Мальчики у костра

Если ты никогда не будешь взрослеть, день, когда ты будешь знать больше меня, когда сможешь смотреть на меня с презрением, никогда не настанет. Если ты никогда не будешь взрослеть, я никогда тебя не разочарую.

Ханья Янагихара — «До самого рая»

      Утро в новом секторе, здорово стилизованном под настоящую квартиру, оказывается даже приятным. Пока на улице сохраняется последнее тепло, стен из гипсокартона оказывается вполне достаточно для комфортного проживания. На них держатся небольшие картины и пластиковые зеркала. Только шкафчики на кухне не повесишь, что немного выдаёт искусственность всей комнаты. Ещё такие тонкие перегородки совсем не перекрывают шум с улицы, а оттуда доносятся отнюдь не гудки проезжающих машин. Подумать только, и по такому можно соскучиться, если удастся хоть немного сохранить в памяти старую жизнь. Она ускользает сквозь пальцы день за днём.       Сокджин уже не меньше часа пялится в чисто-белый потолок, размышляя, раздражал бы его так же любой другой потолок в его настоящей квартире. В комнате уже светло, а значит остались считанные минуты до того, как рядом сонно пошевелится Хеён. Стоит ей сделать это, и Сокджин тут же закроет глаза, стараясь продлить ощущение того, что они с этой девушкой теперь женаты, любят друга друга и вместе преодолевают невзгоды.       Сегодня она лениво перекатывается на его сторону кровати и, не сразу подавая признаки полного пробуждения, целует его в шею.       — Опять не спишь? — спрашивает слегка охрипшим голосом. Сокджину он даше нравится, да и такая чуткость к своей персоне не может не льстить.       — Не спится, — неопределённо поясняет Ким, решая не углублять ответ до чуть более сложного «работы много». Хеён обязательно поинтересуется, в чём дело, а Сокджин не сможет ей этого объяснить.       Он садится на кровати, не осторожно скидывая с себя супругу, и, задумчиво потрепав её по бедру, встаёт и одевается. Хеён за ним с готовностью повторяет и так же пренебрегает футболкой или домашней рубашкой, игриво подмигивая отстранённому мужу.       — Мы на высоте второго этажа, — зачем-то напоминает он, проходя в кухню, расположенную в другом углу их крошечных апартаментов. Сразу берётся за приготовление завтрака.       — Ну и что? — игриво спрашивает Хеён, следуя за ним по пятам, обнимая и прижимаясь голой грудью к спине.       «И правда, ничего», — безразлично размышляет Сокджин. Вряд ли кто-то решится подсматривать за жизнью заведующего лабораторией основного сектора Института. Да и если решится… Много удастся увидеть? Разговоры за красивым ужином, недолгий секс, совместные занятия йогой, по будням и вовсе пустая квартира, а в часы недолгого досуга чтение книг, во время которого страницы переворачиваются по одной за час. Самому тошно, и не на что тут смотреть. Сокджин считает дни до следующего перемещения их лагеря, но сам же топит себя в мыслях о том, что лучше уже никогда не будет. Недолгий всплеск от сборов вещей, немного надежд на светлое будущее, очень быстрое осознание неизменности и полной бессмысленности собственных действий. Он не хотел бы ощущать это в двадцать четыре, но взросление распорядилось иначе.       Студию оглашает довольно надоедливый звонок, но если честно, шаги было слышно уже давно. Сокджин их профессионально игнорировал, так же не среагировав и на сам звонок. Только Хеён повренулась на звук, пощекотав спину мужа короткими волосами. Она оставила поцелуй на предплечье и пошла к двери.       — Не оденешься? — безразлично уточняет Сокджин.       — Сначала посмотрю, кто там, — игриво усмехается девушка и включает маленький экран у двери. — Это Намджун, — сообщает она, — у него такое недовольное лицо, что я не хочу его пускать.       — Я всё слышу, — подаёт голос незванный гость.       — Я знаю, — усмехается Хеён и щёлкает замком.       Намджун влетает в квартиру быстрее, чем она успевает отвернуться и приобнять себя руками. Благо Намджуна она интересует мало и он на всех парах направляется к Сокджину, врываясь в его спокойный бежевый дом своей военной формой, злым лицом и никому не нужными обвинениями.       — Доброе утро, — не глядя вздыхает Сокджин, спокойно размешивая омлет, шкварчащий на сковороде. Вышло неплохо, может, хватит и с Намджуном поделиться. Он такой раньше очень любил, да и сейчас белком вряд ли пренебрегает. Сокджин окидывает бесцветным взглядом крепкое тело, затянутое в тёмные брюки и футболку с флагом Южной Кореи. Если бы Сокджин интересовался мужчинами, в первую очередь он бы интересовался именно Намджуном.       — На них проводили испытания «кошмара», — звучит тут же, вместо приветствия.       Намджуном оказывается очень трудно интересоваться, когда он ведёт себя вот так.       Сокджин беззвучно вздыхает и, сохраняя хладнокровие, выкладывает омлет на тарелки. Одну миролюбиво двигает Намджуну, прекрасно догадываясь, что та может полететь на пол.       — Это было испытание галлюциногенного газа, — Намджун мгновенно повышает голос, ещё не бросаясь посудой, но уже ударяя ладонью по столу и напирая на Сокджина всем телом. Тому приходится применить всю возможную стойкость, чтобы просто вытерпеть это давление.       — Я прекрасно знаю, что такое «кошмар», — спокойно отвечает он, на всякий случай решая не добавлять «ведь я сам его создал».       — И знаешь, на ком он будет испытываться, — со злой уверенностью произносит Намджун, испепеляя друга взглядом. Он стоит сбоку и видит только идеальный профиль. Злится ещё сильнее, потому что давно хотел бы посмотреть Сокджину в глаза и попытаться понять, что с ним в последнее время происходит. Что заставляет его принимать те или иные решения.       Сокджин делает ещё один глубокий вздох и отодвигает тарелки подальше. Он наконец оборачивается, давая Намджуну такой неоходимый контакт, но заставляя ощутить лишь непонимание. Они давно не говорят по душам как раньше, а время заставляет меняться стремительно.       — А в чём проблема? — едко спрашивает Сокджин, сощуриваясь. — Это синтитеческий газ, разработанный в лаборатории и прошедший все этапы исследований, включая животных и даже людей, — проговаривает он, старательно ставя на место Намджуна каждым словом и не давая возможности вклинить это жалостливое «они же наши друзья». — Он не убивает, не калечит, он просто… вызывает лёгкие галлюцинации. Он воздействует на те же области мозга, что и бактериальные колонии. Может, мы нашим подопотным жизнь спасли?       — Никого вы не спасли, — тихо констатирует Намджун, отчётливо слышавший те крики.       — Потому что ещё не тот этап исследований! — раздражённо восклицает Сокджин. — Мы только изучаем его, и это необходимо. Ничего страшного не произошло.       Намджун отходит от него на шаг, уязвлённо опускает голову. Он скрещивает руки на груди, словно защищаясь от этого безумия, но всё ещё оставаясь его частью.       — Сначала мы уничтожили их убежище, потом заставили пережить кошмар, — тихо произносит он. — Они до сих пор не осознают, что с ними происходит. Представляешь, каково им?       — Я не хочу ничего представлять! — окончательно выходит из себя Сокджин, вдруг выплёскивая на друга все накопленные эмоции. — Я не хочу больше играть в игру «спаси Мин Юнги любой ценой»! Если он просто не хочет быть спасённым!..       Намджун поджимает губы, молча качая головой. Как бы сильно Сокджин не соответсвовал образу сумасшедшего учёного, доля правды в его словах сохраняется всегда. Порой этой правды оказывается так много, что становится особенно жутко. Намджун лишь догадывается, что так ситуация выглядит с их стороны и, поговори они с Юнги откровенно, обязательно пришли бы к соглашению. Но осуществить это на практике оказывается очень сложно.       — Ты помнишь, что было в нашу последнюю встречу? — гораздо тише спрашивает Сокджин, хоть Хеён и ушла в душ, закрывшись от рабочих разговоров мужа шумом воды.       — Помню, — раздражённо соглашается Намджун. — Он тогда потерял Чони.       — Мы все её потеряли! — громко шепчет Сокджин, подчёркивая это «все», от которого теперь оставалось так мало. — Нам всем было больно. Но она умерла уже после, если ты помнишь. И вообще, — он хмурится, — это не повод становиться таким. Никогда не повод.       Намджун снова качает головой, не находя слов. Признаться, он может выразить в диалоге всё что угодно, но в громкой стычке абсолютно теряется. И соглашается с тем, кто говорит увереннее и громче. Каким бы обиженным не казался Сокджин, возможно, он имел полное право на эти чувства. Возможно, на свой импульсивный поступок имел право и Юнги. Намджун вспоминает пожар, уничтоживший одну из первых мобильных станций. Он вспоминает истерику Сокджина, вспоминает пару пострадавших сотрудников и тонны потерянных результатов, откативших проект так далеко назад, что можно было проживать это время заново и иметь второй шанс рассказать всю тайну Юнги.       — Мне кажется, он направляется сюда, — тихо сообщает Намджун, а Сокджин только истерично усмехается. — С ними тот парень. Тот…       — Я понял, — обрывает его Сокджин. — Думаешь, Юнги принесёт мне его в качестве извинений?       — Не исключено, — пожимает плечами Намджун.       — Или прирежет его у меня на глазах. Или прозрел наконец. Или просто испугался…       — Так мне помочь ему найти нас? — уточняет Намджун.       Сокджин снова тихо смеётся. Шум воды в ванной затихает, сейчас откроется дверь и влага заполнит всю комнату. Сокджин такое ненавидит, но это происходит каждый чертов день. Дважды, если Хеён выходит на пробежку по не самым живописным местам. Вот, дверь открывается и тёплый влажный воздух быстро крадётся в кухне вместе с нелюбимой женой и всей этой бесчувственной жизнью.       — Делай, что хочешь, — бросает Сокджин, беря тарелку с остывшим омлетом и садясь за стол в одиночестве. Не думать о Мин Юнги, не думать о Мин Юнги, не думать о… Перед глазами чёртовы картинки — его лицо совсем юное, его же лицо уже с повязкой и смутное представление о том, кем этот человек мог стать годами позже. Они не виделись слишком долго. Что могло приключиться с Мин Юнги за прошедшие три года?

***

      — Ну здравствуй, сынок, — издевательски повторяет голос. Или это его звучание резонирует у Юнги прямо в черепе, отбиваясь от стенок и не находя себе уголка. Такие звуки не укладываются в голове запросто, такое вообще едва ли можно усвоить, если отец твой уже как несколько лет мёртв, а больше просто некому звать тебя сыном. Юнги с трудом вскидывает голову. Может быть, это отчим обрёл за время катастрофы стержень и теперь стоит во главе какой-нибудь шайки? Юнги всматривается одним уцелевшим глазом, со скрипом вытягиваясь и поднимая голову с холодного бетона. Это он. Это без всяких сомнений он. — Узнаешь хотя бы? — усмехается ровно тем же голосом, каким приказывал не глупить. Это была последняя их встреча и тогда его в наручниках уводили за решётку.       — Мама говорила, ты умер в тюрьме, — всё, на что находятся силы. Соображать в такой момент трудно, в глаза забивается пыль, чужой ботинок придавливает голову, а отец не приказывает своему прекратить.       Он лишь усмехается.       — А мне она говорила, что ты смышлёный, — забавляется мужчина. — Много, выходит, врала?       И всё мгновенно темнеет. Юнги лишается ненадолго сознания, теряясь в пространстве и позволяя волочить себя, переваливать тело удобнее. Он даёт себе слабину, при встрече с почившим отцом забывая о том, кто он и за кого отвечает. Ненадолго пускает эмоции в удивление, непонимание и, может быть, давно забытый для него трепет. Окунается во всё это, чтобы в следующий раз, когда откроет глаза, увидеть и вспомнить, кем он на самом деле болен посление годы. Окажется, любить отца мёртвым совсем не сложно, и образ его тем светлее, чем раньше ты его потерял.

***

июнь 2016

      Летняя духота уже пришла, сезон дождей в этом году поздний, но время всё равно такое, когда после заката становится немного свежее. Успей Юнги вовремя, он бы ещё застал зной и поучаствовал в той части игры, когда потеет каждый сантиметр кожи и к влаге липнет пыль, но это лишь подогревает азарт. Каждый четверг после уроков они собираются на этом футбольном поле, стараясь успеть до дождей, когда матери начнут запрещать гулять промокшими до нитки. Если бы не запреты, они бы точно делали это, находя особенное удовольствие в беге под проливным дождём, скольжении кроссовок и простуженном горле. Но в тринадцать слова родителей ещё что-то значат, потому приходится играть по их правилам. Юнги жаль, что он пропустил добрую половину матча с ребятами с соседней улицы, немного стыдно за это перед капитаном команды Сокджином, а ещё по-прежнему горит щека и впервые в жизни хочется, чтобы ливни ударили поскорее. Тогда не придется оправдываться перед друзьями за стычку, в которой Юнги не имел возможности одержать победу.       Он подходит к полю и сразу усаживается на траву, прекрасно видя, что сегодня он тут уже не нужен. Это лишь добавляет тяжести сегодняшнему вечеру и погружает в такие переживания, тринадцатилетний Юнги уверен, каких не было ни у кого и никогда. Вряд ли хоть кто-нибудь сможет его в этот момент понять, и оттого и грустно, и страшно, и жутко одиноко. Приходится выискивать быстрые фигуры друзей в слабом свете двух уличных фонарей и гадать, кто из них сможет хотя бы разглядеть сидящего в тени Юнги. Он пересчитывает их и, убеждаясь что одного не хватает, с надеждой смотрит по сторонам.       — Что сегодня? — интересуется Намджун, усаживаясь на траву рядом и участливо сверкая смешными ямочками.       Юнги в этот момент что-то чувствует, легко и быстро отвечая «урок вождения» и сразу же поворачиваясь к лучшему другу той частью лица, где уже наливается синяк.       Намджун понимающе хмыкает и ничего не говорит.       — В гору не мог тронуться. Вообще никак, представляешь? — возбуждённо рассказывает Юнги, потому что Намджун очень даже представляет и сам совсем недавно освоил этот трюк, и вообще… Он тоже мог бы учить друга водить и тогда этого позорного удара не случилось бы. — Чуть с дороги не съехали прямо в кювет. Машину об ограждения поцарапал…       Намджун слушает молча, очевидно, тоже размышляя о том, что мог бы проводить для друга уроки вождения. Однако роль учителя досталась не терпеливому и умному не по годам Намджуну, а кое-кому другому. Как часто бывает, тому, кто этого совсем не умеет. Намджун уже размышлял о такой несправедливости, но к какому-либо стройном ответу так и не пришёл.       — Меня мама тоже бьёт иногда, — тихо признаётся он, — и тогда мне кажется, она просто не умеет разговаривать.       Юнги замирает с открытым ртом, восхищённо рассматривая чужие откровения и пока даже не совсем понимая масштаб поместившейся в Намджуне чуткости.       — Как-то раз она ударила меня за то, что я не выпил таблетку и угодил в скорую, — лёгко рассказывает он, — так не должно быть, но она по-другому просто не умеет.       «Не должно быть», — медленно проворачивает в голове слова Юнги. Отпечаток крепкой руки отца до сих пор горит на щеке. «Не умеет».

***

август 2025

      Он приходит в себя слишком резко, в первые секунды неосознанно захлёбываясь громким вздохом и не сразу понимая возникшую картинку. Трещит голова, здоровый глаз заволакивает пелена, где-то болит, и от самой это растерянности так страшно. Шрам качает головой, смыкает и размыкает веки, чтобы наконец увидеть происходящее.       Они всё в том же доме, всё в той же комнате на первом этаже, согретой печью и дыханием десятка людей. Если отключить шумы в собственной голове, здесь на деле оказывается довольно тихо. Шуршат грубые ткани на их костюмах, по полу от скуки вышагивают тяжёлые ботинки, звучат тихие голоса. Молчат только свои и то, как видит Шрам позже, не потому что им заткнули рты. Чонгук, Тэхён, Чимин и Иан разбросаны по комнате вместе с персональным охранником, и молчат они от страха или безысходности, ожидая скорее одного только Шрама и его ответа за всю группу. Сколько бы лет не проходило, Юнги всегда будет не по себе за это бремя, всегда будет страшно принимать на себя ответственность и говорить за всех в ситуациях, когда он не знает правильного ответа.       — Очнулся, — констатирует его отец, появляясь сзади, похлопывая Юнги по плечу крепокой ладонью. — Мы уже думали, ты навсегда отключился, а лично я надеялся, что ты покрепче.       Он останавливается прямо перед сидящим на полу Юнги, снова пугая его одним своим существованием в этом мире и обесценивая каждую эмоцию, прожитую с момента его ненастоящей смерти. Весь Юнги целиком, построивший свою личность на неоднозначной персоне отца и на последующей его смерти, разваливается прямо сейчас, больше не находя ничего, за что он мог бы уцепиться в жизни.       — Что тебе нужно? — со всей возможной грубостью в голосе спрашивает Шрам, пытаясь выглядеть хоть в половину не так жалко, какой он сейчас есть на самом деле.       Мужчина присаживается на корточки, приближается и недолго рассматривает затравленное лицо. Когда они виделись в последний раз, Юнги было четырнадцать, и не смотря на все испытания, свалившиеся на его голову после, он всё ещё оставался тем же мальчишкой.       — Правильно, — медленно кивает он, здорово передавая черты самого настоящего психопата. — Обойдёмся без сантиментов. Мне нужен парень с иммунитетом, который присоединился к вам недавно. Кто из них, а, Юнги? — намеренно мягко спрашивает отец, кивая на всех его ребят сразу. Чонгук, Тэхён, Чимин, Иан. Шрам окидывает их всех быстрым взглядом. Джии и Сольдже здесь нет, и приходится бороться с невыносимым желанием спросить о них обеих. Возможно, уже убиты за ненадобностью, ведь эта шайка точно знает, что необходимый им человек — мужчина. Возможно, их просто не искали, не разобравшись, сколько конкретно человек было в группе Шрама. Не видеть их страшно, но не менее страшно выдать их или узнать подробности их смертей.       — Я не понимаю, о чём ты, — глупо и смело выдаёт Шрам, с вызовом посмотрев отцу в глаза и тут же получив лишний удар в спину.       — Что именно тебе непонятно, Юнги? — тут же звучит чуть более раздражённый голос. — Что к вам примазался кто-то новый? Что этот парень инфицирован? — он снова указывает назад, и кажется, попадает точно в Чимина, сидящего дальше всех с напрочь отсутствующим выражением лица. Его одежда закрывает всё, кроме лица, но оттянуть ткань не сложно и убедиться в его инфекции тоже, вот только эти люди почему-то не идут таким простым путём. — Я очень хочу притащить его живым в Институт, чтобы прикончить у них на глазах, но если ты продолжишь строить из себя идиота, Юнги, я просто убью их всех.       Признание это звучит так, что в него сложно не поверить, а Юнги и вовсе не из тех, кто стал бы пренебрегать словами отца. Цепенея от ужаса, он молчит, подбирает слова и пытается приподняться, чтобы хотя бы посмотреть отцу в лицо и убедиться, что прямо сейчас каждое вылетевшее слово может стать для кого-то из его группы последним. В голове тем временем крутятся только глупости вроде «ты идёшь в Институт» и, главное — «зачем?». И пусть Шрам догадывается, для чего можно устроить показательную казнь, больше всего изнутри жжёт чувство — он к тому же способен понять глубинные мотивы отца, и это разрушает Юнги окончательно здесь и сейчас. Прокручивая в голове последний разговор с Чимином и проблески надежды в глазах самого невинного человека, которого доводилось встречать, Юнги чувствует, что царящий здесь хаос и жестокость могут быть для кого-то необходимы. Ведь если ты приспосабливаешься к тюремным порядкам и открещиваешься от обыкновенной жизни своей выдуманной кончиной, тебе незачем тянуться к той старой реальности. Тебе удобнее здесь и сейчас, но добиться этого сложно, если человечество ещё бьётся в предсмертной агонии и имеет единственную надежду на спасение. Шрам всеми силами пытается не смотреть на Чимина, но не чтобы сохранить его секрет. Он избегает зрительного контакта ещё потому, как ему невыносимо стыдно за то, что он высказал этому мальчику несколько часов назад. Что чувствует Пак теперь, слыша эти слова от жестокого убицы и сочетая их с тем, что говорил совсем недавно его сын?       — Понял, — тем временем легко пожимает плечами отец, — тогда начнём по порядку.       Он встаёт на ноги так резко, что Шрам дёргается на полу и пытается встать. Всё, что ему остаётся сейчас — хотя бы видеть происходящее. Его держат позади чьи-то руки, его отец подходит к Тэхёну и хватает того за волосы, поднимая на свет лицо, а Юнги только и может, что беспомощно воображать себе возможные сценарии, которые уже ни за что не приведут их всех к спасению.       — Может быть, он? — громко спрашивает отец, обращаясь к одному Юнги, и встряхивая Тэхёна за голову так, что он болезненно стонет. Он стискивает зубы, молчит и смотрит только на Шрама, словно ожидая любого его ответа и всё ещё в этого человека веря.       — У него лицо знакомое, — подаёт голос один из мужчин, — думаю, он был с ними ещё в тот раз.       Шрам поворачивается на голос и вопросительно всматривается в абсолютно незнакомое лицо. Он ведёт взглядом по другим мужчинам, но тоже не находит в их лицах ничего, что могло бы натолкнуть его на мысль. Отец тем временем хмыкает, принимая во внимания эти слова и встряхивая Тэхёна снова, чтобы точно вычеркнуть из списка на предстоящее убийство. Юнги в этот момент понимает вдруг, что этому человеку ничего не стоит убить, что для него ровным счётом ничего не значит, инфицирован Тэхён или нет, как не значит и то, что Ким является близким другом его сына. Тэхён всё детство провёл к доме Минов, но отец даже не вспоминал его лицо.       — А может быть, это я?! — выкрикивает Чонгук, сильно дёрнувшись, когда Тэхёну снова сделали больно. Его держали крепко и не поскупились на очередной удар, но внимание уже было захвачено. Заметив на себе заинтересованный взгляд будущего палача, Чонгук широко улыбнулся красными от крови зубами. Сердце болезненно сжалось при виде такого его, избитого, отчаянного и всё ещё готового на любые безумства.       — Ты хочешь мне что-то сказать, малыш? — тянет мужчина, теперь оттягивая за волосы Чонгука и словно прислушиваясь к нему, но на деле пристально следя за реакцией Юнги.       — Заткнись, Чонгук! — рявкает он, дёргаясь сильнее прежнего и встряхивая держащего его мужчину.       — Нет-нет, Чонгук, — улыбается отец, — я слушаю. Говори, что хотел.       Он может быть сколько угодно жутким и безумным, но это никогда не сравнится с выжженным изнутри Чонгуком. Человек, сохранивший лишь оболочку, ни за что не напугает больше чем тот, кто ещё хранит в себе черты прошлого себя, как это происходит с отчаянным Чонгуком. И Шрам видит каждое мелкое проявление прошлого его, как видит и отпечаток его горя, заставляющий его улыбаться и, приближаясь к опасному монстру, медленно шептать ему прямо в лицо:       — Я хотел сказать… — тянет он, нагнетая интерес к себе и своим следующим словами. — Понять не могу, как мама могла трахаться с таким говном, как ты.       — Чонгук!.. — не своим голосом выкрикивает Шрам, но его голос тонет в удивлённом гомоне мужчин и громком смехе отца, очень быстро осознавшего, кто этот Чонгук такой на самом деле. Он встряхивает такого же улыбающегося Чонгука за плечо и со смехом хлопает по спине, словно поощраяя хорошую шутку.       — Подумать только! — восклицает отец. — Я ведь сразу подумал, ты мне кого-то напоминаешь. И правда сынок Ёдже! А девочка где?       Становится тише. Шрам, белея от ужаса, неотрывно смотрит на брата, зажатого в руках кровожадного монстра и безрассудно смотрящего ему же в глаза.       — Умерла, — легко выдыхает Чонгук и переводит взгляд на Юнги, глядя теперь ему в глаза всё с той же безразличной жестокостью, с какой теперь смотрит на весь окружающий мир. — Уже очень-очень давно.       Комната ненадолго замолкает, пронизанная жесткостью и надломленностью момента. Каждый в ней как будто вспоминает ту самую девчонку и, вне зависимости от взглядов, чувствует пробегающий по спине холодок. Может быть, воспоминание совсем не вызвало в нападающих уколов совести, но точно сбило ненадолго, накалив напряжение. В таком состоянии человек реагирует остро на всякое, пребывая в режиме крайней реактивности с затупленным логическим мышлением. В такой момент сорвать предохранитель может малейшй триггер.       Тишину разрывает громкий кашель, скорее похожий на резкий спазм, потерю дыхания по неизвестной причине. Тут же брызгает кровь и один из парней пошатывается, хватаясь за горло. Это движение вместе с замеченной внезапно язкой на задней стороне шеи, делают своё дело мгновенно, взывая к одной из ключевых реакций человеческой психики. Стоящий позади мужчина стреляет. За минувшие годы он привык расправляться с угрозой сразу, откладывая мысли и чувства на потом. Признаки заражения — дальнейший взрыв — опасность. Это необходимо ликвидировать, так он и поступает, тут же провоцируя крики и ругань, смешанную с шумом в собственных ушах и нахлынувшим ощущением опасности. Тело парня тут же валится на пол, кричат все, включая главного в их банде, а стрелявший смотрит на собственные руки и не понимает, что же он только что натворил.

***

      Вместе с выстрелом, как будто предвидя его за секунду до, Сольдже издаёт сдавленный крик. Он тонет в шуме и суматохе внизу, но ужасно пугает Джии, пытавшуюся разобрать происходящее на слух. Она бросается к Сольдже, накрывает ладонью её рот и всё пытается не упустить громкие звуки. Там творится какое-то безумие. Знакомые голоса кричат, но сливаются в неразборчивое нечто. Напавшие мужчины тут же срываются на грубую перебранку. И рядом бесконечно повторяется глухое падение. Его ни с чем не спутать — они убили кого-то из них.       — Они убили кого-то из них! — громким звенящим шёпотом повторяет её мысли Сольдже, отчаянно вырываясь и всё пытаясь открыть дверь в полу.       Они спрятали ручку, когда забрались сюда, на чердак, но Сольдже с самого начала пыталась вырваться, как только мужчины вошли в дом. Маленький чердак мгновенно стал наблюдательным пунктом, ловко замурованным от посторонних глаз. Дверь в потолке одной из комнат в глаза не бросалась, но разглядеть её было бы не сложно, если бы преступники искали кого-то ещё. Успевшие забраться сюда Джии и Сольдже, с самого начала прислушивались к происходящему внизу. Джии только ждала, а Сольдже придумывала планы, ни один из которых не мог похвастаться успехом.       — Нужно выйти, — продолжает шептать она, отчаянно гадая, кого только что убили и кого ещё можно спасти.       — И чем мы поможем? — неуверенно спрашивает Джии.       – Что ты сделал?! — раздаётся снизу. Голос незнакомый, это явно вторженцы. Свои же голоса теперь молчат, придавленные ужасом и осознанием произошедшего.       — Он заразный был! — пытается отбиваться другой голос.       — Конечно! Мы его и ищем!..       — Это Чимин, — шепчет Джии, всё же пытаясь расслышать хоть один знакомый голос или предсмертный стон.       — Почему…       — А если бы он тут рванул?!       — Он инфицирован! Мы искали его и он не мог…       Это самое логичное, о чём можно было подумать. Проявление инфекции, страх, необдуманное движение. Каждый бы поступил так же вне зависимости от цели. Конечно, это должен был быть Чимин, однако…       — А если они все уже инфицированы? — подаёт голос ещё кто-то, очевидно, обращая на себя внимание и заставляя задуматься. Наверно, прямо сейчас их предводитель окидывает взглядом каждого и быстро соображает, что могло произойти и что произошло на самом деле.       — Берём всех, — бросает он и выходит их дома тяжёлым шагом.       — Что? О чём они говорят? — непонимающе шепчет Сольдже, бросаясь к маленькому окну прямо у пола и выглядывая сквозь пыльное стекло.       — Они думают… все уже могли заразиться? — неуверенно проговаривает Джии. — Но мы же не…       — Думаешь, всё-таки Чимин? — бысто спрашивает Сольдже, видя, как из дома выводя четверых и следом волочат бездыханное тело. Она жмётся к грязному ледяному стеклу и видит каждого из них и среди живых, и в мёртвом теле. Сердце отчаянно бьётся в груди, она лишь гадает, узнавая по походке только Чонгука и Шрама. Последний быстро вскидывает голову и ловит взгляд Сольдже в окне. Всё, что отражается на его лице — суровый приказ скрыться. И Сольдже делает это, от безысходности молча глотая слёзы. Они ничего не могут сделать, они даже не знают, кого лишились сегодня. Как только дом затихает, а звуки полностью перетекают на улицу, она всё-таки бросается к двери и с трудом распахивает её, едва не скатываясь по лестнице вниз головой.       — Подожди, — отчаянно стонет Джии, точно пытаясь что-то сказать, но снова отдёргивая длинные рукава куртки.       На первом этаже пятно крови и никаких намёков на личность погибшего. Джии бросается к окну и ловит лишь капот уезжающей машины. Тёмный микроавтобус с замком на задней двери и решётками на окнах. На таких машинах раньше развозили преступников, а теперь увозят куда-то их друзей.       — Они точно должны идти к Институту, — встревоженно тараторит Сольдже, сразу бросаясь к вещам, — сейчас найдём машину, догоним их и…       — И что? — тихо спрашивает Джии, неловко топчась рядом и пряча руки в рукавах. — Что мы сможем?       — Да всё что угодно! — пылко выдыхает Сольдже. — У нас оружие есть, отстреляем их с какой-нибудь крыши и всё! Соберись, ну! Мы должны сделать хоть что-то, их же убьют там всех!..       Звучат её слова как чистая правда, и у Джии нет никаких причин ей не верить. Она и не сомневается, только не считает правильным лезть на рожон самим. Она переживает за друзей, но теперь несёт ответственность не только за саму себя. Это подталкивает искать другие варианты, сомнительные, но даже так более правдоподобные.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — вдруг на одном дыхании выдаёт Джии, шагая к Сольдже и поднимая левую руку, всё так же спрятанную под рукавом. Сольдже недоверчиво хмурится, не желая терять время, но всё-таки прислушиваясь к крайне встревоженной подруге. — Несколько дней назад я нашла кое-что…       Она закатывает рукав, показывая нечто, вызывающее недоумение и, в текущей обстановке, даже снисхождение. На тонком запястье затянуты умные часы, безндёжно сверкающие чёрным, «умершим» уже несколько лет назад экраном. Такой гаджет теперь абсолютно бесполезен, без связи он и время едва ли покажет, даже если удастся его каким-то образом зарядить.       — Джии, это…       — Они работают, — звучит быстрый ответ, и Джии в доказательство включает маленький экран.       Глаза, давно забывшие свечение смартфонов, мгновенно прилипают к яркому экранчику, и в груди на секунду пролетает отдалённое воспоминание из прошлой жизни. Сольдже смягчается немного, но теперь смотрти на подругу снисходительно. У этой ностальгической игрушки нет главного — интеренета и связи.       — Ты не понимаешь, — поспешно шепчет Джии. — Они работают. Я говорила по ним с…       — Что? — резко обрывает её Сольдже. — Ты говорила с кем?! Такие технологии могут быть только у военных! — мгновенно заводится девушка, сверкая глазами и очень напоминая чей-то чужой гнев. — Ты о чём?! Нужно было сказать нам и выбросить это!       — Вы бы не стали даже слушать!       — Конечно, Джии! Эти люди подорвали наше убежище, отравили нас газом. Да они преследуют Шрама уже сколько? И ты общаешься с ними?!       — У них есть причины так поступать! Но вы даже не стали бы слушать… Особенно Шрам. Этот человек, — она кивает на часы, открывая конктакт, с котором уже доводилось связываться, — он… он будто оберегает нас…       — Да с чего ты взяла?       — Он уже подсказывал нам, когда нужно свернуть с маршрута. Чтобы не попасть на банду.       — Что? — поражённо шепчет Сольдже. — Когда это было?       Джии стыдливо опускает голову.       — Когда мы зашли в госпиталь.       — Ты себе тот выкидыш придумала?!       — Он сказал, что нам опасно идти тем маршрутом! Как я ещё могла? Это вообще не важно сейчас! Он правда пытается нам помочь, понимаешь? У него есть люди и оружие, и сейчас мы можем просто сообщить им о том, что произошло.       — Нет, — тут же уверенно заявляет Сольдже.       — Пожалуйста, — отчаянно шепчет Джии. — Я не сделаю этого, если ты против. Но это единственное, что мы можем сейчас сделать.       Сольдже молчит. Крепко сжимает губы, перебирая все за и против. В голове каша из убеждений Шрама, собственных мыслей и надежд, а ещё положения Джии. Может быть, те люди и правда хотят им помочь? Может быть, они сдались хоть кому-то в этом мире кроме Шрама? Может быть, неправ тут именно Шрам?..       Джии нажимает на значок контакта, пристально глядя на Сольдже и не сталкиваясь с отрицанием. Это действительно единственное, что они могут сделать.       Она набирает контакт и ответ слышится так быстро. Голос, доносящийся из динамика, вызвает дрожь. Пока Шрам противится встречам с представителями власти, они где-то там имеют вышки связи и могут общаться при помощи гаджетов. Совсем как раньше. Действительно ли весь окружающий мир мёртв?       — Я слушаю, — сообщает спокойный мужской голос.       — На нас напали, — быстро проговаривает Джии, поднося часы к губам. — Какая-то банда. Одного убили, четверых парней забрали. Они могут направляться в Институт.       — Принято. Ещё какие-то данные?       Чуть отошедшая Сольдже, вскидывая недольный взгляд и, выдержав недолгую паузу, выдаёт:       — Серая тюремная машина. Сто тридцать шесть двадцать сорок восемь. Выехала десять минут назад по Дасан.       — Хорошо. Не преследуйте их, — ровно приказывает голос. — Мы заберём вас, если вы этого хотите. Отряд выезжает. Конец связи.       Всё затихае, Джии блокирует экран. Прямо сейчас они спасли всех выживших или совершили самую большую ошибку.