дома. Комната была просторной, но не вычурной — элегантной в своей простоте. Большая кровать с резными столбиками стояла у дальней стены, покрытая бельём цвета слоновой кости. Книги и свитки аккуратными стопками лежали на письменном столе у окна, а несколько личных вещей — серебряная шкатулка, портрет родителей, лук Блюститель на специальной подставке — делали пространство живым и обжитым.              — Чувствуй себя как дома, — сказала Кейтлин, закрывая дверь за ними. Её голос звучал устало, но тепло.              Вай кивнула, хотя нервозность заставляла её сердце биться быстрее обычного. Она много раз была в этой комнате, но никогда — с намерением провести здесь ночь. Никогда не стояла здесь, зная, что через несколько минут будет лежать рядом с Кейтлин в одной постели.              — Думаю, пора готовиться ко сну, — сказала Кейтлин, доставая из шкафа запасную ночную рубашку. — Завтра будет долгий день.              Они начали переодеваться в той особой тишине, которая возникает, когда люди одновременно пытаются сохранить скромность и не показать, насколько сильно осознают присутствие друг друга. Кейтлин повернулась к окну, снимая дневную тунику, а Вай — к стене, но каждая чувствовала каждое движение другой, каждый шорох ткани, каждый тихий вздох.              Ночная рубашка Кейтлин была ей немного велика — Вай была чуть меньше ростом и не такой пышной в груди.       Мягкий лён приятно прохладил разгорячённую кожу, а аромат лаванды и что-то неуловимо кейтлиновское окутало её, словно нежное объятие.              — Готова? — спросила Кейтлин, уже лёжа в постели и оставляя место для Вай.              — Готова, — ответила Вай, хотя её голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно.              Они легли в кровать, между ними образовалось знакомое расстояние — не слишком близко, но и не слишком далеко. За окном глубокая ночь окутала Афины мягким покрывалом тишины, лишь изредка нарушаемой далёким криком ночной птицы или шагами запоздалого путника.              — Не могу перестать думать о Джинкс, — призналась Вай в темноте. — О том, что она сейчас делает, в безопасности ли она…              Кейтлин повернулась на бок, лицом к ней. В лунном свете, проникавшем через тонкие шторы, её глаза казались почти серебряными.              — Она сильная, Вай. И умная. Если кто и сможет позаботиться о себе, так это она.              — Я знаю, — Вай тоже повернулась на бок, теперь они лежали лицом к лицу, разделённые небольшим пространством подушек и простыней. — Просто… я так долго её искала. А теперь, когда мы снова нашли друг друга, мысль о том, что могу её снова потерять…              Она не закончила фразу, но Кейтлин поняла и без слов.              — Ты всегда была её опорой. — мягко сказала Кейтлин.              — А сейчас мне кажется, что она уже не нуждается во мне так, как раньше, — в голосе Вай прозвучала грусть. — Она выросла, стала сильнее. Может, ей больше не нужна старшая сестра, которая будет всё время беспокоиться о ней.              — Нуждается, — без колебаний ответила Кейтлин. — По-другому, чем в детстве, но нуждается. Ты её якорь, Вай. То, что удерживает её в реальности, напоминает, ради чего стоит бороться.              — А у тебя был такой якорь? — тихо спросила Вай.              Кейтлин задумалась, её взгляд устремился к потолку.              — Был. Грейсон, моя наставница. Учила направлять боль в правильное русло — в желание защищать других, чтобы они не прошли через то же, что и я.              — Мне хотелось бы встретить её, — сказала Вай. — Поблагодарить за то, что сделала тебя такой, какая ты есть.              — Думаю, она бы тебе понравилась, — улыбнулась Кейтлин. — Она была прямолинейной, как ты. Не терпела глупости и притворства. И защищала тех, кто был ей дорог, любой ценой.              Они помолчали, слушая ночную тишину. Разговор становился всё более интимным, личным — таким, какой возможен только в темноте, когда внешний мир отступает и остаются только два голоса, два сердца, бьющиеся в унисон с тишиной.              — Кейт, — неуверенно начала Вай, — то, что случилось в храме… до того, как появился Гермес…              — Да? — голос Кейтлин стал мягче, почти шёпотом.              — Я не жалею об этом, — выдохнула Вай.              — Я тоже не жалею, — призналась Кейтлин, и её рука медленно переместилась по простыне, пока их пальцы не соприкоснулись. — На самом деле, я думаю об этом с тех самых пор.              Прикосновение было лёгким, почти случайным, но оно послало электрический импульс по рукам обеих девушек. Вай почувствовала, как её дыхание участилось.              — Я тоже, — прошептала она. — Всё время думаю о том, что могло бы случиться, если бы мы не были прерваны.              — А что бы случилось? — голос Кейтлин был едва слышен.              Вай сглотнула, чувствуя, как сердце колотится так громко, что, казалось, его слышно во всём доме.              — Не знаю, — честно ответила она. — Но мне бы хотелось узнать.              Кейтлин тихо засмеялась, звук был тёплым и немного грустным.              — Знаешь, после всего, что произошло сегодня — и со странным Гермесом, и с выборами, и со всем остальным — мне кажется, что жизнь слишком коротка, чтобы не говорить правду тем, кто важен.              — И какая же правда? — сердце Вай замерло в ожидании ответа.              — Правда в том, что ты мне небезразлична, — сказала Кейтлин, её голос дрожал от волнения. — Гораздо больше, чем должна быть безразлична полемарху бывшая заключённая. Больше, чем безразлична другу подруга.       Слова повисли в воздухе между ними, тяжёлые от смысла и возможностей. Вай чувствовала, как её мир качается на грани чего-то нового, пугающего и прекрасного одновременно.              — Ты мне тоже небезразлична, — прошептала она. — Настолько, что иногда мне становится страшно от интенсивности того, что я чувствую.              — Страшно?              — Потому что я могу потерять тебя. Потому что я не знаю, как любить кого-то правильно, не разрушив при этом всё вокруг.              Кейтлин сжала её пальцы крепче.              — Ты не разрушишь, — сказала она с уверенностью. — Ты умеешь любить, Вай. Я вижу это в том, как ты заботишься о Джинкс, как защищаешь людей, как… как смотришь на меня.              — Как я смотрю на тебя? — голос Вай стал ещё тише.              — Будто я что-то драгоценное, — ответила Кейтлин. — Будто стою того, чтобы за меня бороться.              Усталость от долгого дня, эмоциональные потрясения и близость начали брать своё. Голос Кейтлин становился всё более сонным, слова — более медленными. Но её рука продолжала держать руку Вай, это связующее звено между их сердцами.              — Нам нужно поспать, — прошептала Кейтлин, её глаза уже закрывались. — Завтра… завтра мы разберёмся со всем остальным.              — Спокойной ночи, Кейт, — мягко ответила Вай.              — Спокойной ночи, — ответила Кейтлин, и вскоре её дыхание стало ровным и глубоким.              Но сон к Вай не приходил. Она лежала в темноте, слушая мерное дыхание рядом, чувствуя остаточное тепло от их соединённых ладоней, переживая заново каждое слово их разговора. Признание Кейтлин эхом отдавалось в её сердце, наполняя одновременно радостью и трепетом.              Минуты превратились в часы. Луна медленно двигалась по небу, меняя угол света, падающего в окно. Кейтлин во сне повернулась на спину, её лицо теперь было ясно видно в серебристом сиянии.              Во сне с неё спала дневная строгость. Черты расслабились, губы слегка приоткрылись, а между бровями исчезла привычная морщинка концентрации. Тёмные волосы рассыпались по подушке, обрамляя лицо мягкими волнами. Она выглядела моложе, уязвимее, прекраснее, чем когда-либо.              Вай смотрела на неё, чувствуя, как грудь сжимается от переполняющей нежности. Эта девушка доверила ей не только свою постель, но и свои страхи, сомнения, чувства. Она открылась так, как, возможно, не открывалась никому с момента смерти родителей.              Желание прикоснуться было почти болезненным. Не в страсти — хотя та тоже присутствовала — но в чистой, простой нежности. В потребности выразить физически то, что слова не могли передать полностью.              Медленно, осторожно, Вай протянула руку. Пальцы зависли в нескольких сантиметрах от лица Кейтлин, колеблясь между желанием и сомнением. Прикосновение к спящему человеку без его согласия казалось вторжением, нарушением доверия.              Но потом она вспомнила слова Кейтлин: «Ты мне небезразлична. Гораздо больше, чем должна быть.» И это воспоминание дало ей мужество для одного небольшого жеста нежности.              Вай наклонилась ближе, её лицо приблизилось к лицу Кейтлин. Она могла чувствовать тепло её дыхания, видеть мельчайшие детали — крошечную родинку у левого виска, почти незаметные веснушки на носу, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки.              Очень осторожно, легче пера, она коснулась губами лба Кейтлин. Поцелуй был невесомым, полным нежности и невысказанных обещаний. Не страстным или требовательным — просто любящим. Прощальным поцелуем дню, который изменил всё между ними, и приветствием неизвестному, но полному надежд завтра.              Кейтлин тихо вздохнула во сне, и на её губах появилась лёгкая улыбка, словно ей снился приятный сон. Вай отстранилась, сердце колотилось от смеси счастья и волнения.              Она откинулась на подушку, наблюдая, как лунный свет играет на лице спящей девушки. То, что произошло между ними сегодня — разговор в темноте, взаимные признания, этот нежный поцелуй — казалось началом чего-то нового.л              Рядом с ней Кейтлин продолжала улыбаться во сне, и казалось, что даже в бессознательном состоянии она чувствовала близость любящего сердца рядом с собой.       

***

      Прошло несколько часов после того, как последние звуки шагов затихли в коридорах храма. Ночь достигла своей глубочайшей точки — того мистического часа между полуночью и рассветом, когда грань между мирами становится тоньше всего. В этот момент золотистый свет заполнил святилище Гермеса.       Истинный бог-посланник появился не с театральным эффектом и громогласными заявлениями, а тихо, естественно, словно он всегда здесь находился. Один миг — храм был пуст, следующий — стройная фигура в простом дорожном плаще стояла у алтаря. Никаких сверкающих сандалий или золотых кадуцеев — лишь потёртый посох путешественника и усталость в глазах, которая говорила о тысячах пройденных дорог и доставленных посланий.       Гермес — настоящий Гермес — остановился посреди святилища и замер. Его острые глаза, цвета утреннего тумана, медленно окинули пространство. Что-то было не так. Не в грубом, очевидном смысле — алтарь оставался нетронутым, жертвенные дары лежали на своих местах, статуя попрежнему возвышалась в своём мраморном величии. Но для божественных чувств каждая деталь рассказывала свою историю.       Он сделал шаг к центру храма, туда, где несколько часов назад стояли Вайолет и Кейтлин. Наклонился, коснувшись мраморного пола кончиками пальцев. Под его прикосновением камень отозвался — не визуально, но на том уровне, который доступен лишь олимпийцам. Остаточные следы божественной силы всё ещё витали в воздухе, словно эхо давно отзвучавшей мелодии.       — Интересно, — пробормотал Гермес, распрямляясь. Его голос был спокойным, задумчивым, лишённым той показной весёлости, которую демонстрировал самозванец. — Очень интересно.       Он подошёл ближе к алтарю, где недавно горели факелы. Пламя давно угасло, но божественное зрение позволило ему увидеть то, что было скрыто от смертных глаз. В воздухе всё ещё плясали золотистые искры — остатки той силы, которую использовали для создания видения. Но эти искры были… неправильными. Слишком тёплыми, слишком властными для эфемерной магии Гермеса. Бог протянул руку, и несколько искорок сели на его ладонь, как светящиеся снежинки. Он изучил их внимательно, позволяя своим чувствам проанализировать их сущность. И то, что он обнаружил, заставило его брови сойтись в суровой линии.       — Гера, — прошептал он, и имя прозвучало как обвинение. — Что же ты задумала?       Искорки в его ладони носили отчётливый отпечаток царицы богов. Её властность, её склонность к манипуляциям, её… материнскую жестокость, которая могла оправдать любые средства ради достижения цели. Гермес сжал кулак, и световые частицы растворились между его пальцев.       Он начал медленно ходить по храму, читая невидимые знаки, которые оставила после себя его мачеха. Здесь она остановилась, чтобы изучить статую. Там — создала иллюзию кадуцея. В том углу концентрировала силу для видения. Каждое движение было тщательно продуманным, каждый жест — частью большего плана.       Но больше всего Гермеса тревожило не то, что Гера была здесь, а то, что она решилась на такой обман. Царица Олимпа редко прибегала к личному вмешательству в дела смертных, предпочитая действовать через ставленников и слуг. Если она лично явилась сюда, приняв его облик, значит, происходящее было важно для неё лично.       Он подошёл к тому месту, где стояла Кейтлин, и остановился. Здесь аромат божественного вмешательства был особенно силён, смешанный с чем-то ещё… знакомым. Гермес закрыл глаза, позволяя своим сверхчувствам воссоздать картину произошедшего. Страх. Сомнение. Аналитический ум, пытающийся понять несоответствия в поведении ложного бога. И под всем этим — едва уловимый след того особого дара, которым боги иногда награждали своих детей.       — Умная девочка, — пробормотал Гермес с одобрением. — Поняла, что что-то не так.       Он отошёл от этого места и направился к выходу из храма, но остановился у порога. Взгляд его упал на мраморную скамью у стены, где сидели девушки. Даже отсюда он мог почувствовать остаточные эмоции — тепло близости, нежность, недосказанность чувств, прерванных его «появлением».       Губы Гермеса дрогнули в почти неуловимой улыбке. Возможно, в планах Геры был элемент жестокости, но её вмешательство имело и неожиданные последствия. Эти две души, которые так долго кружили друг вокруг друга, наконец начали сближаться.       — По крайней мере, не всё в твоих планах идёт по сценарию, мачеха, — тихо сказал он пустому храму.       Гермес шагнул наружу, в прохладу ночи. Афины спали под покровом звёзд, и лишь редкие огни мерцали в окнах домов. Где-то в другом городе его дочь преследовала безумного алхимика. Где-то здесь дочь Афины и дочь Ареса открывали друг другу свои сердца, не подозревая о той роли, которую им предстояло сыграть в грядущих событиях.       Но сейчас у Гермеса была более неотложная задача. Ему нужно было попасть на Олимп и поговорить с отцом. Только Зевс мог знать, что именно задумала его супруга, и почему она считала необходимым лично вмешаться в судьбы смертных.       Он поднял посох, и тот превратился в знакомый кадуцей — не показную копию, которую создала Гера, а настоящий символ его власти. Змеи на жезле ожили, их глаза засияли мягким золотым светом. Крылья появились на его сандалиях — не театрально сверкающие, а практически невидимые, сотканные из ветра и скорости.       Гермес взмыл в небо, его фигура растворилась в звёздном свете. Только лёгкое дуновение ветра напомнило о его присутствии, да несколько золотых искр, медленно опускающихся на мрамор храма как благословение — или предупреждение.       Путь на Олимп занял мгновение — божественные расстояния измеряются не милями, а намерениями. Гермес появился в тронном зале, где на своём могучем троне восседал Зевс. Громовержец изучал какой-то свиток, его могучие брови были сведены в задумчивости.       — Отец, — поприветствовал Гермес, склоняясь в почтительном поклоне.       — Сын мой, — Зевс поднял голову, и в его глазах мелькнула искра понимания. — Полагаю, ты уже знаешь о… деятельности моей супруги?       — Она принимала мой облик в храме, — Гермес выпрямился, встречаясь взглядом с отцом. — Говорила с дочерью Ареса и её спутницей. Создавала видения, давала советы… Зачем?       Зевс тяжело вздохнул, отложив свиток в сторону. Его лицо выражало усталость того, кто слишком долго пытается удерживать равновесие между конфликтующими силами.       — Гера видит в грядущих событиях возможность, — сказал он медленно. — Шанс направить ход истории в нужное ей русло. Твоя дочь, дочь Афины, дочь Ареса… все они станут важными фигурами в том, что должно произойти. — Это то, о чём я думаю? — настойчиво спросил Гермес. Зевс провёл рукой по седой бороде, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он видел нити судеб, сплетающиеся в сложный узор.       — Старые силы пробуждаются, сын мой. То, что началось как простая месть безумного человека, разрастается во что-то большее. И Гера… она хочет убедиться, что результат будет соответствовать её представлениям о справедливости.       Гермес почувствовал, как холод пробирается по его позвоночнику. Когда Гера говорила о справедливости, обычно кто-то страдал.       — Отец, — сказал он тихо, — Гера тоже в игре.       Зевс кивнул, его лицо стало мрачным.       — Да, сын мой. И это меня больше всего беспокоит.