Люблю

Влажными пальцами пересчитывает ребра, скользнув ладонями под голубую кофту. Джонни дергается, словно птица в пасти кошки, протяжно вздыхает, и вздох шуршит соломой. Пахнет пряно, прело. По́том и сухим сеном. Джайро утыкается в его макушку, волосы точь в точь цвет окружающей их соломы, и теперь слышится еще и щелочное дешевое мыло. Он втягивает воздух усерднее, а пальцы заканчивают с пересчетом и теперь рисуют на взмокшей груди, подобравшись под нее, холодные витееватые узоры. Джонни снова дергает. Сжимает кулаки, протяжно промычав, напрягается. Он такой податливый и чувствительный, изголодавшийся, так тянется к любым прикосновениям, к любому проявлению заботы и любви, что в глазах начинает немного пощипывать из за обиды на судьбу: за что его так? Цеппели тесно жмется к напряженной спине, стараясь накрыть, объять, защитить. В груди колотится быстро, с силой, стучится в чужую лопатку словно в дверь. А пустят ли к чужому сердцу? Пустят. Уже пустили. Уже переплелись как корни многолетних деревьев - выруби одно и второе завянет, засохнет. Умрет. Глаза у Джостара слишком темные. В их глубине плещется неутолимая тоска и скорбь. Зачем скорбеть, о чем? Еще рано. С влажных губ слетает тяжелое дыхание. Он дышит глубоко, медленно, вбирает полную грудь и долго-долго выпускает. Дрожит. В пальцах сжимает свою нелепую шапку. Жаль, что ноги лишены жизненных сил. Безвольно разведены как у куклы, но на ощупь вовсе не фарфор, а мягкая, теплая плоть. От того еще странне. Джайро руку ведет вниз, касается влажной ягодицы. Проверяет. А если нижняя часть тела не отвечает, значит верхней достанется в два раза больше, значит, надо гладить, трогать, целовать. С головой топить Джонни в всепоглощающей заботе и в всеобъемлющем тепле. И все же странный у Джонни взгляд. Это его дурацкая привычка - думать. Постоянно думать, думать, думать, пока голова не начнет болеть, а шестеренки в ней - скрипеть от натуги. Он даже когда спит бесконечно думает. - Взгляд твой не узнаю, вернись ко мне... - Дыхание Джайро поверхностное. Быстрое, рваное, не то медитативное и волнообразное, что было у второго. Джонни отвечает не сразу. Ему нужно немного времени, чтобы выплыть из пучины своего сознания. А что будет дальше, потом? Он уйдет, ведь ему есть куда идти, и все вернется вспять, померкнет, потухнет. И жизнь снова станет той невнятной, пресной массой. Грязью. Один раз Джостар уже смог все потерять. Сможет и во второй. Он сглатывает мокрый ком в горле, вздыхает тяжело. К спине липнет одежда и горячая грудь Джайро. К мокрым рукам - колючая солома. К мыслям - тягучий полустрах и внезапная тревога. - Прости... просто жарко. - Не больно? - Голосом пропитанным желанием. Но желанием не только тела, не только пульсирующего в висках наслаждения. Хочется быть рядом. Хочется, чтобы Джостар хотябы на минутку перестал мучить себя своими же мыслями. Это хуже чем терпеть боль физическую. Хуже, чем вытаскивать из ран пули или зализывать рваные порезы, пришивать заново конечности. Это не залатать зомби лошадью. Это только зацеловать. Залелеять. Загладить. Заобнимать, затрогать, заболтать, заласкать, за, за, за... - Нет. - Джонни шепчет, морщится от того, как мягкие исцелованные губы мазнули по щеке, собирая испарину. Ему сложно дышать, выдерживая этот спокойный тон, голова кружится от недостатка воздуха и от грызущих сознание идей. А Джайро отвлекает. Мягко ведет грубыми ладонями по коже, целует в щеку, в веко. Ему хочется отдаться. С ним хорошо. С ним перестаешь думать о собственной неполноценности, потому что все время или сидишь в седле (в седле! о боже, и ведь не было и надежд снова взобраться на лошадь. А с ним появились) и бесконечно треплешься, или спишь как убитый всю отведенную тебе половину ночи, ведь вторую придется продежурить. С ним смешно и с ним не страшно в разгаре битвы. С ним начинаешь в себя верить. Для него хочется достать сердце и доверчиво протянуть на раскрытых ладонях, лишь бы взял. Возьмет. Спрячет в самый секретный карман и будет перед сном доставать, любоваться, как делает это со своим розовым мишкой, может быть, даже целовать украдкой. - А что-нибудь... Что-нибудь вообще есть? - Дыхание Джайро обжигает ухо, и оно тут же наливается красным, Джонни прикусывает губу, жмурится, сбиваясь. Он теперь тоже быстро дышит. Размякает, отмерзает, поддаваясь разговорам. Прислушивается не к беспристанно воющим в голове вьюгам, а к собственным ощущениям. Чужие ладони отчетливо рисуются в голове оранжево-красными, горячими пятнами. Они так и ощущаются: на боках, спине, под грудью, линия пальцами по ключице, а затем и по шее. По щеке мажут, смахивая капли пота, прилипшие пряди. Джайро придерживает его лицо нежно, бережно, словно хрусталь. И он льнет к руке, губами благодарно целует пальцы, словно доверчивый и верный пес. Спасибо, что ты вытащил меня из пыли, смахнул с макушки грязь и подарил новые крылья заместо старых, растоптанных мной же, спасибо, что ты рядом, хотя я совсем не заслужил. - Немного.. - Джонни прерывисто вздыхает. В теле тепло, внизу живота - чуть-чуть теплее. Он не понимает, правда ли что то есть, или эти легкие волнующие спазмы, словно мягкое спокойное море, облизывающее берег белой пеной - всего лишь попытки вспомнить, как это было до травмы. Но это вовсе не главное. Куда важнее тот жар, рождающийся в груди из за шумного, требовательного сопения в ухо. Из-за губ, клюющих куда придется, из-за рук и щекотных длинных волос. Этот жар ползет по лицу неровным румянцем. Заставляет потеть, варясь в попытках додумать, представить чужие ощущения. Своих-то, увы, не хватает. И это вызывает столько вопросов, неприятных, липких вопросов, про которые не хочется снова вспоминать, но они лезут из всех щелей как ядовитый плющ, настойчиво напоминая о себе. А на что Джайро вечно надутый и поджавший губы калека? Недовольный, озлобленный. Недоверчивый и молчаливый. Даже на проявление заботы и любви он может ответить лишь наполовину. Однако... Джайро все еще рядом. И даже целует, даже обнимает. Хочет быть близко, тесно, как намертво вклеенная, вшитая деталь. А значит, что-то все же нашел. - Хорошо... - Цеппели горбится как старик. Он тоже дрожит. Его свободная рука выбирается из под одежды, локтем твердо упирается в соломенный настил. Беспардонно расправляет тесно сжатый кулак Джонни, переплетается пальцами и сжимает уже сам. Его подушечки мажут по влажной ладони, и остается только сжать в ответ, смять сильные пальцы едва ли не до хруста, сплетаясь с ними морским узлом. Никогда, никогда не отпускать. Теперь только так, рука в руку. Теперь только с ним. Джайро сбивается, всхрапнув как подбитый зверь, прижимает к соломе всей своей тушей, так что становится трудно дышать. Но внутри до одури хорошо и так волнительно, что захлебываешься в ощущениях, пусть и не в своих вовсе. Джонни прикусывает губу, жмурится от бегущих по спине, по рукам мурашек. Не смеет пошевелить и пальцем, пока объятый экстазом Цеппели приходит в себя и пока сам не приподнимается, наконец то позволяя сделать настоящий вдох. Он обессиленно валится рядом, притягивает к себе, крепко стиснув в медвежьих объятиях. Его сердце в клетке ребер колотится как молотоотбойник. А Джонни молчит. У него кровь кипит, грохочет в висках бесконечным: люблю тебя, люблю тебя, люблю, люблю-люблю-люблюлюблюлюблю. И так хорошо на душе...