Рапсодия

      Утро приходит, как это всегда бывает после тяжёлых ночей — медленно и с гулом в черепе. Амелия не открывает глаза. Это был бы лишний жест. Она и так понимает, что ничего хорошего по ту сторону век ждать не придётся. Щека слиплась с диваном, ткань жёсткая, пахнет смесью пыли, табачного дыма и чужих духов.       В голове глухо бухает бас — или это сердце так стучит? Где-то вдалеке всё ещё звучит музыка, будто клуб не спал даже сейчас.       Она всё ещё здесь.       Эта мысль приходит раньше остальных. Даже раньше желания двигаться. Вчерашний вечер был из тех, после которых лучше хотя бы час побыть неподвижной.       Комната за танцполом тесная, прокуренная, с облезлым потолком и призрачным ощущением, что стены тут помнят больше, чем хотелось бы. Здесь всё переплелось: дым, огневиски, усталость и имя, которое странно было произносить вслух.       Блейз.       Грёбанный Забини. С собственным клубом. Не фантом, не сон, не галлюцинация на фоне алкоголя. Настоящий. Тёплый. Пахнущий, как всегда, мятой, перцем и чем-то раздражающе знакомым. Наверное, Хогвартсом.        Вчера она просто подошла к нему. Без сцен и упрёков, которые успела отрепетировать в голове сотню раз, но, как оказалось, растеряла при первой же встрече. Уткнулась лицом в его плечо, с таким отчаянием, будто боялась — моргнёт, и его уже не будет.       И он тоже молчал. Только ответил на объятие.       В небольшой комнате было полутемно, душно, стаканы покрылись каплями конденсата, оставляя мокрые кольца на столе. Музыка за дверью превратилась в глухой саундтрек, пока Забини рассказывал ей и Фреду историю открытия этого заведения.       На какой-то из своих пьянок он наткнулся на модный магловский ресторан. Где-то в Сохо, с дорогим алкоголем и глянцевыми улыбками персонала. Владелец был сноб, «похлеще Малфоя», по его словам. Блейз хохотал, вспоминая, как тот даже не подозревал, что разговаривает с бывшим Пожирателем Смерти, у которого в кармане палочка, а за плечами — опыт войны и чудовищного похмелья.       А дальше — всё просто.       Старый добрый Империус.       Подписанные документы.       И бедолага магл, оставшийся без ресторана.       — Через полчаса он уже радостно вручал мне бумаги и предлагал кофе. Даже не понял, что только что отдал мне свой бизнес. И подвал. Главное — подвал.       Мрачный, сырой, с намёком на грибок и лёгкий аромат отчаяния. В общем, идеальное место для клуба.       Фред сидел рядом всё это время. На старом бархатном кресле, в тени, чуть отодвинутый от них, будто вообще не был частью этого вечера. Он ни слова не сказал. Даже не закатывал глаза, хотя, казалось бы, повод был: разъярённая французская охрана едва не сдала их аврорам.       Уизли просто молчал. И это молчание определённо действовало ей на нервы.        Нет, не потому что она нуждалась в его комментариях — они оба знали, каково это, когда язык перестаёт быть инструментом общения. Просто молчание Фреда было слишком намеренным. Как будто он выстроил стену из тишины, сел за неё и наблюдал: «ну, давай, удиви меня, Лавкрафт».       Это чертовски бесило.       Амелия почти была готова задать наитупейшай вопрос:       Ты злишься?       Но тоже решила промолчать. Потому что устала. Потому что если бы они начали спорить, кто виноват в произошедшем — вряд ли Забини смог бы их остановить.       Веки всё-таки поднимаются. Ошибкой было надеяться, что мир окажется добрее с открытыми глазами.       Амелия тяжело вздыхает и, не торопясь, поднимается, стараясь не сделать ни одного резкого движения. Ощущения в позвоночнике говорят ей, что спала она, мягко говоря, не лучшим образом, а щека всё ещё помнит текстуру обивки дивана — грубую и липкую.       Она садится, выпрямляя спину. Платье сбилось, перехлестнулось подолом и закрутилось где-то под бедром; волосы выбились из прически и свисают с висков и затылка спутанными прядями. Макияж исчез почти без следа, оставив после себя лишь лёгкую тень под глазами.       Взгляд невольно падает на диван напротив.       Уизли растянулся на спине, словно кто-то аккуратно уложил его туда уже без сознания. Рубашка вся перекошена, один рукав закатан выше другого, пуговица у горла небрежно расстёгнута. Мягкая медная прядь сползла на лоб, прикрывая глаза.       Во сне он выглядит... неожиданно спокойно. Ни злости, ни привычного напряжения в скулах, ни того незримого давления, которое она ощущала рядом с ним последние сутки. Он тоже выдохся.       Амелия смотрит на него чуть дольше, чем нужно. Сама это осознаёт, но взгляд не отводит.       Рядом на столе валяются какие-то предметы — пустой бокал, полуоткрытая бутылка, серебристая зажигалка с гравировкой. Она тянется к стакану, просто чтобы занять руки, даже не глядя, что берёт. Пальцы сжимают стекло, и оно, коснувшись поверхности стола, издаёт короткий звон.       Громче, чем она ожидает.       Фред не шевелится. Лицо остаётся безучастным, как будто звук не долетел до него или просто не имел значения. Амелия уже собралась усмехнуться — скорее от нервов, — как вдруг раздаётся сиплый, охрипший от сна голос:       — Если хочешь меня добить, — произносит он, не открывая глаз, — под рукой наверняка найдётся что-то потяжелее стакана. Ну или... найди кофе.       Лавкрафт медленно поворачивает голову в его сторону. Всё ещё с бокалом в руке.       — Кофе до кирпича или после?       Он еле заметно усмехается. Губы чуть дрожат — выбирает: ответить или проигнорировать.       — На твоё усмотрение. Только дозировку не перепутай.       Амелия фыркает себе под нос, не удосуживаясь даже скрыть раздражение. Ставит стакан на место ещё громче, будто хочет выцарапать им по дереву: «иди к чёрту».       Позади неё проход на крошечную кухню, если эту закутку с двумя ящиками и микроскопической раковиной вообще можно так назвать.       Поднимается и проходит туда босиком, на ощупь. Под ногами пол прохладный и какой-то липкий — впрочем, она старается не уточнять, от чего именно. Шарит рукой по столешнице, потом всё-таки зажигает свет. Тусклую, жёлтую лампу.       Открывает один шкаф. На полке валяются пыльный чайный пакетик и конфета без фантика, судя по всему, со времён Гриндевальда. На этом гастрономия заканчивается. Ни еды, ни сигарет, ни — что обиднее всего — смысла жизни.       Она перебирает жестяные банки, коробки и какие-то давно забытые свертки. Позади, будто по команде, снова его голос. Уже более собранный:       — Ты не хочешь заняться чем-нибудь полезным?       Амелия не оборачивается.       — Ты всё-таки проснулся.       — Заметь, не по своей воле.       Лавкрафт захлопывает ещё одну дверцу. Противный дребезг металла отдаётся в висках. Останавливается, упирается руками в край столешницы.       — Я ищу что‑нибудь, напоминающее еду, пока ты изображаешь раненого героя.       — Ну, пожалуй, если сравнивать с тем, как вчера шла твоя импровизация — я действительно выглядел героически.       Она медленно поворачивается. Пальцы сжаты на уровне бёрер.       — Прости, что Каэрфиниан не застал нас за кормлением друг друга клубникой. Постараюсь учесть в следующий раз.       Фред приподнимается. Потягивается, закидывает руки за голову, а потом облокачивается на спинку дивана, лениво глядя на неё.       — Он не застал нас вообще, — делает очередную паузу, пока Лавкрафт чем-то гремит на кухне. — Зато увидел Малфоя. Который, надо признать, сиял, как рождественская витрина, когда подошёл к тебе. Ты, кстати, тоже не отставала. Какая у меня всё-таки не верная возлюбленная.       — Драко тут не при чём, — отвечает она резко. — План накрылся, потому что Каэрфиниан решил сорвать аукцион до его начала.       — А ты в подвал по велению сердца прыгнула, да?       Пауза. Молчание уплотняется, как воздух перед грозой.       Амелия сжимает зубы. Потому что сейчас тот случай, когда и правда не хочется спорить. Но всё равно нужно.       — Мне, честно говоря, не нужна такая сделка, — бросает он наконец. — Когда ты действуешь по наитию, а не по нашим правилам.       — Ты говоришь так, будто я всё сорвала нарочно.       — А ты — будто не понимаешь, чего нам будет стоить эта ошибка.       Он не повышает голоса. Вообще. Это раздражает ещё больше       Амелия уже готова была ответить. Что именно, она, если честно, сама не знает, но с настроением их разговора это вполне могло быть что-то, граничащее с откровенной грубостью. Но рот приоткрыт, а слов нет. Вместо них появляется звук.       Не шорох и не скрип половиц. Звук с абсолютно чётким посланием: «сейчас кого-то сожрут». Глухой, влажный рык расползается по комнате. Следом — стук когтей по полу.        Лавкрафт медленно — очень медленно — поворачивает голову. На пороге стоят два огромных ротвейлера. Чёрные, блестящие, с шеями толщиной с её бедро и взглядами, из которых можно выжать смертный приговор.        Фред тоже ловит звук. Потирая ладонью лицо, он приподнимается, медленно, без резких движений.       — Эй, мальчик, — протягивает руку вниз, предлагает собаке проверить запах. — Ко мне.       Ближайший пёс делает шаг вперёд, но вместо покорного повизгивания даёт резкий лай. Второй дублирует звук, шерсть на холке встаёт дыбом; оба пса стоят шеренгой, преграждая выход.       Уизли удерживает ладонь в прежнем жесте. Усмешка появляется на губах.       — Смотри, — бормочет Амелия позади, — им ты тоже не нравишься.       Ответ Фреда опережает ещё один лай. Передние лапы собаки смещаются, грудь подаётся вперёд.       — Уизли, давай не добавлять в список проблем медицинские счета, — она неподвижно уставилась на животных.       Он выдыхает носом. Коротко, нервно, но чуть отступает.       Прежде чем кто‑то из них успевает дернуться — а дёргаться сейчас не рекомендованно из соображений выживания, — в коридоре нечётко мелькает фигура: высокая, неторопливая. Раздаётся щелчок пальцами и голос с тягучей насмешкой:       — Мои хорошие! Вы решили позавтракать гостями?               Ротвейлеры мгновенно перестают рычать. Их хвосты вздрагивают, лай срывается на радостное повизгивание, и они, чуть толкнув друг друга, разворачиваются на звук. Амелия делает выдох, которого сама не замечает.       В дверях появляется Забини. Чёрная рубашка наполовину расстёгнута, взгляд сонный, но чертовски довольный. Он щёлкает языком, и его «мальчики» садятся рядом, глядя на него с обожанием, которого ни Фред, ни Амелия за утро ещё не заслужили.       — Вы испугались этих щенков? — Звучит с безукоризненной невинностью.       Фред заваливается обратно на диван. Он кидает взгляд в сторону Амелии — не столько обвиняющий, сколько выражающий искреннюю усталость от мира и тех, кто в нём шумит по утрам.       — Видишь, — произносит, подтягивая под себя одну ногу, — ты разбудила не только меня.        Будто бы добавляет в голосе: молодец, Лавкрафт. Осталось только устроить землетрясение.       Блейз коротко усмехается и щёлкает пальцами.       — Танот, Нокс, — мягкий свист, на который собаки реагируют мгновенно. Тела расслабляются, и они исчезают в коридоре, оставив после себя запах мокрой шерсти и еле уловимый привкус унижения.       Он неторопливо идёт к дивану, где ещё недавно спала Амелия. Опускается с каким-то лукавым изяществом и хлопает ладонью по обивке рядом с собой, будто предлагает ей выбор: сесть или продолжать стоять в страхе.       Она легко переводит взгляд с дивана на него. И всё же подходит. Садится.       Забини тянется к столу, находит там свою серебристую зажигалку. Щёлкает ею, прикуривает, и в комнате тут же начинает виться лёгкий дым, пахнущий дорогим табаком.       — Хотите чего-нибудь? — Спрашивает, не глядя на них. — Чай? Кофе? Виски? Психотерапевта?       Он говорит, зажав сигарету в зубах, и вытягивает из кармана брюк свёрнутую тонкую стопку пергаментов. Бросает её на колени Фреду.       — Их, кстати, разбудили не вы, — замечает он. — В шестом часу пришёл твой друг, Уизли. Выглядел так, будто его из петли выдернули. Начал что-то мямлить про «всё к чёрту катится» и «где эта блядская папка». Я ещё не пил кофе, так что пинком отправил его домой.       Блейз стряхивает пепел в ближайшую пепельницу, а потом кивает на бумаги в руках Фреда.       — Но передать согласился. Сказал: «срочно», с ударением на каждом слоге.       Пальцы Уизли принимаются медленно перебигать листы. С каждой секундой его лицо хмурится всё сильнее, лоб идёт складками, глаза щурятся.       Амелия уже не смотрит в его сторону. Она чувствует, как напрягается пространство между ними, как воздух становится плотнее от того, что никто ничего не говорит.       Не теряющий ни грамма своей утренней грации Забини протягивает ей сигарету. Она усмехается в ответ и берёт. Рука у него тёплая — щёлкает зажигалкой, подносит огонь к её лицу.       Дым тянется вверх тонкой струйкой, и вместе с ним ушло что-то лишнее из мыслей.       — Как там Драко? — Спрашивает она, будто между делом, но взгляд её всё-таки задерживается на Блейзе.       — Думаю, челюсть побаливает, — невозмутимо отвечает тот, делая затяжку. — Может, теперь будет говорить чуть тише.       Лавкрафт хмыкает. Она не уверена, что хочет обсуждать Малфоя, но вопрос всё равно уже ушёл.       — А где он?       — Без понятия. Возможно, где-то в Австрии, — отвечает слишком легко, чтобы ему точно поверили.       Её глаза щурятся. Дым щекочет лицо, и всё равно кажется, что он подсыпал в воздух сарказма.       — Блейз...       — Что? — Он невинно поднимает брови. — Вы вчера с ним засветились не в лучшем виде, скажем так. Я посоветовал ему залечь на дно. На пару дней. Для разнообразия.        — Ты ему посоветовал? — Переспрашивает Амелия, склонив голову набок.       — Ну, знаешь, — продолжает Забини, стряхивая пепел, — я всё-таки его босс. У меня есть право немножко им покомандовать.       Лавкрафт зависает с сигаретой на полпути ко рту. Почти непроизвольно кашляет, прикрывая рот рукой.        — Ты? Босс Малфоя?       Пауза. А потом хриплый, глубокий смех. Блейз откидывается на спинку дивана и смеётся по-настоящему, не удерживая себя. Прежде чем Амелия успевает сказать ещё что-то, он наклоняется и, всё ещё хихикая, треплет её по макушке, как младшую сестру.       Фред дёргается. Не просто тянется или меняет позу, чтобы показать, что ему надоело быть фоном. Нет. Он слегка откидывается, поднимает взгляд, берёт верхнюю часть стопки и без предупреждения кидает её в сторону Амелии.       Бумаги летят с мягким шелестом и почти падают на пол, она успевает подхватить.       — Что это? — Спрашивает, сжав край стопки пальцами. — Люк не мог дотерпеть пару часов, чтобы отдать это лично?       Всё, что связано с Фенвиком, в последнее время приносит не новости, а головную боль. И эти пергаменты явно не исключение.       Взгляд скользит в сторону Фреда, но он уже смотрит не на неё, а поверх её головы — туда, где сидит Блейз, по-прежнему растянувшийся на диване.       — Не оставишь нас?       Вопрос сказан ровно, как будто между прочим. Прямая линия: нам нужно поговорить. Без третьих лиц. Даже если это лицо улыбается как хозяин клуба.       Блейз не уходит. Конечно, не уходит. Просто коротко смеётся.       — Передай своей псине, что он здесь нежеланный гость, — произносит он, выдыхая дым чуть в сторону. — Уизли, ты правда думаешь, я не удосужился заглянуть в ваши бумажки?       Амелия в это время уже переворачивает первую страницу. Печать, подпись, дата. И заголовок, крупный, жирный, официальный настолько, что хочется свернуть его в трубочку и бросить в камин.       «БРАЧНЫЙ ДОГОВОР»       Чёрными чернилами без намёка на розыгрыш.       Она моргает. Затем делает медленный вдох. Не нервничает. Это её внутренний голос прямо сейчас щурится, кривит губу и думает: вот только этого сейчас не хватало для полного набора.       Пока что — просто текст. Сухой. Юридический. Очень серьёзный.       И главное — с её фамилией. И с фамилией Фреда.       — Могли бы просто пригласить меня на свадьбу, без всей этой мыльной оперы, — тянет Блейз, откидываясь на спинку дивана. — Хотя, признаю, я плохо бы смотрелся в виде подружки невесты.       Амелия косится Уизли — тот, конечно, не смотрит. У него взгляд фиксирован на стене, словно рассчитывает, что та рано или поздно сама затрещит от абсурда.       Она возвращается к тексту. Пальцы сжимают край пергамента чуть сильнее. Глаза разбегаются от количества букв и пунктов.       Цель соглашения: Симулирование юридического брачного союза в рамках оперативной стратегии по обеспечению безопасности Стороны А от потенциальных угроз, исходящих от лица, именуемого в источниках как Лорд Каэрфиниан.       Лавкрафт усмехается. Сторона А — это она.       Стороны обязуются поддерживать образ действующих романтических отношений на публичных и закрытых мероприятиях, включая, но не ограничиваясь: совместным появлением, физическим взаимодействием, не противоречащим Уставу Магического Этикета, согласием на совместное проживание при необходимости.       Второй пункт особенно забавит:       Стороны не обязуются вступать в отношения интимного характера. Однако любое подобное взаимодействие не влечёт за собой изменения юридических условий договора.       Финансовая часть... Зачем она здесь вообще?       Долгожданная строка.       Развод.       Расторжение фиктивного брака возможно только после устранения или нейтрализации угрозы, исходящей от Лорда Каэрфиниана, или полного расследования дела.       В случае обоюдного желания забыть об участии в данном браке, одна или обе стороны могут подать заявление о наложении заклинания Обливиэйт.       Она отбрасывает бумаги на стол. Пергаменты шлёпаются по поверхности, скользят и сшибают пустой бокал, тот глухо стукается об край, но не падает. Как жаль.       Мозг кипит и уже отказывается отвечать за что-либо.       Вот она, цена, о которой говорил Уизли. За все её провалы. За все грёбанные стечения обстоятельств.       Её лицо уже мелькало везде: на записи из подвала де Монревалей, где сирена выла на фоне её бегства рядом с Малфоем; на тех идиотских колдографиях в «Пророке» с конференции.       В отношения не поверит никто.       Ни один нормальный человек не поверит, что у неё и Фреда что-то настоящее. Ни с их лицами.       Но в брак — возможно.       Женитьба — это громко. Это статусно. Это заголовок, который не требует объяснений. Даже если не поверят — напишут. А значит, сработает.       Газеты напечатают это первыми полосами. Журналисты устроят ставки: «сколько продержится».       Каэрфиниан обязательно увидит.       А значит — план технически рабочий.       Но.       Это полный пиздец.       Взгляд медленно поднимается. Пересекается с Фредом. Он смотрит на неё и, что хуже всего, совсем ничего не говорит. А когда Уизли молчит, ей хочется кричать и рвать на себе волосы.       Ешё и это его лицо: вот мы и приехали, Лавкрафт.       И тут Блейз, всё это время наблюдавший за ними с нарастающим удовольствием, вдруг хлопает ладонями по коленям. Он резко поднимается с дивана. Широко и беззастенчиво улыбается. Как человек, который сейчас уйдёт и обязательно расскажет кому-нибудь.       — Не переживайте, — говорит он, уже разворачиваясь к двери. — Я постараюсь сохранить ваш маленький секрет.

***

      Неделя без упоминаний фамилии Уизли и без физиономии Фреда в зоне прямой видимости ощущалась почти как отпуск. Не полноценный, конечно. Без моря и чувства безопасности, но всё же с тенью уединения. Или это просто временное затишье перед тем, как жизнь снова поднимет тебе бровь и спросит:       Ну что, скучала?       Мысли о браке покидать её не спешили. Они возвращались по утрам, в горячей ванной и холодном душе, в «Кознях» и других магазинах, где всё напоминало о свадебных витринах.       Но ни звонков, ни писем, ни торжественных объявлений не было. Не было даже Фреда. И в какой-то момент Амелия почти начала надеяться, что всё это, возможно, действительно было розыгрышем. Глупым, дорогостоящим, юридически подозрительным, но всё же розыгрышем.       Последнее, что она от него получила, — короткая записка. Без даты, написанная так, будто начиркана на бегу. Пришла она в тот же день, когда они проснулись в клубе Забини. Там было всего одно предложение:       «Завтра познакомишься с новыми друзьями.»       На следующий день в её дверь постучали. Два уверенных удара. Амелия открыла и встретилась взглядом с двумя горами.       Оба — выше Фреда, шире в плечах, абсолютно лысые и молчаливые, как будто им навсегда выдали по три слова на день. Один был в костюме, второй в кожаной куртке. Первый представился как Сэмюэл, второй добавил: Рорк. И всё. Ни «здравствуйте», ни «мы от мистера Уизли», ни «вынуждены вас охранять». Просто подобие двух огромных троллей.       С тех пор, всю неделю, они были рядом. Всегда.       Видела она их или нет — они были. Стояли за витринами её магазина, появлялись на противоположной стороне улицы, отражались на заледеневшем асфальте, следовали на несколько шагов позади.       Сначала это раздражало. Прям до дрожи, до сжатых зубов. Постоянное наблюдение вызывало паранойю. Амелия пыталась сбрасывать их с хвоста, резко менять маршрут. Без толку. Сэмюэл и Рорк появлялись ровно через пять минут, будто знали, куда она пойдёт ещё до того, как она решила.       На четвёртый день Лавкрафт сдалась.       Или просто решила, что, раз они тут, то хотя бы попытается сделать их присутствие менее унизительным. Стоя у двери, с кружкой в руке, она предложила им чаю.       — Горячий. С бергамотом. Ядов не добавляла, — уточнила она на всякий случай.       Сэмюэл посмотрел на неё, как будто хотел взвесить её душу, и вежливо отказался. Рорк даже не ответил, просто сделал вид, что не услышал. Или правда не услышал. Она ещё не поняла, умеют ли они вообще реагировать на звук.       Сегодняшний вечер не был исключением.       Два огромных снежных великана стоят за стеклом, забытые посреди улицы. Их очертания уже расплылись в лёгкой позёмке, которая валит на Хогсмид без остановски. Внутри уже всё украшено к Рождеству: в углу мигает ёлка, а от гирлянд на потолке свет мягко падает на их лица.       Кафе пахнет корицей и сладким сиропом. И Амелии, по-хорошему, следует почувствовать уют и спокойствие.       Но она чувствует только то, как пальцы сжимают кружку.       Как в уголке сознания по-прежнему висит мысль: «всё это может закончиться в любую секунду».       Встреча с Гермионой теоретически должна была стать самым приятным событием за последние дни. Без «Козней», звуков открывающейся кассы и детских криков. Просто тёплый разговор в неформальной обстановке.       На первый взгляд, Грейнджер не заметила двух амбалов, дежуривших за стеклом. Или сделала вид, что не заметила. Что, зная её, означало: заметила, оценила и прочитала резюме каждого из них.       Лавкрафт делает вид, что ничего не происходит. Это требует усилий. Особенно потому, что она очень надеется на пару часов забыть, кто она, в какую передрягу вляпалась, и как именно подписала брачный договор с человеком, который уже неделю не подаёт признаков жизни.        Но Грейнджер единственный человек, кому она может рассказать.       Да, Фред, скорее всего, придушит её за то, что фальшивость их союза раскрылась в очередной раз. Но Амелия устала. Не столько от событий, сколько от абсурда, который за ними следует.       Так что под блеск гирлянд, под тихую мелодию рождественских песен, под уютную парочку кружек сливочного рафа с корицей она просто вывалила всё.       Кто в неё стрелял. Почему теперь рядом с ней ходят два охранника, как будто она министр. Как с этим связаны Уизли. Как спустя пять лет она встретила Драко. А потом — Блейза. А потом — бумагу с заголовком «Брачный договор».       И как, кажется, выходит замуж.       Произнесённое вслух это звучит даже хуже, но легче всё равно становится. Может, потому что теперь этот бред существует не только в её голове.       Хотя это ненадолго.       — Замуж?! — голос Гермионы взлетает вверх, без предупреждения. — За Фреда?!       Пара человек за соседними столами одновременно поворачивают головы. Один из них — пожилой волшебник с рябым лицом — откровенно таращится.       Грейнджер втягивает воздух, как будто его в помещении стало меньше. Наклоняется вперёд, понижает голос до шипящего:       — Амелия. У тебя совсем… — она ищет слово, перебирает глазами по невидимому списку медицинских диагнозов. — …совсем мозги отшибло?       Лавкрафт делает глоток кофе. Молча. Знает, что с первого раза Гермиона всё равно не примет никакой логики, кроме своей.       — Это не совсем... — начинает она.       — Что? — Шипит девушка. — Не совсем «замуж»? Или не совсем «за Фреда Уизли»? Или не совсем «по собственной воле»?       Глубокий вдох. Она ставит кружку на блюдце, которое звякает чуть громче, чем ей бы хотелось.       — Я же сказала. Технически, это фиктивно. С юридической точки зрения, всё оформлено, да. Но... не с эмоциональной же. У нас даже кольца не будет.        — А! Ну слава Мерлину, — бросает Гермиона. — Главное, что без кольца. Остальное — ерунда. Какой-то богатый волшебник, пытающийся тебя убить, личная охрана, брак с твоим не‑совсем‑мужем, с которым вы терпеть друг друга не можете — всё фигня, если кольца нет!       Грейнджер слишком резко глотает кофе, почти давится пенкой и вцепляется в ручку чашки, будто та может ей помочь справиться с желанием кого-нибудь убить. Например, Амелию. Или Фреда. Или всех сразу.       На лице Лавкрафт мелькает неуверенная улыбка.       — Ты слишком остро реагируешь, Грейнджер. Но это единственный способ убедить Каэрфиниана, что я под надёжным контролем. Под Фредом.       Она замолкает.       Понимает, что сейчас сказала.       — В смысле — в плане безопасности.       Гермиона закатывает глаза. Цокает языком и откидывается на спинку стула. Секунду молчит. Потом выдыхает:       — Знаешь, я злюсь не потому что хочу прочитать тебе мораль.       Удивительно. Примерно этого она и ждала.       — Я злюсь, потому что переживаю за тебя, — в голосе больше нет резкости. — Ладно, брак. Развод, конечно, ад на документах, но не смертельно.       Пальцы сжимаются на фарфоре. Амелия замечает, как побелели костяшки.       — Но ты всё время говоришь о Фреде, о Каэрфиниане, о магазине, о выживании. А про себя — ни слова. Будто это всё не с тобой происходит. Будто ты просто… идёшь по инструкции. Потому что надо. Потому что кто-то где-то решил, что это логичный шаг. А ты — не споришь. Даже внутри себя.       Лавкрафт хмурится. Но не возражает. Потому что как возразить, если всё сказано в точку?       — И ты с Фредом? Ты серьёзно думаешь, что можно войти в фиктивный брак с человеком, с которым не было ни одного нормального разговора с тех пор, как всё закончилось?       — У нас ничего, Грейнджер. Мы просто...       — Не просто, — перебивает Гермиона. — Вообще не просто. У вас за спиной годы дружбы, оборванной, чёрт знает почему. У вас — тишина после всего, что вы прошли. И ни один из вас даже не попытался это разгрести. А теперь вы женаты. На бумаге с печатью. С графой: «пока смерть или Каэрфиниан вас не разлучит».       Её голова склоняется набок. Гермиона смотрит прямо в глаза, заправляя кудрявую прядь за ухо.       — Ты сильная, Амелия, я знаю. Но у нас всех есть лимит. Даже у тебя.       Почему-то после этих слов хочется задержать дыхание. Она отводит взгляд к окну, на падающий снег, на отражения гирлянд в стекле. Хочется сказать что-нибудь обесценивающее: «да брось, это не настоящая свадьба», или «Фред умеет молчать, а я — не слушать, сработаемся».       Но вместо этого — ничего. Потому что ничего из этого больше не звучит убедительно. Ни для неё, ни для Гермионы.       Где-то снаружи за стеклом один из охранников, кажется, чихает. Она не оборачивается.       — Я хочу, чтобы хотя бы одна часть этого хаоса закончилась. И хочу навести порядок в «Кознях». И выжить тоже хочу. Если для этого надо поиграть в любовь — я сыграю.       Гермиона слабо усмехается. Но в её глазах нет ни триумфа, ни облегчения:       — Ну, значит, я буду первой, кто скажет «я же говорила».       Амелия давит в себе такой же смешок.       — Только попробуй, Грейнджер.       И на какое-то невесомое мгновение всё становится тише. Гул голосов за соседними столами как фоновая вата. Из динамиков — знакомая рождественская песня. Лампочки на гирлянде мерцают неравномерно.       Легче стало. Или не стало.       Но как минимум — не хуже.       — Сегодня, кстати, Джордж заходил в магазин, — вдруг вспоминает Гермиона. — Я удивилась. Всё думала, что ему надо. Просил кучу бумаг. Распечатки поставок за последний квартал, данные по продажам и список зарегистрированных домашних эльфов на производстве. Сказал, что ты в курсе.       Бровь выгибается в недоумении. Больше от того, что они и правда взялись за «Козни».       — А ты что?       — Постаралась как можно вежливее сказать ему катиться на выход.       От Амелии исходит недовечивое фырканье — Грейнджер никогда в жизни не прогонит человека из магазина. И, неожиданно друг для друга, они одновременно заливаются хохотом.       В этот момент к ним подлетает официант в фартуке зелёного цвета с подносом.        — Это комплимент от соседнего столика, — говорит он и ставит перед ними две порции десерта: чизкейк и шоколадный мусс.       Они одновременно поворачивают головы. За соседним столом сидит молодой русоволосый парень лет двадцати с небольшим. Заметив их взгляд, он слегка кивает, словно приглашая признать его добрые намерения официально.       Амелия смотрит на Гермиону. Сдерживает смех, поджимая губы.       — Забирай его, Грейнджер. Я почти замужем.

***

      Фонари едва процарапывают тёмно-синюю плоть снега, а звук шагов захлёбывается в сугробах. Амелия идёт по пустой улице и в какой‑то момент ловит себя на том, что после разговора с Гермионой единственное, чего ей хочется, — выключить собственное сознание приблизительно до весны и провалиться в подушку.       Сэмюэля и Рорка не видно. Но они точно где-то рядом.       Улицу заметает поверх вчерашних следов. Её почти чёрные волосы моментально белеют от мелких хлопьев, а пальто в свете фонаря выглядит так, будто его обсыпали сахарной пудрой.       Когда она добирается до своего подъезда, наконец появляются они. Сначала Сэмюэл. Из тени. Потирает руки, дышит в ладони, выглядит нелепо и внушительно одновременно, как медведь, забытый на детской ёлке. Следом — Рорк. Тоже откуда‑то сбоку. Стоит прямо, будто врос в сугроб, и следит не за ней, а за всем миром вокруг.       — Спасибо, дальше я сама, — Амелия вежливо улыбается, делает слабый жест рукой, больше похожий на отстаньте от моей жизни.       Сэмюэл кивает и машет ей в ответ — слишком старательно.       Рорк даже не двигается. Только произносит:       — До завтра, мисс Лавкрафт.       Наверное, хотел сказать «до следующей попытки тебя угробить».       Амелия качает головой, поворачивается к двери, вставляет ключ. Щелчок. Запах подъезда — тёплый, с пылью и ароматом еды из соседней квартиры. Она ещё на секунду замирает, чувствуя, как снег начинает таять на висках, тонкими каплями скользя под воротник.       Шаги по лестнице гулко отзываются в затылке. Она зевает в кулак, устало переставляет ноги, обещая себе, что больше никогда не будет выходить из дома после заката.       Как только поворачивает на свою площадку — замирает. Прямо у двери, аккуратно по центру, стоит коробка. Среднего размера.       Новая. Вроде, не подписана.       Твою мать.       Лавкрафт закатывает глаза. Потому что если жизнь её чему-то и научила, так это тому, что ничего хорошего не начинается с неожиданной посылки у порога.        Она медленно подходит, осматривает коробку с таким видом, как будто она может взорваться или начать говорить. Вряд ли, конечно. Но уже ничего нельзя исключать. С Уизли всё началось тоже с безобидной записки под дверью.       — Серьёзно, — шепчет она, — хватит уже.       Осторожно пинает коробку носком ботинка. Лёгкая. Примерно как коробка с обувью. Может, снова какая-нибудь идиотская реклама.       Амелия приседает, морщась. Пальцы цепляют крышку. Открывает.       И всё вокруг сразу сжимается до размеров этой коробки.       Тело не то что замирает — оно просто исчезает. Всё, что остаётся, — это мерзкое, липкое ощущение, как будто кто-то вцепился в позвоночник. Волна рвотных позывов поднимается от желудка к горлу.       Крышка выскальзывает из рук и громко падает на пол. Амелия тут же дёргается, хватает её обратно, будто это может хоть как-то изменить увиденное.       Оно всё ещё там.       В коробке лежит голова.       Русоволосая. Чуть наклонена вбок, как у куклы, которой сломали крепление. На лице застыла почти вежливая улыбка. Почти знакомая.       Она его узнаёт. Тот парень из кафе, заказавший им десерты.       Амелия резко встаёт, захлопывает коробку, отшатывается назад и упирается в дверь спиной. Воздуха не хватает. Подъездный свет начинает мигать, как назло.

***

      Вариант оставаться дома даже не рассматривался. Вообще. Даже одной клеткой мозга.       Как только содержимое посылки скрылось от её глаз, Амелия чётко решила: в квартире она спать не будет. Подъезд — тоже хреновый ночлег. Она выскочила на улицу почти сразу, с забитым дыханием и без плана. В голове ровно два слова — уйти и быстро. Остальное догоняло позже, по мере того, как лицо отмерзало.       До последнего Лавкрафт надеялась, что Сэмюэл с Рорком всё ещё где-то рядом, спрятались за углом или курят за мусоркой. Где угодно.       Но, как это обычно происходит, охрана исчезла в тот самый момент, когда перестала быть надоедливой и внезапно понадобилась.       Идти к Гермионе?       Потрясающая идея, если хочется всю ночь слушать истерический воплль и спровоцировать ещё одну панику, уже общенационального масштаба.       К Фреду и Джорджу?       Нет. Просто нет. Она даже не знает, где они сейчас живут. И, откровенно говоря, не горит желанием выяснять это в таком блядском состоянии.        Из всех возможных направлений у неё остались только отель и клуб Забини. Первое — место не самое надёжное. От ещё одной отрубленной башки на пороге номера её никто не застрахует. Второй вариант кажется внушительным. Несколько метров под землёй, с охраной и двумя ротвейлерами.       В Лондоне она оказалась около полуночи. Сохо шумел, блистал и, конечно, играл на нервах, будто никто не знал, что завтра будний день. Амелия шла среди этого весёлого угара, как сбой в системе. Слишком напряжённая и слишком чужая.       Она надеялась, что Забини включил её в список после прошлого визита. Идентификация палочки прошла. Двери открылись. Значит, да. Добавил. Мерлин, храни этого засранца.       Когда Блейз вышел ей навстречу — босиком, в расстёгнутой рубашке, с сигаретой, которая не горела, а просто висела между губ — она почти навалилась на него. Не буквально, конечно. Словами. Паническое бормотание, в котором предложения начинались и не заканчивались, одно цепляло другое, голос срывался, глаза бегали.       Он стоически выслушал всё. Медленно моргнул два раза. Не перебивал.       — Мне негде ночевать, — добавила Амелия уже тише.        Это было последнее, что требовало озвучки.       Он кивнул. Провёл её в ту же каморку, где она проснулась неделю назад. Сдвинул вместе два дивана в подобие ложа сбежавшей преступницы.       Никаких вопросов. Даже собаки не вышли — вероятно, по команде «не лезьте».       Амелия опустилась, не снимая пальто. Забини что-то пробормотал на выходе, она даже не поняла, что именно. Возможно, пожелал ей спокойной ночи, возможно, назвал её идиоткой.        Она даже не поняла, получилось у неё уснуть или нет. Время просто перестало двигаться.       Просыпается без чёткого понимания, что её вообще разбудило. Глаза открываются с усилием. Веки слипшиеся, воздух тяжёлый, словно комната сама выдохлась за ночь.       Она медленно приподнимается, садится и зарывается ладонями в лицо, пытаясь хоть как-то привести себя в состояние, пригодное для жизни. Щёки тёплые, лоб — влажный, мысли — их нет.       За стеной играет приглушённая музыка и слышится чей-то отдалённый смех.       Лавкрафт на ощупь проводит рукой по столику рядом. Ищет хоть что-нибудь: стакан воды, остатки чая, глоток виски — всё сгодилось бы. В ответ — только горка окурков в переполненной пепельнице.       — Приятно, — бормочет она в пространство.       Встаёт неуверенно, но на ногах держится. Волосы завились от влажности и теперь торчали в разные стороны. Из зеркала на неё сейчас посмотрела бы девушка, у которой похмелье было бы не в печени, а в жизненном сценарии.       Она выходит из комнаты. В основном зале почти пусто. Пара человек сидит у бара. Один что-то потягивает из узкого бокала, другой уткнулся лбом в стол и едва слышно подвывает в ритм глухой музыке.       Бармен копается где-то за стойкой, ритмично покачиваясь под затухающую мелодию.       Амелия пробирается дальше, вглубь, где звуки хоть как-то намекают на жизнь. Приоткрывает дверь и заходит в соседнее помещение, почти камерное.       Повсюду полумрак, приглушённый янтарный свет над барной стойкой, мягкие тени от неяркого зелёного неона. У стены стоит минибар, а чуть в стороне — бильярдный стол, атакованный Блейзом.       И, всё бы ничего, но с ним какого-то чёрта...       — Джордж?       Она потирает глаза, будто от этого кадр может смениться.       Нет. Не показалось.       Забини, вполне довольный жизнью, целится в биток, а Джордж — не воображаемый, самый настоящий Джордж Уизли — сидит на высоком стуле с бокалом в руке и выражением лица «почему бы нет».       И ладят они, на удивление, так, словно частенько проводят вечера в такой компании. Блейз хохочет, что-то комментирует по поводу удара, Уизли хлопает по столу в ответ, отпивает из бокала.       Забини первым замечает девушку.       — Доброе утро! — Он вскидывает руку в приветствии.       Амелия моргает. Потом смотрит на циферблат над головами.       Три часа ночи.       — Как ты, Лавкрафт? — Джордж салютует бокалом. — Выглядишь не очень.       — Я... — она хрипло отвечает, потом машет рукой и смотрит на него снова. — Что ты здесь делаешь?       — Ну, ну, — Блейз уже подходит ближе, лениво улыбается и кладёт ей руку на плечи. — Я же говорил, что заглядывал в ваши бумажки. Там чёрным по белому написано, что человек с фамилией Уизли за тебя в ответе. Так что, когда ты ввалилась сюда с криками про голову в коробке, я отправил им Патронус.        Он ведёт её к минибару, ставит перед ней стакан и наливает воды. Амелия молча отхлёбывает.       — Соскучилась по нам? — Джордж упирается на бильярдный кий. На нём домашняя футболка и чересчур довольная улыбка.       Лавкрафт закатывает глаза. Упирается локтём о барную стойку, прижав к щеке холодный стакан. Хоть здесь ничего не угрожает физической расправой.       Блейз с Джорджем возвращаются к игре, не особо обращая внимания, что она всё ещё стоит здесь. Впрочем, может это к лучшему.       Амелия медленно обводит взглядом зал. За стойкой — ещё одна дверь. Без опознавательных знаков, как и полагается всякому ничего-не-значащему проходу. Идёт к ней без спешки.       Комната определённо не для постояльцев.       Что-то между кабинетом и личным логовом. Пространство обставленно со вкусом, в отличие от каморки, где она спала. Чёрная кожа кресел, торшер с мягким жёлтым светом, блестящий стол из красного дерева.        И как кульминация этого кадра — Фред.       Сидит в кресле у дальнего края комнаты, в тёмно-синей водолазке, практически чёрной в таком освещении. Рукава закатаны. Рыжие волосы — единственное, что выдаёт в нём человека, а не часть интерьера. Он слегка наклонён вперёд, локоть упирается в подлокотник, в руке — перо. Замер над бумагами.       Амелия останавливается на пороге — не от удивления, нет. У ног Фреда сидит ротвейлер, с которым в прошлый раз он, кажется, не очень ладил. Свернувшийся калачиком, как будто сам выбрал себе именно этого Уизли.        Когда девушка переступает порог, собака поднимает голову. Смотрит. Именно она тут решает, пускать её дальше или нет.        — Не спится? — Голос Фреда вписывается в тишину.       Он не поднимает глаз. Рядом стоит полный стакан с огневиски.       Тело замирает от взгляда собаки, который вдруг становится слишком человеческим.       Фред тихо присвистывает, и пёс, не особо торопясь, поднимается с места и, задев Амелию боком, выбегает из комнаты.       Она продолжает стоять. Тишина становится ощутимее. Ноги сами делают шаг вперёд, потом ещё один, и вот она уже напротив стола. Сначала изучает лицо Уизли, потом — беспорядочно разложенные перед ним пергаменты.       — Что ты делаешь?       Фред не сразу отвечает. Быстро чиркает пером. Только после этого лениво бросает:       — Складываю оригами.       У неё чуть дёргаются уголки губ.       Их обычный диалог.       Она недовольно цокает, поворачивает голову вбок. Переводит взгляд со стакана с огневиски на бутылку у ножки стола. Судя по этикетке и стеклу, этому виски лет больше, чем им двоим вместе.       Фред откладывает перо. Откидывается в кресле. Поднимает на неё взгляд и сглатывает.       — Выполняю свою часть сделки. Гермиона отказалась отдавать Джорджу ваши документы лично, зато прислала их сегодня вечером совой.       Амелия морщит лоб, поджимает губы. Почему-то это вызывает в ней ощущение вины. Она опускается в кресло напротив. Садится, как дома — нога под себя, руки сложены на колене.       — Полагаю, она теперь тоже в курсе? — Он поднимает бровь.       — Я всё равно не смогла бы от неё это скрыть, — отвечает спокойно. — Не знаю, что у неё вызвало бы больше подозрений: что «Козни» внезапно стали прибыльными, или что у меня появился муж.       На последнем слове Фред едва заметно закатывает глаза. Свет от лампы мягко отбивается от рыжих прядей.       Она смотрит на него с невидимой улыбкой. Потому что да — снова вывела его на эмоцию.       — Ну, пока что она единственная, в чьём молчании я не сомневаюсь, — Уизли берёт один из листов и расправляет его на коленях.       Очередной виток разговора соскальзывает в паузу. Эта дурацкая тишина как всегда заставляет её чувствовать себя некомфортно. Только за стеной слышатся глухие смешки Блейза и Джорджа.       Фред наклоняется ближе к документу и, не глядя на неё, принимается читать лекцию:       — У тебя очень слабая конверсия. Люди заходят, да, но почти ничего не покупают. Особенно если сравнивать с нами. У нас покупают даже то, что не понимают. А у тебя — заходят, смотрят, говорят «ух ты» и уходят.       Амелия вначале даже не слушает — просто наблюдает за ним. За тем, как он слегка морщит лоб, когда наталкивается на цифры, как постукивает пальцем по полю между строк. Потом всё же вслушивается. Вроде, звучит убедительно.       На автомате она берёт его стакан. Просто потому что другого нет. Подносит ко рту, делает глоток. Обжигает.       Уизли тут же исподлобья косится на неё. Коротко смеётся. Бровь чуть поднимается, как будто он вот-вот спросит: «как тебе?»       — Ты на витрину ставишь штуки, которые работают, но выглядят как мусор. Такая концепция не работает, когда у бренда нет никакого статуса.       Амелия делает ещё глоток. На языке снова разливается тепло.       Статуса нет. Ему ещё не хватает сказать, что она выглядит хреново.       Он отодвигает бумаги в сторону, как будто всё, что мог, уже сказал.       Кадык под водолазкой ныряет вниз с каждым движением челюсти. Он берёт чистый бокал, потому что предыдущий оказался в её руке. Не комментируя, наливает себе виски.       — Ты сейчас пьёшь огневиски шестидесятилетней выдержки. Таких бутылок штук двадцать осталось во всём мире, — усмехается, когда видит удивлённое лицо Амелии. — Его запретили к производству сорок лет назад после байки, в которой один старик выхлестал целую бутылку, и это подействовало на него, как сыворотка правды.       Она вытягивает руку вперёд, наклоняется и легко чокается с его бокалом.       — Тогда берегись, Уизли.       Поток мыслей долбит по вискам. Она пожимает плечами, будто самой себе, в ответ на неозвученный вопрос:       Какого чёрта они вообще вот так сидят?       Просто разговаривают.       За ним в голове вспыхивает ещё один вопрос. Только он с языка слетает мгновенно:       — А про рапсодию не расскажешь?       Лицо его кардинально не меняется, но... что-то становится строже. Будто лампа на полтона погасла.       — Для тебя это так важно?       — Просто интересно, — она почти равнодушно отвечает.       Фред смотрит на неё чуть дольше, чем требуется, потом берёт палочку. Прокручивает её между пальцев. Едва заметным движением указывает ей куда-то за плечо.       Лавкрафт оборачивается.       В углу комнаты стоит знакомый мешок, чёрный, тот самый, который Малфой вытащил из подвала де Монревалей.       Она уже догадывается. Догадывалась всё это время.       — Помнишь?       Амелия кивает.       Мешок вдруг шевелится. Лёгкое движение древком, и магия отодвигает край ткани. Изнутри выглядывает вспышка яркого цвета. Порошок кислотно-розового оттенка, которым плотно забит мешок.       Она щурится, возвращает взгляд к Фреду.       — Вот это рапсодия, — говорит он, откидываясь в кресле. — Единственный наркотик, который до сих пор как-то ходит в волшебном мире.       Вот оно.       С каких пор он ей настолько доверяет?       — Сейчас ей торгуют буквально трое. Мы с Джорджем. Каэрфиниан. И мадам Дугрей. Её сейчас держат под охраной личные колдомедики после инсульта. Но она всё ещё рулит своими складами, хоть не помнит, как зовут её мужа.       Близнецы Уизли снабжают магический мир наркотиками. Как предсказуемо.       — Производством занимался старый Арло Доуг — может, помнишь его, бывший Пожиратель. У него было три подпольные лаборатории по стране, но во время войны его сожгли вместе с одной из них. Остальные — опечатали. С тех пор рапсодию больше не производят. Мы продаём только то, что осталось.       Он берёт бокал. Доливает себе и ей.       Амелия слушает, не перебивая. Потому что это похоже на исповедь, которую она от него никак не ожидала.       — Проблемы начались, когда Каэрфиниан выкатил свою версию и попытался производить рапсодию сам. Сначала мы заключили с ним договор — поставки на год. Получили первую партию и разослали по клиентам. И началось, — он коротко усмехается, но в этом смехе нервозности больше, чем юмора. — В письмах писали, что кто-то ослеп на несколько часов, кто-то начал задыхаться, у кого-то полилась кровь из глаз. Короче, всё что угодно, кроме обещаного кайфа.       — Боже мой, — Амелия неслышно выдыхает, прикрывает рот рукой.        — А потом, чтобы не загреметь в Азкабан за распространение экспериментальных токсинов, мы выплатили компенсации всем пострадавшим. Потеряли пару миллионов.       Он делает паузу. Улыбается.       — И в ответ от этого ублюдка получили: надеюсь, наш договор ещё в силе.       Лавкрафт молчит. Мысленно перекладывает услышанное на внутренние весы. За последнее время на них слишком много взвалили. Теперь ещё нужно уместить факт брака с дилером.       Фред вдруг ставит стакан и, скрестив руки на груди, спрашивает:       — Ну а ты? Было что-то интересное после войны? Кроме ущербного бизнеса?       Она вскидывает бровь. Конечно, это в его стиле. Хочется отрезать такой же колкостью — он бы понял. Но атмосфера не та. Сейчас всё какое-то тихое.       — Интереснее твоего — вряд ли, — отвечает, ёрзает в кресле, обхватив поджатую ногу.       Потом делает выдох, короткий, решает — ладно. Пусть будет.       — После суда над отцом я сняла часть золота из семейного хранилища. Купила дом в Вероне. Отправила туда сестру. Наняла учителей, врачей, охрану. Она живёт там.       Его молчание оставляет ощущение, что она сейчас сказала лишнего.       На лице знакомое выражение: слегка сведённые брови, напряжённая линия челюсти, взгляд куда-то в сторону, потому что проще не смотреть.       Вот оно — выражение «лучше бы я не спрашивал».       И всё равно спрашивает:       — Ата, да?       Амелия кивает. Странно, что он вообще помнит её имя. Уизли даже не видел её никогда.       — Почему не Хогвартс?       Блять.       Тот самый вопрос, который задал ей когда-то один из репортёров на слушании, и, кажется, даже продавщица в лавке магических игрушек.       И каждый раз ей хотелось бросить Круцио вместо ответа.       Потому что это настолько тупой вопрос.       — Потому что, — говорит она медленно, не повышая голос, — даже к моему имени до сих пор ставят приписку в газетах: дочь бывшего Пожирателя смерти. Лавкрафтов шугаются. И это клеймо. А она — ребёнок. Я не хотела, чтобы она каждый день напоминала себе, что она какая-то не такая.       Фред опять замолкает. Потом, как будто с опозданием, задаёт ещё один вопрос. Самый... неожиданный.       — А мама была не против?       Бровь поднимается. Она не сразу понимает — шутка это или нет?       Но по выражению его лица ясно — нет. Он серьёзно не знает.       — Ты серьёзно сейчас это спрашиваешь?       Он смотрит в ответ, без намёка на издёвку. Просто не понимает.       — Мама погибла во время войны.       И не добавляет ни слова. Нет, не потому что больно. Просто не хочется снова прожёвывать то, что уже давно проглочено.       Последнее, что ей сейчас нужно, — это его «мне жаль».       Ей так часто говорили эту фразу, что теперь она не вызывает ничего, кроме рвотных позывов. Если все вокруг тебя жалеют, ты начинаешь делать это наоборот: перестаёшь жалеть себя вообще.       Слава Мерлину, на лице Уизли ни жалости, ни равнодушия.       Чтобы занять руки, она берёт со стола ближайший лист пергамента. Какие-то цифры.       Глаза бегают по строкам. Амелия читает, но не считывает. Просто пытается вжиться в буквы, спрятаться в десятичные дроби и фразы типа рекламная активность пониженной эффективности.       Фред выдыхает, глубоко, будто только что вернулся из долгого разговора с самим собой. Подносит кулак к подбородку, опирается локтем о подлокотник.       — Если что, мы уже привлекли Сэмюэла и Рорка. Чтобы разобраться с тем, что произошло. Они покараулят твою квартиру. Если понадобится, наложат защитные чары.       Мерлин, точно.       Она вообще забыла о том, что было вечером.       О том, что вообще здесь делает.       Вчитывается в очередную строку — про падение продаж в разделе взрывающихся подушек. Как-то грустно. Она столько денег вбухала в их производство. Но прежде чем успевает обдумать, Фред двигается.       Рука — тихо, мягко, неслышно — тянется к её лицу. Заправляет выбившуюся прядь волос за ухо.       Какое-то нереальное движение. Такое быстрое и лёгкое, что разум отказывается его считывать.       Амелия застывает.       Твою мать.       Взгляд не поднимает. Остаётся с опущенными ресницами, с документом в руках, с кожей, где только что было чужое касание.       Как будто ничего не случилось.