Полдник: лето, зелень и падение

      Варя целуется с Владом. И не просто в губы, а пытаясь его съесть, потому что после дождя мы все немного голодные.       Влад обхватывает её руками и сжимает так, чтобы она могла задохнуться запахом его тела и мокрой одежды.       Мех его куртки, в которую она укутана, безобразно торчит и щекочет щёки, когда он пытается найти место, помимо губ, где ещё можно оттяпать от неё самый вкусный кусок. Варя сладко мычит и дёргает его волосы, отчего Влад почти кончает в штаны, но это не точно. Она кусает его за шею, а потом вновь вылизывает губы, будто он чупа чупс или типо того.       (Влад не против.)       Он прижимает её к себе сильнее, — сильнее, сильнее, сильнее — накрывает ладонью ягодицу и стягивает мягкую ткань платья вместе с кожей. Она стонет в его рот и трётся поднятым коленом о бедро, вжимая Влада в подъездную дверь и какую-то лужу, которую накапали их слюни и предэякулянт.       Варя хочет оказаться в нём. Когда жизнь стала настолько сумасшедшей?

🌞🌞🌞

      — Приииивки!       — Господи, Алёнка, мои уши.       Рыжова смеётся так громко, как позволяет горло — а горло многое ей позволяет. Отчего-то смех не стихает, даже когда она запихивает себе в глотку очередной пирожок. Варю удивляет такая многофункциональность.       В просвете её рыжих волос видно солнце, небо, траву — жизнь и смерть, белое и чёрное. Алёнка не менялась. Её возгласы перебивали куры и коровы, возможно, тоже уточняя у Вари, как дела, и не ожидая ответа.       Вообще, Ветрова даже завидовала. Им всем. Утренний созвон троился в ощущениях: жаждущая в 39° жары изучений побегов корнишон, а не глотка боржоми, Маша в старом добром колледже; беспрестанно шлющая письма и открытки из путешествия Снежка, и Алёнка, в честь которой можно назвать деревню: настолько ею она была.       Всё в них жило, парило и дышало — Варя, проводя среди безликих высоток лето, чувствовала себя той самой голубиной статуей в каждом поперечном парке: среди воды, зелени и жизни, но мраморная дура. Наверное, так она бы и подписала свой мемориал, вместо привычной «Афродиты».       Хотелось глотка свежего воздуха, и она глотнула. Но это был ликёр, ведь что-то сладенькое всё же должно присутствовать в её жизни.       Алёнка научилась доить Зорянку. Это корова, вы не подумайте. Она с детства смотрела на Алёнку косо, возможно, зная, к чему дело идёт. Теперь они встречались каждое утро, и Рыжова уже не боялась рогов гражданского мужа Зорянки, хотя бы потому что без штампа в вет.паспорте — ты букашка, а никакой не бык.       Кстати, крынка — это Алёнка добавила в свой словарь новых слов. Главное, чтоб с молоком, потому что без молока сосуд мог растечься в глиняную лужицу. Вот так, да, если кто не знал.       А вообще в её жизни появилось много обязанностей, к примеру, будить петуха — это такой павлин, но поменьше, ещё помогает курам яйца нести (возможно, до курятника, но Алёнка ещё уточнит этот вопрос). Она вставала раньше него, раньше солнца и Бога и была просто обязана всем об этом сообщать. (Бабушка не выспалась и молилась каждое утро о смерти.) Деревня в целом ожила с её приездом и существует на одних вдохах уже почти две недели — всеобщий выдох запланирован на 31 августа, когда рыжие бесы изгонятся из местности.       Кстати, толстый батюшка старой белокаменной церкви бегает быстро, когда надо бежать от Алёнки.       Снежка смеялась с этого, Маша нет. Маша в принципе редко смеётся, когда дело касается чего-то серьёзного. А длина усиков тыквы — это серьезно, это тот случай, когда размер имеет значение.       Кстати, Корвин был приговорён к трём месяцам лишения свободы.       Его мать с отцом не понимали приговора «зелёная девочка с хвостиком», но выслали ему полосатую пижаму и презервативы, на всякий случай. А случаи бывают разные, особенно, когда ты — подопытный огурец в её лаборатории. Поэтому Корвин готовился каждое утро к возможным неожиданностям, надевая на себя всё из посылки родителей.       Мало ли.       Маша не звонила девочкам, лишь отвечала на их звонки. Её глаза были прикованы к горшкам и земле, а рук было явно больше двух, но она ещё не проверяла. Хотя бы в туалет, возможно, стоило хоть раз в неделю отлучаться, но и для этого пока времени не было. Её лето — к чертям, вся её жизнь — было посвящено овощам. Огурцы, томаты, картошка и Корвин.       К слову, огурцы — это фрукты, помидоры — ягоды, а картошка и Корвин — это не так важно, кто они.       Снежка любила мороженое, как заплутавший странник мокрые камни. Её беленький автодом — ничто иное, как фургон с мороженным. Было приятно наблюдать разочарование детей, когда она съедала всё на их глазах — таких наивных и верящих. Монетки со звонком выпадали из их опустившихся рук, ровными столбиками ложась у выпавших на бежевый кирпич слезинок, что целыми початками зернились в их глазах.       Она не жадная, она просто пыталась не растаять в это жаркое лето.       Море тоже было, как мороженное: прохладное, яркое. Белая пенка — пломбир, бездонная синева — начинка, пляж — вафельный рожок. Вкусно. Вот где Снежка была не против растечься в ледяную лужу.       Её путешествие задокументировано в рисунках, коллекциях, фото и письмах. Старенькие Instax и Polaroid заполнили стены автодома квадратными снимками. А море разливалось волнами в страницах её дневника. Девочки видели это с ней — в словах.       Вася часто говорил, что весь мир уместился бы на Снежкиных белых коленях.       — Он милый, как морской котик, выброшенный касатками на льдину.       — Ну Снежка…       Хотелось верить, что в этом случае она не считает себя касаткой, и гладкие бока которой отразились в её плавных чернильных линиях.       Шорох бумаги был умиротворяющим, вместе с шёпотом волн. Снежка могла часы проводить на прибрежных валунах, зацветающих мягким пологом мха к середине июля. Закат тонул в её глазах и всплывал в море рассветом. А ночью был месяц, звёзды и маяк — такой же белый, как её колени, на которых умещался мир, во что хотелось верить.       Варя была на этом альбиносе тёмной родинкой в созвездии из трёх фигур.       Её лето запачкалось в неоне фонарей, гирлянд и фар большого города с непокорёнными вершинами. Оно было душным, — удушающим — тенистым и безветренным. Она купалась в кофе, ход-догах и толпе потных работяг, видя живое лишь в воде, бьющей из фонтана. Печально, что он был всего один и не всегда работал. Найти в этом смысл было, как попытка перевернуть блин на сковороде, — ошибкой. Отчасти хотелось вернуться в тот день, когда вместо кед она надела каблуки, и вместо пыльного автобуса выбрала задрыпаную электричку.       По ночам ей снились дороги.       Старая квартира со старым балконом, и Варя каждое утро варила себе кофе и делала блинчики. Если Алёнку будила недремлющая Преисподняя, Машу — лучи солнца, пробивающиеся сквозь мозаику больших окон, и затёкшее от спания, сидя за столом, тело, Снежку — волны, чайки и бабочки, то Ветрову — гул машин, стихающий лишь на один час где-то в середине ночи.       А в дожди было особенно шумно: город размывался в бензиновых разводах, мелках, с потёкших рисунков на асфальте, фонарях, будто из керосиновых ламп. Варя упрямо шлёпала по лужам, иногда заскакивая на бордюры, часто перебегала дорогу на мигающий зелёный и заходила под навесы кафе только, чтобы чуть обсохнуть — извините, сегодня я на алкоголе, никакого кофе.       Кстати, мороженное здесь тоже было неплохим — не хуже, чем у Снежки на том конце, — но на море оно всё равно не было похоже. От её писем пахло морской солью и пеной. Варя читала их с закрытыми глазами и видела и строчки, и пейзажи: этот песок цвета печенья и эти зелёные луга, мягкие, словно постель.       Она наваливалась на бетонные перила своего старого балкона, пытаясь выглянуть сильнее и увидеть их: бело-голубой автодом Снежки и её саму, лежащую в бледном свете за клубничными занавесками и смотрящую на такое же тёмно-синее, как у Вари, небо; тонущую в коричневом и зелёном Машу, клюющую носом над горшком в крупный горошек и учебником ботаники; снова уснувшую ногами на подушке, а головой вниз, Алёнку с раскиданными по полу яблоками, полевыми цветами в банке на подоконнике.       Она скучала.       Варя честно попыталась загасить тоску и вырастить вонючую герань, делать кривые наброски в парке и даже голубей покормить. Но печаль от разлуки с девочками не отпускала, и однажды ночью она решила — хватит. Хватит с неё всех этих глупостей.       Хотя бы на этот вечер.       Накинув кофту на сорочку, потому что именно так ходят за пивом все модные сучки, она вышла на улицу. Безлюдность и умиротворение окружили её: вправо, влево — ни души. (Кстати, её души тоже не было дома.)       Шаркая тапками, она побрела… к морю? К подъездному эхо, к тишине в длинных тротуарах, к одиночеству в безликих фонарях, к темноте скверов и... свету круглосуточных.       — Какие люди, Колючка.       — О, Боги… ещё литр, пожалуйста.

🌞🌞🌞

      Алёнка проснулась до восхода, чтобы его разбудить, и открыла окно, мол: «Пора вставать, мир». Мир не хотел просыпаться, мир хотел тишины. На траву опустился туман, было видно части забора и, совсем немного, призраков.       Казалось, если протянуть руку, она исчезнет.       Алёнка встала босыми ступнями на студеный дощатый пол, содрогнувшись от мурашек, которые пронзили тело. Волоча за собой одеяло, она на цыпочках пробежала до предбанника, там уже не стараясь переступать скрипучие половицы.       На крыльце её обдал свежий утренний холодок.       Трава была непривычно мокрой и колючей. Накинув одеяло на плечи, Рыжова прошла через двор к огороду. Клубника не могла далеко убежать. Переступая, через грядки с холодными комьями земли, Алёнка села перед клубникой на колени, опёрлась о ладонь и пригнулась к центру, где были более невинные и беззащитные ягоды.       Так делали ещё дриопитеки — да-да. Вот информация для тупеньких: они были дикими и даже одеяла не стелили под коленки. А Алёнка была домашней, поэтому постелила. Они хватали ягоды своими огрубевшими пальцами и совали их в рот, будто это кусок мяса. Алёнка была домашней, но тоже делала это: тоже ела клубнику, не стряхивая с её красного кончика землю.       — Ох, Варь, не забивай мне голову, пожалуйста! Ты не могла потрогать морок, морок можно только почувствовать. А ещё – пить надо меньше.       — Блин, Маш...       Маша вздохнула и выпрямилась, чтобы позволить телефону упасть и разбиться, чтобы не донимали её больше по пустякам. Но у неё широкие плечи, и, возможно, она могла бы залить свои ключицы водой и разводить там оранжевых рыбок.       Через коричневые деревянные рамы в кабинет, устланный формулами, словами и цифрами, проникал солнечный свет. Лучик подсвечивал пыль, доказывая, что кислород осязаем, струясь между рядами высоких книжных шкафов.       Маша выкладывала из разноцветных стёкол мозаику, украшая свою жизнь.       Дни и ночи провожали её по опустевшим коридорам колледжа. Аудитории, спортивная площадка, зал, столовая, гардероб, музыкальная комната замолкли, будто никогда не произносили и слова. Она бродила по этим лабиринтам по собственным следам, лишь изредка натыкаясь на рельеф ботинок, размером чуть больше.       Снегурочка была растрогана чайками, воровавшими из её фургона хлеб. Они кружили где-то на уровне крыши, садились на открытую форточку и подтаскивали своими длинными жёлтыми клювами бутерброды. Снежка лишь наблюдала, слившись с белыми простынями в мелкий цветок.       Она немножко хиппи и, совсем капельку, дева Мария.       Ветер сквозил через открытые двери багажника, верхний люк и в принципе все существующие в автодоме отверстия — Снегурочка приманивала море.       Варя облокотилась о балконные перекладины, вслушавшись в шум города. Клаксоны машин, лай собак, плач детей, топот множества шагов, шелест крыльев голубок. Дамы в платках продавали вдоль дома клубнику и мёд, а какие-то подростки слушали панк-рок.       Влад варил на кухне кофе. Чувства были странными.

🌞🌞🌞

      — Ощущение, будто Сашка переигрывает.       — Их отношения стоят на месте уже лет пять, Варь. Не осуждай его.       И Маша снова была права. Варя хмыкнула и вернула на нос очки, опустив пальцы в горячий песок, — так было во много раз интереснее наблюдать за пытающимся утонуть Абрикосовым и со смехом ждущей этого Алёнкой. И здесь даже обычно обеспокоенный Вася не посочувствовал бы — слишком занят слежкой за тем, чтобы мир не стёк со Снежкиных коленей от такой жары.       Всё-таки деревенский пляж — лучшее изобретение. Возможно, Бог растёр сначала его из ребра Адама, а уже потом какую-нибудь женщину. Хотя в данном случае каждому присутствующему ребёнку первого мужчины досталось по своему ядовитому рёбрышку.       Когда Корвин подозвал Машу к живописной поляне, которая была достаточно далеко, с травой, цветами и им, всё ещё не теряющим надежду в вещах из посылки родителей, Влад лёг рядом, и Варя улыбнулась. В тёмных стёклах её очков отражалась кромка зелёной воды, упирающейся в коричневые скалы и голубое небо. Его пальцы огладили Варианты выступающие рёбра. Она чувствовала локтями, впивающийся в кожу песок, а что-то внутри неё чувствовало возбуждение, когда его большие ладони идеально обхватывали её грудь, вместо чашек купальника.       Влад целовал её так, будто пытался съесть, потому что после купания все мы немного голодные.