Чёрный ящик

      — Рассказывай, — карие глаза смотрят на Аккермана с нескрываемым интересом.       В столовой кампуса светло. Слишком, на его вкус. Леви понятия не имеет, с чего ему начать. Он не рассчитывал увидеть Зое. Или, быть может, он больше всего на свете хотел чтобы она была здесь, чёрт его знает. Сейчас он просто в ступоре от того, что видит свою подругу детства в том месте, о котором они мечтали.       — Ну… — он заминается, крутит в руках бумажный стаканчик с горячим эрл-греем, — а что тебя интересует?       — Всё, — Ханджи откидывается на спинку стула. — Расскажи мне всё с того момента, когда мы виделись в последний раз.       Конечно, кто бы сомневался, ей хочется узнать именно это. Аккерман собирается мыслями, в ушах стоит гул от вентиляции, от кофемашины, от чужих голосов, которые шуршат, как полиэтилен на ветру.       — Мать наспех собирала вещи, — говорит он тихо. — Мы ехали очень много часов без остановок. Помню, как Кушель украдкой стирала слёзы. Доехали до Флинта, запарковались возле трейлерного парка. Нас встретил Кенни, — челюсть Аккермана инстинктивно напрягается. — Мы жили в трейлере, насквозь пропахшим сыростью и сигаретами. Кушель сказала, что я должен пойти в школу во Флинте, она начала всё чаще уезжать по работе. Мать звонила мне каждый вечер, — серые глаза смотрят сквозь Зое, а пальцы механически крутят полупустой стакан с едва тёплым чаем. — Я так и засыпал. Близилось Рождество, а вместе с ним и мой день рождения после которого мы должны были поехать обратно в Берлингтон. Мать обещала приехать, говорила, что купила подарок и торт. Она должна была приехать к обеду. Я с раннего утра сидел на небольшой кухне и смотрел в окно — всё ждал, когда увижу её коричневое пальто и улыбку…       Зое ёжится и огонь интереса угасает в глазах — она догадывается, к чему идёт этот рассказ.       — Ты можешь не рассказывать эту часть… Я понимаю, — её рука инстинктивно тянется к его, но она останавливает себя — прошло слишком много времени и они уже не так близки.       — Нет. Я расскажу, — по тому, как Леви медленно моргает, кажется, что сейчас он находится не здесь. — В новостях писали, что видимость была нулевой из-за снегопада во всём штате. Её машина вылетела на встречку, — тупит взгляд. — Лобовое столкновение.       — Леви, я… — Ханджи не знает куда себя девать после услышанного. Она неоднократно перебирала причины того, почему он не возвращается — и каждый раз приходила к выводу, что причина в ней.       Эгоистка. Дура. Эгоистичная дура, Зое.       — Всё в порядке. Прошло слишком много лет. Это был мой десятый день рождения. Я просидел у окна до самого вечера. Потом пришёл Кенни, сел рядом, вручил мне помятую коробку с пазлами, закурил сигарету и сказал, что мать больше не вернётся. — Аккерман делает короткий, почти незаметный вдох. — На следующий день я пошёл в школу. Никто ничего не спрашивал. Да и что они могли сказать?       Ханджи не выдерживает — переводит взгляд в сторону, чтобы скрыть, как предательски дрогнули ресницы.       — Леви… — она снова пытается что-то сказать, но не находит слов.       — Всё в порядке, — тихо повторяет он. — Это просто то, что было.       Зое вдруг понимает, что человек напротив — не тот, кого она помнит. Прежний Леви будто растворился, оставив вместо себя спокойную, холодную оболочку.       «We are the kids from yesterday», пел мистер Уэй. Но, кажется, никто из них не дожил до сегодня.       — А Кенни, — подаёт голос Ханджи, — он хорошо к тебе относился?       — Нормально, — отвечает односложно и отпивает уже остывший чай. — Как твой кофе? — буднично, будто не вывалил минутой ранее душераздирающую историю, уточняет Аккерман.       — Отвратительный, — она испытывает облегчение от того, что их диалог снова возвращается к обыденности. К простым, безопасным темам, где не нужно подбирать слова, чтобы не ранить. — А чай?       — Никакой. — Аккерман всё так же крутит стаканчик в руках, неотрывно смотря на Зое. Ему кажется, что она осталась такой же, какой он её помнит — всё те же горящие интересом глаза, широкая улыбка, походка, жестикуляция. Только она выросла. Сильно. — А что у тебя нового за все эти годы? — ему, правда, интересно.       — Всё хорошо. У меня появился очень вредный младший брат, сейчас ему шесть. Окончила обучение в старшей школе, на выпускном я была в наполовину сожжённом платье — Удо слишком сильно заинтересовался преломлением солнечного света через лупу. А так, в целом, самая обычная и скучная жизнь, — Ханджи тараторит так быстро, что Леви на мгновение даже перестаёт понимать отдельные слова. Она говорит, как тогда, в детстве — с жаром, вдохновением, будто боится, что если остановится, снова повиснет неловкая пауза. — …всего неделю тут, но уже успела заблудиться в корпусах трижды и каким-то образом оказалась в редакции студенческой газеты. Они подумали, что я та самая студентка, что откликнулась на их вакансию, и дали мне блокнот и пресс-пас. Я не стала разубеждать.       — Конечно, не стала, — тихо произносит Леви. Да, Ханджи определённо не поменялась.       — Теперь, кажется, должна написать статью про первое впечатление от кампуса, — продолжает она, закатывая глаза. — Думаю, назвать её «Как я искала столовую и чуть ли не попала на взлетно-посадочную полосу». А как тебе в кампусе? Устраивает сосед?       — Вполне, — Леви приехал лишь день назад и едва ли успел познакомиться со своим соседом по комнате — Майком Закариусом. — Выглядит спокойным.       Аккерман понятия не имеет, что сказать ещё. О чём вообще спрашивают человека, который знал тебя до последней царапины на сбитой коленке, а теперь между вами ощущается пропасть и расстояние в несколько световых лет? Он молча наблюдает за тем как Ханджи сминает бумажный стаканчик, и пытается придумать хоть один нормальный вопрос.       — А ты придёшь сегодня на вечеринку? — Зое смотрит на него с озорством, будто всё сказанное минутой ранее растворилось в воздухе.       — Какую? — Леви моргает медленно, будто пытаясь вспомнить все слова в предложении.       — Ну… ту, — она делает выразительный жест рукой, будто это должно ему что-то объяснить. — Для первокурсников. На задней части кампуса есть большая барбекю зона. Там будут знакомиться, знакомиться и ещё раз знакомиться! Плюс бесплатные хот-доги. Ну, почти бесплатные, — Ханджи немного мрачнеет. — Деканат выделил ваучеры.       — Убедительный аргумент, — приподнимает бровь Леви.       — Я знаю, — важно кивает она. — Ради хот-дога можно вытерпеть даже два часа неловких разговоров. — Так ты придёшь?       — Насколько это обязательно? — уточняет осторожно он.       — Не обязательно… — тянет Ханджи, щурясь. — Но если не придёшь, я решу, что ты избегаешь любого социального взаимодействия со мной, — она поправляет очки средним пальцем, а затем бросает взгляд на часы. — Леви, мы опаздываем, — она моментально подрывается и направляется к выходу. — Аудитория А-112, — бормочет Зое, пересматривая расписание на ходу, пробегаясь взглядом по мелким строчкам. — Введение в авиационную безопасность и дисциплину. Господи, звучит так, будто первым делом нас заставят пройти предполётный инструктаж на три часа.       — Конечно, заставят, — спокойно отвечает Леви. Возможно, это сарказм.       Ханджи хочет было что-то возразить, но замолкает, когда они входят в зал.       — У нас есть минута чтобы занять места, — он бросает взгляд в конец аудитории. И, не дожидаясь поддакивания Зое, перемещается быстрыми шагами туда.       Стоит им усесться и с облегчением выдохнуть — у кафедры появляется высокий мужчина. Он лысоват, у него перекошенный от недовольства рот, а лохматые брови сведены на переносице. Преподаватель смотрит так, будто весь первый курс его уже разочаровал, хотя он ещё даже не услышал их имена.       — Меня зовут Кит Шадис. Мне всё равно, как вас зовут, откуда вы приехали и кто из вас считает себя гением. В воздухе гениев нет. В воздухе есть дисциплина или смерть. Понятно? — его взгляд мечется от лица к лицу, впивается в зрачки, прожигая едким презрением сетчатку до самого мозга.       Ханджи заворожённо хлопает ресницами, внимательно следит за Шадисом и улавливает каждое его слово. Возможно, ей должно было стать страшно, но этого не происходит. Наоборот — ещё немного и она начнёт ёрзать от нетерпения.       Леви подмечает, как сокурсники дружно тупят взгляд в парты, стараясь не дышать, когда преподаватель приближается. Шадис ходит между рядов, всматривается в растерянные лица и продолжает лекцию.       — Итак, вы здесь потому что решили стать пилотами. Верно? Поднимите руки те, кто намерен закончить обучение? — строгий колючий взгляд перемещается от лица к лицу.       Руки поднимают почти все присутствующие — рывками, неуверенно, словно боятся, что преподаватель откусит ближайшую к нему кисть.       — Прекрасно, — сухо кидает Шадис, оценивая картину. — Очередной набор оптимистов. Страна ими кишит, — брезгливо кидает он. — А теперь отпустили руки, — он делает резкий поворот и часть студентов в аудитории непроизвольно дёргается. — Ты, — он останавливается возле студента, который мгновением ранее поднял руку выше всех, жестом показывая ему встать, — имя.       — Э-э… Олуо… Олуо Бозард, сэр…       — Неверно, — Шадис даже не даёт ему договорить. — Тебя зовут «самоуверенность», запомни. И запомни, что именно она тебя и угробит, если ты так же будешь её демонстрировать. Самоуверенность заглушает здравый смысл и приводит к последствиям, которые потом обсуждают на Расследовании авиакатастроф. Сядь. На этом курсе вы научитесь фундаментальной вещи: вы не можете управлять самолётом по зову сердца, бабочек в животе и прочей романтической лабуды. Самолёт в первую очередь машина. Машина, которая может покалечить или убить сотни человек и вас в том числе, если вы будете думать и принимать решения медленнее, чем требуется в протоколах.       Кит Шадис продолжает распинаться на тему вреда самоуверенности, об ответственности, о необходимости следовать всем писаным протоколам с точностью атомных часов. К середине лекции это начинает раздражать Аккермана — слишком сильно это напоминает то, с каким выражением говорил ему Кенни о выживании в этом мире, о том, что в жизни нет места ошибкам и сантиментам. Точно также смотрел сверху вниз — оценивающе, придирчиво, будто бы заранее был уверен в том, что Леви оступится.       Единственное их отличие — Шадис не пахнет табачным перегаром и дешёвым виски.       —… любое действие мимо алгоритма — это нарушение безопасности полётов. А нарушение безопасности — это то, что попадает на разбор NTSB, — продолжает преподаватель, не подозревая, куда улетело сознание одного из студентов. — Вы должны уметь принимать решения в условиях стресса и нехватки времени. И принимать их правильно. Каждый раз. Без исключений. — чеканит он, периодически бросая взгляды на студентов.       Ханджи слушает его с приоткрытым ртом, параллельно умудряясь записывать слова и обозначения в конспект. Леви периодически бросает взгляд в её блокнот и ужасается от хаотичности записанного — страницы испещрены таблицами, стрелками, восклицательными знаками и цветными маркерами (и когда только она успела?).       — На следующем занятии разберём человеческий фактор. Лекция окончена. Не опаздывать. — Он разворачивается на каблуках и скрывается за двери у кафедры.       Несколько секунд в аудитории виснет тишина. Затем кто-то шумно выдыхает, кто-то нервно смеётся, а ещё несколько студентов стремительным шагом покидают аудиторию.       — Ну… — протягивает Зое, закрывая конспект. — Это было великолепно.       Леви скептически поднимает бровь.       — Великолепно?       — Да! — отвечает она с такой страстью и вдохновением, будто бы речь идёт о премьере-продолжении любимого фильма. — Он столько всего успел рассказать, вот, смотри, — она разворачивает блокнот и показывает записи.       — Ты хоть что-то в этом поймёшь? — уточняет Аккерман.       — Конечно! А ещё, представь сколько будущих пилотов видел профессор Шадис? Сколько всего он знает?       — Ещё больше он видел тех, кто забрал документы на второй неделе обучения, я уверен, — хоть сейчас он смотрит на неё сверху вниз, у Леви складывается ощущение, что она вообще никуда не спешит — все вещи покоятся на столе, когда свои он уже успел сложить в рюкзак. — Ты идёшь?       — Да-да, — Зое сгребает всё одним движением руки себе в сумку. — Но ты же не планируешь забирать документы на второй неделе обучения?       — Сделаю это на третьей, — глухо отзывается Аккерман. — А вообще…       Он не успевает закончить предложение, как к ним подбегает девушка с огромными голубыми глазами и короткой светлой стрижкой.       — Ханджи! Нам надо поторопиться! — она склоняется к сидящей Зое и что-то разгорячённо шепчет той на ухо.       — Увидимся вечером! — она бросает Леви очень быстро и подрывается следом за светловолосой девушкой.       Он берёт свой рюкзак и направляется к выходу из аудитории.       Поток студентов уже начинает расходиться — кто-то спешит на следующую лекцию, кто-то направляется в столовую кампуса, а кто-то до сих пор обсуждает лекцию с Шадисом так, будто бы пережил стихийное бедствие.       Леви следует указателям и направляется в библиотеку — сегодня ему расскажут о графике его подработки в рамках программы, по которой ему удалось попасть в этот университет.       Он выходит на лестничную площадку, крутит головой в поисках нужной таблички. Да, Ханджи определённо была права — кампус кажется лабиринтом. Кажется, в университете Льюиса всё создано для того, чтобы человек всегда чувствовал себя немного потерянным.       Леви нащупывает в кармане распечатанное расписание, кидает короткий взгляд: Библиотека — 2 этаж, восточное крыло. Отлично. Теперь понять бы, где это чёртово восточное крыло.       Он спускается по лестнице, воздух становится прохладнее, пахнет бумагой, пластиковыми обложками и слабым кофе. Где-то за поворотом звонко пикает сканер студенческих карт.       Леви идёт ровно, не торопясь, в запасе у него ещё десять минут. В голове всё ещё звучат слова Шадиса, то раздражая, то унося его в не самые приятные воспоминания.       Он всеми силами концентрируется на другом. Сегодня ему расскажут о графике его подработки. О том, как он будет отрабатывать те часы, которые позволили ему вообще оказаться в этом университете. Это важно. Аккерман не имеет права облажаться, если не хочет возвращаться в трейлерный парк во Флинте. Он сворачивает за угол и, наконец, замечает нужную табличку — библиотека университета Льюиса. Стеклянные двери открываются автоматически. За стойкой приветственно улыбается женщина средних лет в лавандовом кардигане.       — Добрый день, — она поднимает на него глаза, — ты Леви Аккерман, верно?       Он кивает.       — Отлично. У нас есть для тебя место, — она поднимается из-за стола и жестом приглашает следовать за ней. — Пойдём, я расскажу про обязанности и график.       Она ведёт его между рядами, объясняет, показывает, где что находится. Леви вслушивается, кивает, запоминает. Работа простая — сортировка возвратов, инвентаризация, помощь у стойки, иногда закрытие библиотеки.       — Сколько часов в неделю? — только и спрашивает он.       — Двенадцать, график на первую рабочую неделю можешь подавать до среды, ну, то есть, до послезавтра, лист с возможными часовыми слотами дам после того, как закончу инструктаж.       — Спасибо.

***

      Аккерман смотрит на настенные часы у кровати — кажется, после того, как он побывал в библиотеке прошла целая вечность, но на деле — всего лишь полтора часа.       В комнате общежития тихо — соседа по-прежнему нет, только его вещи аккуратно сложены на второй кровати. Леви тянется к бутылке воды, делает глоток и на секунду задерживает дыхание. Не прошло и полных суток, как он находится здесь, а усталость уже давит на плечи. Слишком много впечатлений для одного дня. Он ложится на кровать и всматривается в белоснежный потолок.       Ожидал ли он увидеть здесь Ханджи? Скорее нет, чем да.       Рад ли он этому? Скорее да, чем нет.       Являются ли они сейчас друзьями? Скорее нет, чем да. Во всяком случае не теми, какими были когда-то.       Когда-то. Когда-то всё действительно было по-другому — и мать была жива, и дом в Берлингтоне, который так часто заметало снегом сразу после Хэллоуина, и Ханджи с которой он проводил почти всё время, и…       С закрытыми глазами Аккерман крутит в голове воспоминания и понемногу ощущает, как начинает проваливаться в сон. Он уже почти теряет грань между явью и дрёмой, когда дверь внезапно щёлкает. Леви рывком открывает глаза и приподнимается на локтях.       В дверном проёме стоит парень. Очень высокий, у него растрёпанные светлые волосы — так, словно он вытащил голову из окна движущегося авто. В руках у него несколько пакетов внушительного размера. Они угрожающе трещат — будто бы ещё немного и лопнут.       — Чёрт, — произносит он негромко, будто самому себе и протискивается со своей ношей внутрь.       Он замечает Леви не сразу, сначала ставит пакеты на стол и только после этого поднимает взгляд.       — Привет, Леви! — он расплывается в доброжелательной улыбке. — Ты же вчера поздно вечером прибыл?       — Да. А ты Майк Закариус?       — Да. Прости, если разбудил, я сейчас расставлю покупки и уйду. Идёшь сегодня на вечеринку?       — Нет.       — Понял. Я тоже не хочу, но пойду. Если не покажусь — потом люди будут пытаться со мной знакомиться в коридоре. Я это ненавижу. Лучше пусть сделают это один раз и коллективно, — он отворачивается, начинает аккуратно раскладывать упаковки с батончиками на полку возле своей кровати, будто выстраивает их по уровню важности в пищевой цепочке.       Леви молча наблюдает, как тот раскладывает батончики по сортам — сначала протеиновые, затем энергетические, потом какие-то странные органические, будто Майк готовится не к вечеринке, а к затяжной осаде.       — Это запас на месяц? — наконец произносит Леви.       — Нет, — спокойно отвечает Майк, даже не оборачиваясь. — Это на неделю. Возможно, на две. Зависит от того, насколько люди разговорчивы. Иногда проще дать человеку что-то в руки, чем поддерживать диалог.       Леви моргает. Он точно не знает, что больше удивляет — сама логика или то, насколько уверенно Майк её озвучивает.       — Если передумаешь насчёт вечеринки… — Майк закрывает дверцу своей тумбочки и наконец смотрит прямо на Леви. — Я буду у выхода из жилого корпуса в семь. Можем пойти вместе. Не обещаю, что будет весело, но… так проще пережить первый день.

***

      — Нам нужно дописать материал про первое впечатление от кампуса в ближайшие два часа, — Нанаба сбивчиво шепчет Зое на ухо слова, от которых по позвоночнику начинает бежать холодок. Два часа.       — Почему? — уточняет Ханджи уже на бегу в их комнату. — Дедлайн же был в четверг!       — Был, — сухо отвечает соседка. — А потом его перенесли. И я думала, что ты об этом знаешь.       — С каких это пор я знаю подобные вещи заранее? — искренне удивляется Ханджи, подпрыгивая, чтобы перехватить сумку, которая почти слетает с плеча.       — Вот именно поэтому я решила сказать это лично, — бурчит Нанаба, ускоряя шаг. — Если мы не сдаём текст в течение двух часов — нас уберут из студенческой газеты до следующего семестра.       — Что?! — Ханджи так громко вскрикивает, что парочка первокурсников впереди чуть ли не падает со ступенек. — Но у нас же уже есть половина материала!       — Ханджи, половина материала — это моё вступление и твой абзац о том, что «в кампусе слишком много разнообразных птиц, нужно выяснить, кто за ними следит», — Нанаба бросает на неё страдальческий взгляд. — Нам нужен нормальный связный текст. — Она смотрит на наручные часы. — Быстрее, ещё час пятьдесят пять.

***

      Солнце уже опускается, окрашивая заднюю часть кампуса в приглушённый оранжевый. Барбекю-зона освещена гирляндами — дешёвыми, слишком яркими, от которых у Леви слегка режет глаза. Люди повсюду. Смеются. Кричат. Здороваются так, будто знают друг друга сто лет, хотя прошёл всего лишь один день.       Аккерман сидит на краю деревянной лавки чуть поодаль, держит бумажный стаканчик с диетической колой и пытается дышать ровно.       Майк уже растворился в толпе, каким-то образом умудрившись оказаться в центре компании, хотя утверждал, что ненавидит подобные сборища. Леви слышит его громкий заразительный смех — и морщится. Вот и тихий сосед.       — Леви! — знакомый голос звучит так громко и так искренне радостно, что он не успевает даже обернуться — его уже окликают второй раз. — Леви!!!       Ханджи появляется перед ним, запыхавшаяся, взъерошенная, будто неслась сюда бегом через весь кампус. Очки съехали на кончик носа, в руке держит пластиковую вилку с кусоком ананаса на ней.       — Ты пришёл! — она сияет. — Я была почти уверена, что тебя здесь не будет.       — Я тоже был в этом почти уверен, — скупо отвечает он. — Но вот…       — Вот ты и здесь! — она падает рядом на лавку так, что доски под ней жалобно скрипят. — Ты уже с кем-то знакомился?       — Нет.       — Отлично! — искренне радуется она. — Значит, ещё всё впереди.       Он смотрит на неё долгую секунду.       Всё то же живое, излучающее энтузиазм существо.       Зое подаётся вперёд, вглядываясь в его лицо, будто хочет убедиться, что он — это он.       — И как ощущения от первого дня? — спрашивает Ханджи, поправляя очки тыльной стороной руки, но те снова сползают вниз.       — Сложно сказать, — Леви отхлёбывает из стаканчика. Газировка уже тёплая, противная. — Много людей. Слишком много.       — Добро пожаловать в университет, — хмыкает она и крутит в руках вилку. — Тут всегда слишком много людей.       Ханджи открывает рот, чтобы сказать ещё что-то, как…       — Зое, держи, — раздаётся спокойный, низкий голос.       Возле лавки почти бесшумно возникает Нанаба. В руках у неё два ярко-красных стаканчика, украшенные нелепыми бумажными зонтиками кислотно-зелёного цвета. Она протягивает один Ханджи, второй оставляет себе.       — За сдачу статьи, — Нанаба приподнимает стакан.       — Мы сдали! — Ханджи чуть не подпрыгивает, чудом не проливая пунш. — Что сказал Миллер?       — Терпимо. — Нанаба поднимает бровь. — Это его максимум похвалы. Ни один из первокурсников никогда не получал выше.       Ханджи расплывается в восторженной улыбке, как будто речь идёт о Нобелевской премии, не меньше.       — Леви, ты это слышал? — она наклоняется к нему, сияя. — Это успех!       — Поздравляю, — скупо произносит он.       — Ты выглядишь так, будто поздравляешь нас с успешным прохождением траура, — комментирует Нанаба, отпивая глоток.       Леви моргает, не уверенный, комплимент это или оскорбление.       — Нанаба, это Леви, — быстро поясняет Ханджи. — Леви — это Нанаба. Она моя соседка по комнате, и если бы не она, наша статья о первых впечатлениях о кампусе никогда бы не вышла! — вдохновенно заканчивает Ханджи, размахивая вилкой с ананасом.       — Понятно, — медленно кивает Леви. — Поздравляю ещё раз.       Он успевает подумать, что разговор наконец вошёл в безопасное русло и сейчас он сможет слушать диалог Нанабы с Ханджи и изредка кивать головой, но над лавкой возникает тень.       — Нашёл, — раздаётся усталый, басовитый голос.       Леви поднимает взгляд и видит Майка. Того самого, который ещё полчаса назад был в эпицентре толпы, смеялся громче всех и раздавал рукопожатия направо и налево. Щёки его слегка покрасневшие, волосы ещё более растрёпанные, чем днём, а в руках — бумажная тарелка с горой чипсов, будто это его последний шанс поесть в этой жизни.       — Леви, — он тяжело дышит, — если я ещё раз услышу вопрос «откуда ты?» — я укушу кого-нибудь.       — Понимаю.       — Чертовски устал быть среди людей, — Майк бросает горестный взгляд на свою тарелку, словно надеялся найти там ответы. — Даже батончики не помогли унять особо назойливых.       — Это называется общение, — хихикает Ханджи, подавая голос. — Но ты не переживай. Весь первый курс собрался у мангалов, здесь кроме нас никого нет.       — Слава всем богам, — Майк опускается на лавку с другой стороны от Леви, выдыхая так шумно, будто скинул рюкзак, набитый кирпичами. — Если бы меня ещё раз спросили про мою семью, я бы начал придумывать имена и биографии для несуществующих родственников, только чтобы люди отстали.       — Можешь сказать, что родился в лесу и воспитан волками, — предлагает Нанаба, появляясь совсем рядом так тихо, будто материализовалась из воздуха с тем же неизменным стаканчиком пунша. — Если люди не понимают, что им больше нечего спросить — это их проблема, не твоя.       Майк смотрит на неё так, будто услышал истину уровня священного писания.       — Нравится, — торжественно кивает он. — Буду говорить, что воспитан волками. Волки не ходят на вечеринки.       — Волки точно не раздают рукопожатия направо и налево, — невозмутимо добавляет Леви.       — Это была ловушка! — возмущённо говорит Закариус. — Один человек протянул руку — ну я и… — он делает беспомощный жест. — Остальное произошло слишком быстро.       Ханджи прыскает со смеху, Нанаба поднимает стакан в молчаливом тосте, а Леви впервые за весь день чувствует, что напряжение понемногу перестаёт сдавливать грудную клетку.       — Леви, — вдруг наклоняется к нему Ханджи, хитро щурясь, — не хочешь пойти к мангалам?       — Нет.       — Отлично! Значит, пойдёшь, — радостно заключает она.       — Зое…       Но она уже встаёт, поднимая свой полупустой стаканчик с пуншем как боевое знамя.       — Майк, поднимайся! Нанаба, ты с нами?       — Нет, — одновременно отвечают Майк и Нанаба.       — Замечательно, — улыбается Ханджи так, будто услышала совсем другое. — Леви, вставай.       И, к его тихому ужасу, он почему-то действительно встаёт. Возможно, всему виной то, что он пропустил обед и пустой желудок даёт о себе знать.       — Ты что-то говорила о ваучерах от деканата? — уточняет он, идя следом за Зое.       — А, да, но они оказались не нужны — всё в формате шведского стола, бери сколько и что хочешь.       Они подходят к шумной зоне у мангалов. Кто-то жарит сосиски, кто-то раздаёт одноразовые тарелки, кто-то танцует под колонку, работающую на пределе своих возможностей.       Ханджи уверенно хватает две тарелки. Протягивает одну Леви, в другую ловко набрасывает себе сосиску, пару булочек, целую горсть салата и три ломтика ананаса.       — Пойду за добавкой пунша, — она допивает последний глоток, немного морщит нос и направляется к напиткам.       Леви остаётся у стола. Его тарелка выглядит… пустынно по сравнению с тарелкой Ханджи. Две сосиски, булочка и что-то подозрительное, похожее на салат, но скорее напоминающее траву возле кампуса.       Зое возвращается сразу с двумя ярко-красными стаканчиками, протягивая один Леви.       — Я подумала, что тебе захочется попробовать.       — Допустим, — Аккерман нюхает, сразу чувствует приглушённый запах спирта, морщится, но не отстраняется. Делает один небольшой глоток. — На вкус как химический ожог от сока.       — Но приятный ведь! — радостно уточняет Ханджи, поднимая свой стаканчик. Она делает большой глоток, резко втягивает воздух и закашливается так, будто только что попыталась вдохнуть языки пламени. — Ого… крепче, чем первый.       — От этого напиток лучше не становится, — замечает Леви, но делает ещё один глоток, больше предыдущего. Горло обжигает, пунш отдаёт чем-то ягодным, искусственным, и всё же… неприятным это назвать трудно. Скорее, опасно приятным.       — Вон! Уже привыкаешь! — Ханджи расплывается в довольной улыбке и кивает на его стакан. — Значит, скоро будешь готов к следующему.       — К следующему? — он поднимает бровь.       — Ну да, студенческая жизнь же только начинается, — совершенно серьёзно говорит Зое, будто объясняет основы аэродинамики. — Или ты действительно через три недели пойдёшь забирать документы?       — Нет. Может, мы отойдём к Майку и Нанабе? Я тебя едва слышу, — он жестом указывает на уши.       — У меня есть идея лучше, — глаза Зое заговорщицки блестят. — Идём.       Она направляется в противоположную сторону от лавки, где сидят их соседи по комнатам, маневрирует между людьми с неожиданной для слегка опьяневшей девушки точностью, будто летит на автопилоте. Леви послушно идёт следом.       — Ты уверена, что идёшь в нужную сторону?       — Абсолютно, — отвечает она с видом человека, у которого нет ни малейшего понятия, куда он идёт.       Через пару минут они оказываются в полутёмной зоне за барбекю — там, где гирлянды уже не достают, а шум стихает до невнятного гудения.       — Мы на месте, — Зое усаживается прямо на мокрую от вечерней росы траву, ставит на колени тарелку с едой. — Наконец-то можно не кричать чтобы слышать друг друга, — она указывает свободной рукой на место рядом, приглашая присесть.       — Ну, это действительно лучше шума возле барбекю и стенаний Майка, — Леви повторяет её движение и принимается жевать свою еду — неожиданно это оказывается лучше, чем он ожидал.       — Знаешь… — подаёт голос Ханджи, когда они расправляются с пищей. — Я сегодня весь день пыталась понять, — говорит она, глядя на пунш в руках, — как с тобой говорить. Ты вроде тот же… и будто не тот же.       — Со мной можно говорить как раньше, — отвечает он после паузы.       Возможно, сейчас в нём говорит пунш, в который кто-то слишком щедро плеснул спиртного.       Возможно, это просто усталость, смывшая защитный слой, который Леви обычно держит при себе.       А возможно, редкая ситуация, где он не чувствует потребности быть на шаг дальше от всех.       — Как раньше… — повторяет Ханджи и хмыкает. — Как раньше я могла начать рассказывать тебе про кислотные дожди, и ты терпел меня ровно до третьего предложения.       — Я и сейчас выдержу три, — спокойно отвечает он. — Может, даже четыре.       — Ого, прогресс, — она широко улыбается, но не смеётся. — Просто… — продолжает она. — Ты другой. Не хуже, не лучше. Просто другой. И я боюсь сказать что-нибудь не то.       — Ты уже сказала, — пожимает плечами Леви. — И ничего не случилось.       — Когда ты уехал я долго думала, что ты… злишься на меня.       — Почему?       — Я ребёнок. Тогда я была ребёнком, — поправляет она себя. — И дети часто думают, что всё в мире происходит из-за них. Родители поссорились — потому что ты что-то сделал. Уехали соседи — потому что ты забыл поздороваться. Друг пропал — потому что… ты была плохим другом. — Она сжимает пальцы в кулак. — И я правда думала, что ты уехал и не вернулся потому что… я надоела тебе своими теориями и глупостями.       Леви молчит. Не знает, что сказать — не хочет звучать слишком резко или же, наоборот, слишком слащаво.       — Ты не надоела, — произносит он наконец. — Ты вообще никогда мне не надоедала. И мой отъезд не от тебя зависел, — продолжает он. — И не от того, какая ты. И тем более не от того, что ты говорила о кислотных дождях.       Зое улыбается едва заметно.       — Ты единственная нормальная часть того времени, — произносит он уже тише, почти не глядя на неё. — Если уж на то пошло.       Ханджи опускает взгляд, будто переваривает услышанное. Пальцы всё ещё сжаты в кулак, но плечи заметно расслабляются.       — Ты знаешь… — она подцепляет травинку и крутит её между пальцами. — Когда мы встретились сегодня после первой лекции, я думала, что всё будет как раньше. Что я подбегу, что-то выкрикну, а ты… ну… сделаешь своё фирменное «хм», — она изображает его мимику настолько карикатурно, что он невольно дёргает уголком губ. — И всё сразу станет на свои места.       — Так не бывает, — тихо отвечает Леви.       — Да, — улыбается она почти грустно. — Я уже заметила. И всё же, — она поднимает глаза, — я очень рада, что ты здесь. Что ты учишься. Что мы снова можем говорить, пусть и не так, как раньше.       — Я тоже.       Несколько мгновений они оба просто сидят и смотрят друг на друга, прислушиваясь к вечернему кампусу. Тишина вовсе не тяготит.       — До чего же ты всё же сентиментальная, Ханджи, — Леви криво улыбается и отпивает ещё глоток из стакана.       — Привыкай, — улыбается она. — Я всегда так говорю с друзьями.       Он опускает взгляд на свои руки, затем поднимает на неё. Слова «друзьями» застревают где-то под грудной клеткой странной, ненужной, мягкой болью.       — Мы опять друзья? — спрашивает он так тихо, будто признание может распасться от громкого звука.       Ханджи отводит глаза, изучая свой стаканчик, затем откидывается назад, опираясь на ладони.       — Мы никогда ими не переставали быть, — отвечает она. — Мы просто… были очень далеко друг от друга. Это немного другое.       Леви отворачивает голову в сторону, будто разглядывает темноту за деревьями. Непонятно, что именно в её словах задело его — то, с какой лёгкостью Зое назвала их с друзьями или то, что в её словах он не чувствует подвоха.       Ей хочется верить и он верит.       Ханджи, всё ещё глядя на него сбоку, прикусывает губу — явный признак того, что она сейчас что-то обдумывает. Обычно после этого следует либо гениальное наблюдение, либо полная ерунда. Пятьдесят на пятьдесят.       — Леви… — протягивает она, чуть наклоняясь вперёд. — Можно я буду неловкой?       — Ты всегда была неловкой, — сухо констатирует он.       — Значит, можно, — решает она и, не предупреждая, тянется к нему и обнимает.             Получается слегка криво — она задевает ему плечо, утыкается в ключицу, стаканчик с остатками напитка опасно наклоняется и грозится расплескаться на его рубашку. Леви замирает на секунду, будто его обхватили не руки подруги детства, а рыбацкая сеть, но потом осторожно обнимает её в ответ.       Зое отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо.       — Ты всё ещё обнимаешься как перепуганный кот.       Леви хочет как-то колко возразить, но в этот момент за их спинами раздаётся осторожное покашливание.       — Надеюсь, я не прерываю ритуал сближения, — спокойным тоном произносит Нанаба, появляясь из темноты с двумя стаканчиками пунша в руках. — Просто принесли пополнение.       Рядом с ней возвышается Майк, держащий ещё две порции.       — Мы подумали, — начинает он, — что вы тут… эээ… замёрзли?       — Или заскучали, — добавляет Нанаба.       — Или заблудились, — почему-то вставляет Майк.       — Ну, во всяком случае, скоро пора расходиться, поэтому это надо допить, — Нанаба протягивает Ханджи ещё один полупустой ярко-красный стакан. Майк повторяет то же самое, но с Леви.       — За первый учебный день! — басит Майк, поднимая свой стакан выше всех.       — За него, — эхом повторяет Ханджи, едва не расплескав напиток.       Они чокаются. Пара капель падает на траву.       — Ладно, — Нанаба сминает пустой стакан. — Мы с Зое пойдём. Завтра рано вставать, и если я сейчас не утащу её в сторону общежития, она уйдёт в противоположном направлении.       — Эй! — возмущённо пищит Ханджи. — Это было всего пару раз!       — Ты шла к библиотеке и в итоге оказалась у прачечной, — сухо напоминает Нанаба. — Пошли, навигатор мой.       Она берёт Зое под локоть и направляет их в сторону общежитий. Ханджи машет парням рукой:       — Спокойной ночи! И… спасибо за компанию!       — Угу, — произносит Леви, почти что мягко. Майк тоже машет — широким, расслабленным движением.       Девушки уходят, растворяясь в освещённой дорожке, ведущей к их блоку общежитий. Голоса ещё немного слышны — Нанаба что-то ворчит, Ханджи смеётся, оправдывается, снова смеётся.       Майк разминает плечи, выпускает долгий выдох.       — Ладно, — бормочет он. — Пойдём? Пока меня снова не поймали те любители почесать языками.       Леви кивает. Они идут по дорожке в направлении своей комнаты. Майк что-то рассказывает про еду, про то, что чипсы были слишком солёные, а мясо оказалось сухим, но Аккерман слышит его как сквозь воду.       Первый день в университете заканчивается… неожиданно спокойно. Даже хорошо.