Рапсодия

      Сознание возвращается медленно, продирается через толстый слой ваты. Тело ощущает под собой мягкость. Не грубый бетон подвала, а простыни, прохладные и шелковистые. Сначала Амелия осознаёт, какой же болезненной тяжестью налились её конечности, а только потом удаётся заставить себя поднять веки.       Тёмно-синий потолок с золотистыми прожилками плывёт перед глазами, пока зрение до конца не фокусируется. Комната без окон, освещённая рассеянным светом, исходящим откуда-то сверху. Большая кровать, в которой она лежит, кажется непропорционально огромной по сравнению с тем, к чему она привыкла в последнее время.       Лавкрафт переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку, пахнущую стиральным порошком. Каждое движение отзывается поющим протестом в мышцах, будто её долго и методично избивали. Что, собственно, недалеко от истины.        Бетонный пол, впивающийся в колени. Грубые руки, хватающие за волосы. Пронизывающий холод легилименции, которая рылась в ее воспоминаниях, выворачивая их наизнанку. Она до отвращения ясно помнит лица: лысого с блестящим шрамом, бородатого с желтыми зубами. Помнит, как ее раздевали, как трогали, как ломали и пытались сложить заново, чтобы сломать ещё раз.       Но вот последний момент... последний момент предательски выпал из памяти. Была ли там вспышка света? Крик? Или она просто отключилась, потому что тело наконец решило, что больше не выдержит?       Горло сжимает, дыхание сбивается. Они добились своего? Сломали? Сколько кусков эти ублюдки вырвали из её головы, если она даже не может вспомнить, что произошло.       Тишина внезапно прерывается шорохом, будто кто-то копается в вещах в противоположном углу комнаты. Амелия замирает, пальцы непроизвольно впиваются в шёлк простыней.       Только не они. Это не могут быть снова они.       Глаза метнулись к прикроватной тумбочке, где лежит палочка. Только не её верное кизиловое древко, а чужое. Это лучше, чем ничего. Лавкрафт медленно, стараясь не скрипеть пружинами, подтягивает палочку к себе осторожными движениями. Одеяло становится импровизированным щитом, когда она прижимает его к груди свободной рукой.       Ещё медленнее оборачивается.       В углу комнаты, спиной к ней, стоит девушка с короткими чёрными волосами. Что-то яростно перебирает на туалетном столике, время от времени роняя флаконы на ковер.       — Лавкрафт, я тебя умоляю, — голос звучит раздражённо, — положи на место мою палочку. Я и так полчаса её искала.       Раздражённо и до боли знакомо.       Не отпуская из рук древко, она быстро оглядывается. Пространство напоминает гостиничный номер высшего класса. Дорогая мебель, ковер, в котором можно утонуть, настенные панели из темного дерева. Ни окон, ни видимых дверей.       И самое странное — она была чистой.       Кто-то вымыл ее, переодел в чужую одежду — чёрную просторную рубашку и такие же мягкие штаны. Мысль об этом заставляет сжаться желудок.       — Ты меня не слышишь? — повторяет девушка и резко разворачивается к ней лицом. — Положи. На место.        Палочка выскальзывает из ослабевших пальцев прежде, чем Амелия осознаёт, что разжала руку. Древко глухо стукается о ковер, но звук теряется в оглушительной тишине, наступившей в тот момент, когда она понимает, кто перед ней.       Пенси.       Черные волосы, коротко остриженные, чуть длиннее, чем она помнила. Те же высокие скулы, тот же прямой нос, но лицо всё равно кажется иным. Резче. Взрослее. Губы, прежде всегда поджатые в надменной усмешке, теперь сжаты в тонкую напряженную линию. Она стоит, застывшая в полуобороте, одной рукой опираясь о туалетный столик, в другой сжимая гребень для волос — видимо, источник того самого шума. На ней точно такая же чёрная пижама, как на Амелии — свободные шелковистые брюки и рубашка с расстегнутым воротом.       Амелия пытается заговорить, но горло сжалось. Она сглатывает, заставив себя выдавить:       — Что ты здесь...       Паркинсон закатывает глаза и швыряет гребень обратно на столик.       — Живу, — отвечает, поправляя рукав. — А ты, к слову, сейчас в моей кровати.       Лавкрафт машинально отодвигается, но резкая боль в рёбрах заставляет застыть. С губ чуть не сорвался стон.       — Не дёргайся, — она вздыхает и поворачивается полностью. — Ты же вся в синяках.        Пенси подходит ближе. Шаг за шагом, проверяет не шарахнется ли Амелия назад, как животное, загнанное в угол. Садится рядом. Матрас тяжело пружинит, проваливается под весом сразу двух тел, и Амелия чувствует, как их колени почти касаются.       Они смотрят друг на друга.       Паркинсон так близко, что можно разглядеть каждую морщинку в уголках глаз, каждую тень, легшую на скулу. И Лавкрафт не отрывает взгляда. Не хочет упустить ни одного движения, ни малейшей перемены в лице. А вдруг она исчезнет? А вдруг это сон?       Пенси склоняет голову, с улыбкой произносит:       — Знаешь, я представляла нашу встречу немного по-другому.       И вот тут Амелия теряется. Слова не идут. Она только продолжает сверлить её острым взглядом. А потом губы сами по себе расползаются в улыбке. Сначала слабой и неловкой, а потом всё шире и шире, пока из горла не вырывается смех. Такой, что от него сводит живот. Нервный и почти истерический.       — Лавкрафт, — Пенси качает головой. — Иди сюда.       Амелия бросается вперёд, слышит, как хрустит собственное дыхание.       Они обнимаются. И это похоже на издевательство.       Меньше чем за месяц в её жизнь вернулись все, кого она считала потерянными. А что, если это ненадолго? Что, если они снова уйдут, растворятся, умрут, исчезнут? Как уже было однажды. Пять долгих лет она привыкала к одиночеству, как привыкают к хронической боли: сначала оно невыносимо, но с каждым днём становится чем-то фоновым и всегда присутствующим. Оно было ее спутником так долго, что стало почти комфортным. Не предавало. Не уходило. Не оставляло с разбитым сердцем и пустыми руками. Амелия научилась жить с этой пустотой, выстроила вокруг неё свою жизнь, как строят неприступные крепостные стены.       И вот теперь эти грёбанные стены рухнули.       Как будто сама вселенная решила сыграть с ней злую шутку — дать всё обратно, только чтобы потом, в самый неподходящий момент, отобрать снова.       Эти мысли пронзают её клинком. Ладони на спине Паркинсон сжимаются сами, пытаясь удержать то, что уже однажды ускользнуло. В голове всплывают обрывки воспоминаний, редкие моменты во время войны, когда они с Пенси сидели на кухне в подвале Малфой мэнора, приглушенно смеясь над чем-то совершенно не смешным, пока наверху происходило то, о чём даже думать страшно.       Драко всегда был немногословен, а вот Пенси... Пенси говорила. Говорила так, будто слова могли спасти их всех от надвигающегося кошмара. Она рассказывала о Португалии, где никогда не бывает снега, о маленьком белом домике с терракотовой черепицей, о комнате, которую превратит в галерею.       — Только не эти ужасные фамильные портреты, — смеялась она тогда. — Я наполню её абстракциями. Такими, чтобы мой отец схватился за сердце при одном взгляде на них.       Амелия закрывает глаза, чувствуя, как девушка осторожно поглаживает её спину. Как тогда, в день похорон её матери, случившихся почти сразу после ссоры с близнецами. Пенси неожиданно принесла бутылку огневиски и два стакана. Сидя у надгробия, на котором было выгравировано имя Аделаиды Лавкрафт, они молча давились горьким алкоголем и безысходностью.       Потом Паркинсоны исчезли. В самый последний год войны, за несколько недель до решающей битвы. Амелия помнит, как допытывалась у отца, куда они отправились, но получила лишь ледяной ответ, что личные дела Паркинсонов их семьи касаться не должны.       — Не говори, что мы сейчас в Португалии, — голос Амелии хриплый от слёз и сдавлённого смеха.       Пенси отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в её лицо. Голубые глаза тоже намокли.       — Как же я ненавижу, когда кто-то помнит мои глупые мечты.       — Я помню, — Лавкрафт отстраняется, прилипает спиной к изголовью кровати. — Ты говорила, что твой отец сгорит от стыда, когда увидит твою коллекцию.       — Он бы сжёг сначала меня, а потом картины, — Паркинсон усмехается. — Но это уже неважно.       Она откидывается назад, тело утопает в мягком одеяле, её взгляд скользит по потолку с золотистыми прожилками.       — Мы все тогда были такими глупыми. Думали, что переживём войну и у нас будет время на домики с черепицей.       Время на то, чтобы начать новую жизнь, нашлось, похоже, только у Амелии. Слова «думали, что у нас будет время» резанули особенно больно. Паркинсон из тех, кто исчез раньше всех, сбежал с корабля до того, как он начал тонуть. И в представлении Амелии — у Пенси этого самого времени было больше всего.       Она переводит взгляд к девушке, её чёрные волосы растрепались по белой простыне чернильной кляксой.       — Куда ты пропала, Пенси?       Паркинсон медленно поворачивает к ней голову.       — Родители посчитали нужным уехать в Ирландию. У нас там близкие родственники.       Амелия ждёт продолжения. Объяснений, подробностей, хоть какой-то искры эмоций.       — И всё? — она не удержалась. Пока другие хоронили близких, теряли всё, пытались собрать осколки своей жизни, Паркинсоны просто сменили декорации.       — И всё. — Пенси снова закрывает глаза.       В груди что-то полыхает — горячее, копившееся всё это время.       — Как это может быть единственной причиной?       Она приподнимается на локте, игнорируя боль в рёбрах. Ей по-человечески обидно. Невыносимо обидно. Это чувство горит не меньше, чем страх в подвале, сильнее, чем унижение.       — Ты хоть понимаешь, как это было? Одно утро — я просыпаюсь, и все вы есть. Ты, Блейз, да даже Драко, который вечно делал вид, что ему плевать на меня. А в следующее... ничего.       Она хрипло смеётся, но смех ломается, переходит в кашель.       — Без единого слова. Без чёртова объяснения! Вы просто... исчезли. Как трусы!       Паркинсон дёргается, будто от пощёчины, но ничего не отвечает.       — Да, трусы! Вы знали, что теперь вас будут ненавидеть. Что люди будут плевать вам в лицо. И вместо того, чтобы хоть как-то держать удар, вы просто испарились.       Пенси лежит неподвижно. Лицо остаётся невозмутимым, но в глазах что-то проскальзывает. Она не оправдывается. Не перебивает. Принимает её гнев, как удар — молча и с достоинством.       — Заткнись, Лавкрафт, — Паркинсон с отрывистыми движениями поднимается с кровати. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь проклинать мою семью за то, что мы уехали. Но даже не заикайся о Малфое. Или о Забини. Рот не открывай в их сторону, поняла?       Не дожидаясь ответа, Пенси резко дёргает за рукав своей шёлковой пижамы, закатывая его до локтя. Протягивает обнажённое предплечье к Амелии. Змей и череп, искажённые, но до ужаса узнаваемые.       — Видишь это? — она тычет пальцем в отчётливую тёмную метку на коже. — Есть у тебя такое? Нет?       Девушка грубо хватает Лавкрафт за запястье, с силой сжимая его, демонстрируя чистую кожу.       — А у меня есть, — её голос впервые срывается в живую эмоцию. — И ты даже не представляешь, как это испортило мне всю жизнь. Так что не смей. Не смей сравнивать. Не смей говорить, будто знаешь, что мы сделали или чего не сделали. Ты ничего, блять, не знаешь.       Дверь в комнату с лёгким щелчком распахивается.       — Проснулись?       На пороге стоит Блейз, растрёпанный, в распахнутой рубашке, взбрасывает руки в театральном жесте, который тут же замирает в воздухе, как только он видит их лица. Улыбка сползает с губ, уступив место растерянности.       — Что я пропустил?       Его взгляд перебегает с заплаканного лица Амелии на напряжённую от ярости Пенси.       — Милая, — он обращается к Паркинсон с притворным укором, — как же ты всё-таки сентиментальна. Ещё и гостью довела!       — Пошёл к чёрту, Забини, — выплёвывает та и прорывается сквозь дверной проём. Её плечо грубо задевает Фреда и Джорджа, оставшихся в тени коридора, которых Амелия замечает только сейчас.       Блейз поворачивается к Лавкрафт, преувеличенно драматично вздыхает:       — О, нет-нет-нет, — качает головой, делая шаг вперёд. — Тебе плакать точно нельзя.       Он усаживается прямо на край кровати, пальцем указывая на простыни.       — Ну, либо если уж очень хочется, возвращайся в свою коморку. Это простыни из мульбери-шёлка, — выговаривает с особым смаком, — и они точно испортятся от твоих солёных слёз.       Амелия вытирает кулаком мокрое лицо, смазав слёзы по щекам. Подозрительный взгляд скользит по близнецам в дверном проёме.       — Где мы вообще?       Блейз усмехается, развалившись на краю кровати.       — От меня недостаточно пахнет огневиски, чтобы дать понять, где мы? — он обмахивает себя рукой, демонстрируя аромат.       Лавкрафт хмурится, скидывает с себя одеяло. Прохладный воздух комнаты обжигает кожу. Ничего не понимает.       — Это твой клуб? — оглядывает пространство с новым интересом. — Прямо здесь Пенси и живёт?       Забини смотрит на неё с искренним непониманием, будто в этом нет ничего странного.       — Она работает здесь.       — Работает? Кем?       — Ну, знаешь... В ночных клубах обычно есть красивые девушки. С хорошими фигурами... хорошо танцующие.       Со стороны дверного проёма слышится сдавленный смех. Похоже, от Джорджа.       Она снова обводит взглядом всех присутствующих — Блейза, двух Уизли, эту роскошную комнату.       — Работает... стриптизёршей? — шепчет, не веря собственным ушам.       Забини вскакивает с кровати, скользя рукой по волосам, словно в раздражении. Его глаза расширяются на миг, но потом он снова натягивает ту же полуулыбку.       — Она предпочитает слово танцовщица. Или художница. Танцы — это же вроде как искусство, — он стряхивает воображаемую пылинку с пижамных штанов и направляется к выходу. На пороге оборачивается, взгляд становится серьёзнее. — Я бы на твоём месте не доводил её, Амелия. Она в эту комнату обычно никого не пускает. Даже меня.       Дверь за ним захлопывается. Амелия сидит на кровати в попытках переварить услышанное. Мысли путаются, отказываясь складываться в хоть сколько-нибудь логичную картинку.       Близнецы, наконец, переступают порог. Джордж оттаскивает стул с изящной резьбой и усаживается на него задом наперёд, обхватив спинку руками.       — Ну что, как дела, Лавкрафт?       Фред молча медленно прохаживается по комнате, взгляд скользит по дорогим обоям, хрустальной люстре и тяжёлым велюровым шторам. Он останавливается у полуоткрытого комода из тёмного дерева, задумчиво потрогав пальцем резную ручку, а затем заглядывает внутрь, словно ища что-то.       Амелия с тяжёлым вздохом скидывает ноги с кровати.       — Надеюсь, я не пролежала неделю в отключке, — пробормочет, потирая виски.       Фред, не отрываясь от изучения вещей Паркинсон, фыркает:       — Выглядишь так, будто спала год.       — Ты, как полагается, проспала ночь, — более серьёзно отвечает Джордж, перехватывая её взгляд. — Дольше и не требовалось.       Лавкрафт сжимает переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Голова гудит.       — Тогда объясните, какого чёрта вчера произошло? — смотрит то на одного, то на другого Уизли. — Я помню, что их было несколько... помню, как они... — она сглатывает, — ...а потом ничего. Как я здесь оказалась?       Близнецы переглядываются. Джордж чуть приподнимает бровь, предлагая брату взять слово. Но Фред даже не удостаивает его вниманием: продолжает возиться у шкафчика, будто там и правда есть что-то невероятно важное. Звучит его монотонный голос:       — Сэмюэл и Рорк нашли тебя, когда ты уже была без сознания. Оглушающее, судя по всему. Отправили нам патронус и трансгрессировали с тобой сюда.       Амелия подгибает под себя ногу, уставившись в его спину.       — И?       — Дальше, — он наконец оборачивается. В его руке болтается чёрный кружевной бюстгалтер, подвешенный на длинном пальце. Разглядывает его с видом искушённого критика. — Паркинсон любезно предоставила свою удобную кроватку и... приодела.       Её глаза расширяются от возмущения.       — Уизли!       Рядом Джродж давит смешок, прикрывая рот кулаком.       Фред, не моргнув глазом, бросает бюстгальтер обратно в комод. Тонкая лямка соскальзывает с его пальца.       — Дальше мы послали сюда колдомедика. Он тебя подлатал. В общих чертах. Правда, ты всё ещё местами сине-зелёная.       Амелия вспыхивает. Неловкость с болью в конечностях смешиваются в один клубок.       — Тебе смешно? — шипит, впиваясь в Фреда взглядом.       Джордж поднимается со стула. Осознаёт, что атмосфера накаляется.       — Я, пожалуй, оставлю вас, — он поспешно ковыляет к выходу на цыпочках. — Разберётесь без меня.       Гулкая тишина разливается по помещению. Амелия тяжело выдыхает, сгребает тёмные пряди, с напускным, хрупким спокойствием повторяет:       — Дальше что? С Каэрфинианом?       Фред оборачивается к ней, облокотившись на злополучный комод. Скрещивает руки на груди. Его собственные волосы взъерошены так, будто это у него, а не у неё, было самое хреновое в жизни утро.       — Не беспокойся об этом. Несколько дней ему будет точно не до тебя.       Амелия вопросительно выгибает бровь, пытаясь поймать его взгляд, но Уизли упрямо смотрит куда-то в сторону окна, игнорируя её немой вопрос. Он отталкивается от мебели и опускается на край кровати рядом с ней. Пружины жалобно вздыхают. Лавкрафт инстинктивно отодвигается на полшага, обхватив колени руками, создавая между ними небольшой барьер.       — Гермиона очень переживала, когда узнала.       Она вздрагивает, как от удара током.       — Вы рассказали Грейнджер?!       — Ну, Люку пришлось объясняться, почему вместо тебя в твоём магазине сегодня он.       Её лицо вытягивается, белеет ещё сильнее.       — Люк... в моём магазине?!       Уизли больше не сдерживается. Истерично хохочет, запрокинув голову.       — Если тебя это успокоит, они сегодня не работают.       — Меня это не успокоит!       Фред вытирает слёзы смеха с уголков глаз и вздыхает, пытаясь взять себя в руки.       — Они занимаются подготовкой к свадьбе. — Он произносит это так, будто речь идёт о чём-то само собой разумеющемся. — Гермиона рассылает приглашения, а Фенвик нанимает фотографов и ищет место для проведения. Всё под контролем.       И тут её осенило.       Она вообще забыла. Забыла про эту дурацкую, вымученную, фальшивую свадьбу. Вчерашний кошмар, боль, страх — всё это было настолько всепоглощающим, что вытеснило самый главный абсурд из её головы.       Амелия выходит замуж.       Дыхание перехватывает. Она смотрит на Фреда, на его усталое, но всё ещё насмешливое лицо. Уизли. Фред Уизли, который всегда так старательно избегал этих слов — свадьба, брак, жена. Если и произносил их, то только с кривой гримасой.       А вчера из неё так старались выбить всю дурь про рапсодию, про Уизли, про их дела, что в итоге выбили и это. Самую главную, самую нелепую дурь.       Она будет замужем. За ним.       — Вы все с ума посходили.       Его улыбка становится чуть жёстче. Он лениво подходит к прикроватному столику, где стоит кувшин с водой, и наливает в стакан. Лёд звонко стучит о хрусталь, и каждый звук отдаётся в её висках отдельным уколом.       — Пей. — Матрас снова прогибается под его весом, и Амелия инстинктивно отодвигается на дюйм, чувствуя, как её тело напрягается в ответ на его близость. — И соберись уже наконец, Лавкрафт. Нам некогда гоняться за твоими истериками.       Истерики? В груди что-то коротко и холодно щёлкает.       — Собраться? — её голос срывается, становясь выше. Она ненавидит эту слабость в нём. Он видит, что я сломана и пользуется этим. — Ты хоть понимаешь, через что я прошла вчера?       Перед глазами снова проплывают тени: грубые руки, впивающиеся в кожу, холодный бетон, всепроникающий страх. Ком в горле сжимается так сильно, что почти нечем дышать.       Уизли подаётся вперёд, локти на коленях, и его лицо оказывается ближе, чем нужно.       — Понимаю. Поэтому и говорю: времени на слёзы у нас нет.       Она отталкивает стакан, так что вода чуть не проливается. Фред перехватывает его и, криво усмехнувшись, делает глоток сам. Его глаза не отрываются от неё, изучая каждое движение.       — Отлично. Экономия.       — Ублюдок.       — Может быть. — Он ставит стакан на тумбочку и выпрямляется. — Но я обещал держать твою жизнь на плаву, поэтому до того как ты станешь миссис Уизли, у нас есть дело.       Миссис Уизли. По спине пробегает противный холодок. Она не хочет быть миссис Уизли. Она не хочет быть кем-то, кроме самой себя, но, кажется, уже поздно. Лавкрафт прищуривается, ожидая продолжения.       — Мне нужно сходить туда, куда я сам не смогу войти.       В голове складывается картинка. Она буквально чувствует, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Нет, нет, нет. Только, блять, не это. Не туда.       — В ваше поместье может войти только Лавкрафт. А мне нужно выяснить, какую ниточку от твоего папочки тянет Каэрфиниан. Иначе я не смогу объяснить, зачем ему понадобилось убирать тебя.       Амелия резко встаёт с кровати, подскакивает. Игнорирует протестующую боль в мышцах. Похолодевшие пальцы сжимаются в кулаки.       — Потащишь меня туда ради папиных грязных тайн? — голос подрагивает от ярости и чего-то большего, чего-то старого и гниющего, что она годами заталкивала в самый тёмный угол памяти.       Фред тоже поднимается, его тень снова накрывает её.       — Ради того, чтобы тебя не разорвало на куски в переулке. Разницу улавливаешь?       Её бросает то ли в жар, то ли в холод. «Разницу, блять, улавливаешь?» — повторяет про себя, сжимая зубы, чтобы не взорваться.       Амелия вскидывает голову, подбородок дерзко вздёрнут, хотя внутри всё превратилось в один сплошной вопль протеста.       — И ты собрался идти туда со мной?       Он криво усмехается.       — Как всегда буду вытаскивать тебя за шкирку.       Лавкрафт выдыхает, и вместе с воздухом из неё будто выходит последнее сопротивление. Плечи бессильно опускаются.       — Ты всё ещё ублюдок.

***

      Всё-таки ей стоило отдать должное Уизли за то, что он был так любезен не тащить её в тот самый день, когда она очнулась после кошмара. Она обязательно отблагодарит его за этот лишний день передышки. Обязательно. Как только перестанет желать придушить его собственными руками.       Домой.       Слово отзывается глухой пустотой. Нет. Поместье Лавкрафтов в Уилтшире она давно перестала считать домом. Примерно с того самого лета, когда она, шестнадцатилетняя, полная смутных надежд, вернулась на каникулы. Вместо привычной тишины и сдержанной улыбки матери её встретили приглушённые голоса в гостиной. Она застыла на пороге, сжимая ручку чемодана, пока холодок недоумения не сменился ужасом. Вокруг стола в гостиной, в креслах, которые помнили её детские игры, сидели они. Мантии, маски, лежащие на коленях. И её отец, Гроздан Лавкрафт, в центре, с тем выражением лица, которое она раньше видела только на официальных портретах — надменным и неприступным.       Поместье было штаб-квартирой пожирателей до того момента, пока не погибла Аделаида Лавкрафт.       Она до сих пор не знает, сколько круциатусов отец схлопотал после того, как заявил, что со дня смерти жены на поместье наложены новые чары — никто, кроме носителя фамилии Лавкрафт, не сможет войти. Но знает другое: Гроздан медленно и мучительно сходил с ума. Катился в пропасть. И главной пыткой для него были не проклятия Воландеморта, а похороны Аделаиды.       Иногда Амелии казалось, что смерть мамы была освобождением их семьи, их дома. Только вот освобождение обернулось новой клеткой.       После похорон отец не переступил порог особняка. Сначала он снял номер в отеле на месяц, оставив Амелию одну в этом проклятом доме, где каждый грёбанный угол напоминал о матери. Потом, когда собрания Пожирателей переместились в поместье по соседству — Малфой-мэнор, — он поселился там. А Амелия осталась. И каждую блядскую ночь спала с младшей сестрой под боком, не смыкая глаз, вцепившись в палочку, прислушиваясь к каждому шороху, каждому скрипу половиц.       Снег хрустит под подошвами, когда они выходят из-под сени оголённых деревьев. Поместье призраком возвышается над головами — готическое сооружение из тёмного камня, с остроконечными шпилями, впивающимися в серое небо. Окна затянуты изнутри слоем пыли, парадный вход, к которому ведёт широкая лестница, опечатан. Жёлтая магическая лента с министерской печатью безвольно висит между колоннами, поблёкшая от времени и непогоды.       Тишина стоит гробовая.       Фред, засунув руки в карманы пальто, окидывает особняк оценивающим взглядом, затем переводит его на Амелию.       — Откроем по-хорошему, ключиком?       Лавкрафт сжимает кулаки в карманах, чувствуя, как подступает тошнота. Ёбаный цирк. Вернуться сюда с ним.       — Может, просто посмотрим снаружи? — вырывается у неё, и она тут же ненавидит себя за эту слабость, но уже держит палочку. — Вряд ли отец оставил что-то ценное на виду.       Он закатывает глаза с преувеличенным драматизмом.       — О, прекрасно, — Уизли бьёт ботинком по провисшей жёлтой ленте, отшвыривая её в сугроб.       Прежде чем Амелия успевает что-то возразить, его рука цепко накрывает её запястье, не оставляя пространства для спора. Он с рывком направляет её палочку, зажатую в кулаке, на массивную дверь.       — Алохомора — это так сложно? — он водит её рукой, выписывая в воздухе знакомые движения. — Ты боишься, что фамильные призраки выскочат и отчитают тебя за плохой вкус в мужчинах?        Её локоть резко уходит ему в бок. Фред хрипло смеётся и сбрасывает хватку с запястья.       Амелия отскакивает от него на шаг, сердце колотится где-то в горле. Смотрит на дверь. На фамильном гербе сова сжимает в когтях змею. Просто дверь. Всего лишь дверь. За ней — ничего, кроме пыли и тишины.       — Отойди, — бросает ему через плечо.       Уизли делает нагло почтительный жест рукой, отступая. Взгляд пристален.       С глубоким выдохом с губ срывается заклинание. Почти в унисон с негромким щелчком. Не тем оглушительным хлопком, который она подсознательно ждала. Массивный замок с тихим, сдавленным скрипом поворачивается. Дверь отъезжает на пару дюймов, и из щели тянет затхлым воздухом, пахнущим пылью и старой древесиной.       Она замирает на месте, не в силах сделать шаг вперёд. Вошь рыжая. Добился своего.       За её спиной Фред затихает. Амелия чувствует, как его молчание стало плотнее. Он выпрямился, заглядывая в щель поверх её плеча. Дыхание тоже замедлилось.       Скрип двери. Неуверенный шаг. Гостиная.       Или то, что от неё осталось. Высокий потолок покрыт серой и паутинной. Вся мебель — массивные кресла и диваны — укутана в полупрозрачную белую ткань. Стенды для оружия пусты. Стены голые, будто с них содрали кожу, только бледные прямоугольники и гвозди торчат там, где висели портреты. Они лежат на полу у дальней стены, груда рам, прикрытая той же жёлтой министерской лентой. Лица предков, сложенные стопкой, как макулатура. Кто-то из них, наверное, ещё шевелится под слоем пыли.       Амелия застывает на пороге. Дико захотелось, чтобы дом её вышвырнул. Чтобы стены сомкнулись и выпихнули взашей.       — Лавкрафт.       И чтобы он, чёрт бы его побрал, наконец заткнулся.       — Был у твоего отца кабинет? Какое-нибудь место, где он...       Слова пролетают мимо ушей, не долетая до сознания. Она видит только огромное зеркало в позолоченной раме напротив, тоже затянутое тканью. Из-под покрова угадывается её собственное расплывчатое отражение. Бледное лицо, тёмные глаза, полные немого ужаса. И за её спиной — его силуэт.       Взгляд скользит к большому круглому столу из тёмного дерева в центре зала. И воспоминание накатывает внезапно ярко.       Как Амелия, притаившись на лестнице, смотрит в щель между балясинами. В гостиной около двадцати человек. Маски отложены в сторону. Мама стоит во главе, рядом с отцом. Но не как тень, а с прямой спиной и горящими глазами.       — ...и я говорю это не как жена, а как мать, — голос Аделаиды режет тяжёлый воздух. — Клеймить детей? Наших детей? Вы действительно готовы сделать из них вечных заложников? Они не солдаты. Их жизнь ещё не началась, а вы уже готовы поставить на ней метку, будто на скоте для убоя.       Она говорила о Амелии, о Пенси, о всех детях действующих пожирателей. О церемонии посвящения, которую планировали провести через несколько дней.       — Это не верность, это клеймо раба на всю жизнь! — её мать ударяет ладонью по столу. — Они не смогут снять его, скрыть, убежать. Вы навсегда сделаете их мишенями, отнимите у них выбор! Они дети, чёрт возьми, а не расходный материал для вашей войны!       Тишина в ответ была звенящей, полной ненависти и страха. Амелия, прижавшись к холодному дереву лестницы, впервые почувствовала не только страх, а гордость. Гордость за свою мать, осмелившуюся сказать это вслух.       Горло сжимается. На протяжении всей войны она думала, что мать погибла случайно. Оказалась не в том месте не в то время. Но теперь Амелия смотрит на этот пустой зал и понимает: это было самоубийство. Попытка ценой собственной жизни дать им, детям, шанс на другую судьбу.       Она резко разворачивается. Спиной к комнате, лицом к выходу.       Фред стоит на самом пороге, не переступая, словно невидимая стена удерживает его на месте. Так и есть. Руки в карманах, плечи слегка напряжены. Свет из дверного проёма падает на него, подсвечивая рыжие волосы и делая лицо бледнее. Он смотрит на неё не как пару минут назад — не с насмешкой или раздражением. В глазах мелькает что-то вроде... понимания? Будто он видит не просто испачканную пылью Амелию, а всё то, что происходило за её спиной.       Они молчат. Секунду. Ещё.       Потом его взгляд скользит куда-то за её плечо, вглубь комнаты. Он медленно кивает головой в том направлении.       — Она тут? — простой, почти плоский вопрос. — Твоя мать. Она умерла здесь?       Амелия облизывает пересохшие губы. Сама не понимая зачем, говорит. Слова сами рвутся наружу.       — В июне девяносто седьмого я должна была лететь вместе с отцом в Болгарию. Должна была получить тёмную метку.       В голове сразу вспыхивает запах сырой травы на заднем дворе, жгучий, навсегда прилипший к коже.       Она закрывает глаза. Чёрная мантия отца рядом. Повозка, запряжённая фестралами, земля дрожит от их нетерпения. Лавкрафт стояла, каменея от страха, зная, что через несколько часов её жизнь закончится.       — Мы не успели оторваться от земли, как к нам прибежал домовик, — в памяти отзывается надтреснутый крик Фликка. — Орал, что миссис Лавкрафт мертва.       С губ срывается нервный смешок.       — Отец влепил ему хлыстом. Решил, что несёт чушь. Но Фликк схватил его за руку и увёл. Прямо силой потянул и трансгрессировал с ним к парадному входу в дом. А я...       Рот искривляется. Перед глазами собственные ноги, бегущие вдоль стены. Каждый удар сердца бьёт молотом по вискам.       — Я сама обогнула весь особняк.       Фред коротко фыркает. Отводит взгляд в сторону, рассматривает трещины в стене, но пальцы в карманах подёргиваются.       — Мама лежала на этом полу. Паркет был весь в крови, а в её шее торчала стрела. Кто-то выстрелил в неё, как в зверя на охоте.       Бровь Уизли приподнимается, ирония на лице слишком уж слабо держится, чтобы быть настоящей. Он смотрит на неё без жалости. Без долбанной жалости, которая уже стоит поперёк горла. Это почти спасает её от того, чтобы рухнуть прямо тут.       — Моей сестре было шесть лет, когда она дёргала руку своей мёртвой матери, пытаясь сдвинуть её тело с места. А я стояла на пороге и слушала, как она просила мамочку проснуться.       Если бы он сейчас скривился, сказал что-то вроде мне жаль, или, не дай Мерлин, попытался её утешить, Амелию бы просто разорвало на части. Она бы орала, била его кулаками, потому что когда твоя семья — повод для чужой жалости, это отвратительно.       Но Уизли молчит. Смотрит ровно. Будто признаёт: да, твоя жизнь — ёбаный ад, но не моя работа гладить тебя по голове.       И она чертовски благодарна ему за это. Благодарна за то, что он промолчал и не сделал её слабее хотя бы сейчас.       Его ладонь поднимается машинально. Амелия видит, как напрягаются сухожилия на запястье, как пальцы сами ищут путь к ней. Движение обрывается, натыкаясь на невидимую стену, проходящий прямо по границе порога. Никто, кроме Лавкрафтов.       Он останавливается. Пальцы повисают в воздухе, так близко, что ещё секунда, и Фред коснулся бы её. Коснулся? Зачем? Чтобы всё-таки погладить её по головке, как ребёнка? Или, что гораздо больше похоже на Уизли, чтобы отвесить звонкую пощёчину и рявкнуть: «Хватит ныть, у нас дела»?       Амелия не знает и ненавидит себя за то, что на миг, короткий, мерзкий миг, ей захотелось, чтобы он всё-таки дотянулся.       Карие глаза следят за собственной рукой. Придурок сам не понимает, что делает. Челюсть сжата, дыхание чуть тяжелее, чем обычно.       Лавкрафт тоже прослеживает за ладонью, замершей в воздухе. Просто смотрит. Потом присматривается. Щурится.       И сердце в груди бьёт неровно.       Ей показалось?       Кольцо на безымянном пальце. Белое, с острыми гранями, как выточенное из кости.       Она видела точно такое же в подвале.       Сквозь щель видна чёрная мантия. Он не трогает её сразу. Тянется куда-то вниз, в сторону. Движения закрывает подол, но она успевает заметить белое кольцо на пальце. Запомнить.       Амелия резко моргает, пытаясь стереть картинку, но она въелась в глаза ожогом. Колено чуть подламывается, она делает вид, что просто сменила опору, перенося вес на другую ногу.       Не может быть.       Не может, блять, быть.       — Что? — Фред хмурится, заметив её взгляд.       Её ноги сами делают шаг назад. Потом ещё один. Половицы скрипят, гул расходится по пустому дому.       Палочка уже зажата в кулаке. Она даже не помнит, как выдернула её из кармана пальто. Только чувствует тепло древесины в ладони и бешеный пульс в висках.       Уизли выгибает бровь.       — Лавкрафт, ты чего... — начинает, но не успевает договорить.       — Остолбеней!       Красный луч бьёт Фреда в грудь. Его отшвыривает назад, прямо в сугроб. Снег сыплется, подламываясь под его весом.       Амелия вылетает следом, почти спотыкаясь о порог. Со всей дури захлопывает дверь, звук отдаётся в груди. Она не впустит его в историю своей семьи. Даже под угрозой авады не впустит.       Всё. Хватит с неё. Конец.       Снег под сапогами предательски хрустит. Она прижимает палочку к себе.       Моральный урод из семьи пожирателей — вот кем она для него была.       А он — рыжий праведник. Сын героев сопротивления. Это ведь до чёртиков смешно!        Чем после этого Уизли лучше её отца? Чем его методы отличаются от методов пожирателей? Только цветом мантии? Или нет? Когда в том подвале её мозги выжигали легилименцией, кто-то в точно такой же чёрной мантии наблюдал за этим. Этот кто-то сейчас лежит перед ней.       Она не знает, что говорить. Амелия кончилась. Их сотрудничество кончилось.       Лавкрафт останавливается, нависая над ним. Пар вырывается изо рта яростными клубами. Фред приподнимается на локтях, глядя на неё снизу. Её сапог грубо прижимает его правое запястье к снегу, пригвождая.       От этого прикосновения, от осознания его близости её чуть не выворачивает наизнанку. Как же она сейчас ненавидит своё присутствие рядом с ним. Тошно. Ей тошно от него.       — Что это такое, Уизли? — не смотрит ему в глаза. Её взгляд прикован к его руке, к тому, что на ней надето. К чёртову белому кольцу на пальце.

***

      Лондон встречает его густым снегопадом и назойливой праздничной суетой. Фред приземляется в небольшой сугроб рядом с каменным колодцем — порт-ключом, втиснутым между двумя кирпичными зданиями. Моргает, ослеплённый яркими гирляндами и неоном. Воздух гудит от гула машин, смеха прохожих и заезженной рождественоской музыки, льющейся из каждого второго магазина. Вся эта магловская ярмарка тщетно пытается скрасить промозглый зимний вечер.       Сейчас Рождество не кстати от слова совсем.       Его взгляд тонет в массивном, подернутом снегом фасаде «Монарха» на противоположной стороне улицы. Этот чёртов день выжал из него все соки, выскоблил до самой последней нервной клетки. В висках пульсирует тупая, ядовитая боль, а в голове крутится одна и та же карусель из вопросов без ответов. Предательство. Кто-то слил. Кто-то подставил его и Джорджа. Кто-то подставил Лавкрафт.       Кто-то из своих? Или из чужих? Имеет ли это вообще сейчас значение, когда через неделю им с братом предстоит предстать перед Визенгамотом по обвинению в распространении рапсодии? Этот сраный конверт с печатью из Министерства ждёт их в магазине, как похоронное письмо. Их карточный домик рушится, и рушится он с оглушительным грохотом.       Его пальцы судорожно сжимают палочку в кармане мантии. Ярость, холодная и острая, подступает к горлу. Ему хочется крушить всё вокруг, бить витрины, заставить весь этот глупый мир замолчать и разделить с ним его бессильный гнев.       Не глядя по сторонам, не удостаивая вниманием сигналы машин и возмущенные возгласы прохожих, Фред шагает на проезжую часть. Снег хрустит под подошвами. Какой-то магл в ярко-желтом минивэне резко тормозит, чуть не вылетев на тротуар, и сигналит ему вдогонку. Уизли даже не поворачивает голову.       Выругавшись себе под нос, он резко взмахивает палочкой, чувствуя, как знакомое сжатие в районе солнечного сплетения вырывает с шумной проезжей части и переносит в тихий, заснеженный переулок прямо перед внушительным входом в «Монарх».       Металлические двери сияют золотистым светом, отражая снежинки, что тихо ложатся на тротуар. Здесь, перед фасадом, царит тишина. Фред делает глубокий вдох, пытаясь загнать обратно ярость, что клокочет в груди острым комком.       И только в этой тишине он замечает фигуру в чёрной мантии, застывшую в метре от входа. Капюшон натянут низко, так что лицо скрыто. Сначала пальцы на палочке напрягаются, но шаг за шагом, приближаясь, он узнаёт эту осанку и уверенную позу.       Снег тихо падает ей на плечи, но она, кажется, не замечает холода. Просто смотрит на освещённые окна бизнес-центра.       Он останавливается рядом, почти плечом к плечу, тоже уставившись на здание. Оба молчат. Воздух между ними звенит напряжением.       Через несколько секунд, его голос грубо режет тишину:       — Спасибо.       Фигура не двигается. Лишь строгий, низкий женский голос из-под капюшона отвечает:       — Я помогла вам только потому, что в долгу перед Блейзом. Не потому, что поддержала эту глупую идею.       — Эта была идея Джорджа, — он горько усмехается.       Капюшон резко поворачивается в его сторону. Из-под ткани сверкают холодные глаза.       — А разве у вас не один мозг на двоих? Уизли, даже если это придумал твой брат, ты в ответе за произошедшее в равной степени. Как и он.       Она делает паузу, давая словам врезаться в него подобно ножу.       Уголок его губ дёргается, но это даже не улыбка, скорее судорога. Он качает головой и снова впивается взглядом в подсвеченные колонны здания.       — Где она сейчас?       — В клубе Забини, — выдавливает Фред, сжимая кулаки в карманах. Воспоминание о том, как Амелия, бледная, без сознания, обмякла в руках его брата, заставляет сглотнуть ком в горле. — Джордж трансгрессировал с ней сразу после того, как её вырубили.       Незнакомка медленно скрещивает на груди руки. В силуэте есть что-то хищное.       — Почему нам, женщинам, вечно приходится страдать из-за вас, мужчин? — холодно бросает она.       Уизли не отвечает. Смотрит на свои ботинки, тонущие в снегу, и чувствует тяжесть вины, давящую на плечи. Она права. Они с Джорджем всегда были одним целым в удачах и провалах. Наверное, заигрались. Окончательно и бесповоротно заигрались.       В голове с болезненной чёткостью всплывает то самое мгновение в магазине. Лицо Джорджа, искажённое подозрениями и обидой. Его сжатые кулаки и голос, полный яда. Он был готов тащить её в подвал хоть на неделю, хоть на месяц, пока она не сломается, пока не скажет: да, это я, я предала, я всё рассказала. Был готов найти самых прожжённых легилиментов, вывернуть её разум наизнанку, пока там не останется ничего, кроме пепла.       А Фред... он, блять, не остановил его. Не врезал ему, как должно было бы быть между братьями, чтобы встряхнуть, выбить эту дурь из головы. Нет. Он сам позволил этому яду просочиться в свой мозг.       Она предала. Опять.       Эта мысль впилась в него тогда, как клык голодного зверя. И Фред, как последний ублюдок, дал ей волю. Позволил Джорджу нести чушь о том, что надо выпытать признание.       А всё почему? Потому что в один долбаный день, в одно гребаное мгновение слабости он решил, что Амелия Лавкрафт — та самая, кого он когда-то знал, — достойна его доверия. Снова. После всех этих лет. Впустил её в самое сердце своего дерьмового бизнеса, в свои тайны, в свою незащищённую спину.       И когда всё полетело к чёрту, его первым порывом было не защитить её, не разобраться, а обвинить. Потому что это было проще. Потому что это не так больно, чем признать: предатель может быть своим. Кто-то из тех, кому он верил больше, чем ей.       За их спинами раздаётся чёткий, неспешный хруст снега под тяжёлыми подошвами. Фред оборачивается с молниеносной резкостью, тело напрягается в ожидании угрозы.       К подножью лестницы «Монарха» подходят двое. В синеве неоновых огней и мерцании гирлянд он узнаёт их мгновенно: лысина, что теперь отливает мертвенным блеском, и запутанная борода, в которой застревают хлопья снега.       Бородатый нервно переминается с ноги на ногу, его глаза бегают по сторонам.       — Сделали всё, как вы просили, мисс Паркинсон.       Резкое движение сбрасывает капюшон с её головы. Чёрные короткие волосы. Глаза, смотрящие на двух мужчин с таким безразличным превосходством, будто она разглядывает что-то прилипшее к подошве.       Пенси замирает на мгновение, затем медленно, с преувеличенным интересом, выгибает тёмную бровь.       — Позвольте уточнить, — голос звучит мягко. — Вы что, ожидаете, чтобы я вас... похвалила?       Лысый неловко хмыкает, переминаясь с ноги на ногу. Его наглое выражение лица сменяется на неуверенное.       — Мы, э-э... рассчитывали на вознаграждение, мисс Паркинсон. Работа была проделана и... — он замолкает под ее ледяным взглядом.       Пенси делает один неторопливый шаг вниз по ступеньке. Снег хрустит под ее каблуком.       — Вознаграждение, — растягивает слово, пробуя его на вкус и находя отвратительным. — За то, что вы, как два дремучих тролля, разукрасили тело девушки синяками? Это та работа, за которую вы ожидаете вознаграждение?       Лысый пытается издать что-то вроде уверенного смешка, но получается лишь глухой, тупой звук. Бородатый напротив подаёт голос:       — Но... но это же была ваша просьба, мисс.       Она спускается ещё на одну ступеньку. Теперь находится почти на одном уровне с ними. Её осанка и прямой взгляд заставляют обоих мужчин инстинктивно отступить на шаг.       — Моя просьба заключалась в том, чтобы вы её нашли и выудили информацию о рапсодии. Всё остальное — это ваше собственное, незатребованное творчество. И если вы не исчезнете с моего горизонта в течение следующих десяти секунд, — Паркинсон медленно проводит рукой по складкам своей мантии, ища что-то в кармане, — то единственным вознаграждением, которое вы получите, будет возможность лично убедиться, насколько точно Сектумсемпра может работать на... определённых частях тела. Мне кажется, ваши яйца идеально подойдут для демонстрации.       Бородатый резко дёргается назад. Не сказав больше ни слова, они разворачиваются и почти бегут по переулку, фигуры быстро растворяются в снежной пелене.       Фред провожает их исчезающие спины беззвучным хмыком. Губы дрогают в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку, — усмешку над абсурдностью ситуации, над собственным бессилием, над этими двумя ничтожествами, сбежавшими, поджав хвосты.       Пенси разворачивается, встав напротив. Тёмный взгляд впивается в него с такой силой, что остатки мнимой улыбки слетают с лица.       — Не улыбайся так, Уизли. После всего произошедшего ты в моих глазах ничем не лучше пожирателей. Ты позволил этому случиться.       Он открывает рот, чтобы парировать, но массивная дверь «Монарха» с мягким шипением распахивается, выплеснув в переулок поток тёплого воздуха, смешанного с ароматом дорогих духов. На пороге возникает нарядная парочка — мужчина в смокинге и женщина в норковой шубе, громко смеявшаяся над чьей-то шуткой. Проходя мимо, она неловко задевает плечом Пенси, даже не извинившись, поглощенная своим весельем.       Гости начинают покидать здание.       Он резко выдыхает, проводит рукой по лицу.       — Я всё исправлю, — собственный голос неестественно хриплый в наступившей тишине. — Я со всем разберусь.       — Воспоминания о том, как её пытали эти ублюдки, ты тоже исправишь? Сотрёшь их? Или, может, подаришь ей новую, чистую память?       Из дверей выходит ещё одна пара. Фред, не глядя на них, запускает руку в карман пальто и достаёт новую пачку сигарет. Тёмно-зелёный коробок с потёртой золотой окантовкой мрачно поблёскивает в свете фонарей. Вытаскивает сигарету.       — Что, даже покурить в знак благодарности не предложишь? — Паркинсон выгибает бровь.       Он коротко усмехается. Не донося сигарету до губ, протягивает девушке. Пенси берёт её тонкими пальцами, дав Уизли с щелчком вызвать на кончике палочки маленькое голубоватое пламя. Едкий дым потянулся в холодный воздух бледной лентой.       Дверь снова открывается, на этот раз с громким, развязным смехом. Длинный седой хвост Гектора небрежно растрёпан, а на его мощном локте висит, едва держится на ногах, вусмерть пьяная молодая блондинка в коротком серебристом платье. Она что-то бессвязно лопочет, вцепившись в него, как плющ.       Веселье начинается.       Всё напряжение, вся ярость и боль мгновенно прячутся за натянутой, абсолютно фальшивой улыбкой. Фред теперь выглядит как один из довольно выскочивших из здания гостей.       Гектор, заметив их, с некоторым усилием отцепив от себя девушку, направляется к ним. Взгляд скользнул по Пенси с лёгким удивлением, а затем уставился на Фреда.       — Уизли! Не ожидал встретить здесь! И в таком… интересном обществе!       Его глаза вернулись к брюнетке. Она же, не меняя выражения лица, делвет ещё одну неспешную затяжку, словно происходящее её абсолютно не касается.       — Решили с мисс Паркинсон обсудить кое-какие перспективы, — Фред приветственно пожимает ему руку. — Твоя ночь, я смотрю, уже удалась.       Он кивает в сторону блондинки, которая пытается поймать падающую с плеча бретельку.       Гектор хрипло хохочет, похлопает себя по карманам в поисках сигар.       — О, ещё как! А вы, я смотрю, тоже не теряете времени. Интересные перспективы обсуждаете, говорите? Надеюсь, они не идут вразрез с нашими общими интересами?       — Общими интересами? — Фред поднимает брови, улыбка становится ещё шире и неестественнее. — О, мы как раз можем обсудить их прямо сейчас! Что может быть лучше деловой беседы под открытым небом?       Гектор с интересом кивает, его внимание полностью переключается на него. Пенси стоит неподвижно, как изваяние, лишь дым от её сигареты медленно вьётся воздухе.       — Видишь ли, Гектор, — он складывает руки на груди. — Мы с Джорджем всегда с глубочайшим уважением относились к вашей семье. Но твой брат... — делает театральную паузу, — твой брат — это нечто особенное. Настоящий виртуоз.       Мужчина хмурится, пытаясь понять, к чему клонит Уизли, но кивает с одобрением.       — Когда монополия на рапсодию разделилась среди узкого круга лиц твой брат умудрился вести дела с такой изящной скрытностью, что мог бы дать фору любому шпиону. И это при его-то публичной жизни! Вечеринки, благотворительные гала-ужины, светская хроника... А он тем временем строил империю прямо у всех под носом. Это... это действительно достойно восхищения. Изумительно продумано.       Морщинистое лицо расцветает от таких речей. Он громко смеётся, довольный лестью, и тяжело хлопает Фреда по плечу.       — Ха! Обязательно передам ему эти тёплые слова, мистер Уизли! Он будет польщён!       — Конечно передашь.       Фред медленно достаёт из кармана пачку. Ловким движением выбивает две сигареты, одну протягивает Гектору.       — Сигарету?       Тот довольно соглашается. Уизли подносит свою ко рту, зажигая её от кончика палочки, но мужчине прикурить не предлагает.       Блодинка, скучая, неуклюже наклоняется и чуть не падает. Гектор отворачивается, чтобы её поддержать.       Взгляд Фреда на долю секунды встречается с Паркинсон. В её глазах читается вопрос, но он едва заметно мотает головой: не сейчас.       — Эти девчонки совсем разучились держаться на каблуках, — ворчит мужчина, возвращаясь к беседе и снова поднося сигарету ко рту.       Улыбка Уизли становится шире, когда он видит, как Гектор безуспешно тыкает незажённой сигаретой себе в зубы.        — Но знаешь, Гектор, — голос приобретает такую лёгкую, почти развязную интонацию. — Меня мучает один вопрос. Когда именно ваш с братом гениальный план стал настолько идиотским?       Налитые кровью глаза под очками сужаются до щёлочек.       — Что ты несёшь, Уизли?       — Ну, я про это... — Фред делает небрежный жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Решение начать толкать левую, сырую дрянь через нас. Через Уизли. Это ведь был такой... блистательный замысел. — Он язвительно усмехается. — Либо мы облажаемся с этой отравой и нас прикроет Министерство... либо, когда нас прижмут, вы героически войдёте в положение, забрав весь рынок себе. И избавившись от ненадёжных посредников. Это ведь он так придумал, да? Твой мозговитый братец? Или ты тоже внёс свою лепту в этот шедевр идиотизма?       Лицо мужчины искажается от ярости и смущения.       — Ты... Ты не понимаешь...       — О, я прекрасно понимаю. Я понимаю, что тот сраный конверт из Министерства пришёл ровно после нашего с тобой последнего разговора. Случайность?       Шаг вперёд, и цепкая ладонь опускается на плечо Гектора. Хватка стальная, ввинчивает его на месте.       — Но больше всего меня расстроило то, что вы решили впутать в это мою женщину.       Гектор ухмыляется, будто его забавляет сама формулировка. Он наконец подносит кончик своей палочки к сигарете в зубах, косясь на руку Уизли. Мягкий огонёк вспыхивает, высветив на долю секунды трещины на коже, блеск пота и довольную, победную ухмылку.       — Решили напугать её какой-то жалкой отрубленной головой под дверью. Думали, это сломит её? Или меня?       — Это должно было напомнить о последствиях, — выдыхает клуб дыма прямо в лицо Уизли.       — Конечно-конечно...       Он делает маленький шаг назад, отрывая ладонь от плеча. Такие неторопливые, почти ленивые движения.       — Но запомни одну вещь: вы можете высыпать всю свою блядскую рапсодию под порог моего магазина. Можете засыпать ею весь Косой переулок. Хоть мне на голову. — Фред отступает ещё на шаг.       — Но если вы ещё раз притронетесь... — резко поднимает глаза. — К моей семье.       Пауза. Ещё шаг назад.       — К моим друзьям.       Шаг. Теперь он почти рядом с Пенси, плечом к плечу, но не глядит в её сторону.       — Или к Амелии Лавкрафт... — Он останавливается. Палочка по-прежнему в руке, но опущена — не нужна, чтобы звучать убедительно. — То я превращу каждый сантиметр ваших тел в кровавое месиво. И заставлю вас жить достаточно долго, чтобы ощутить это в полной мере.       Уизли медленно, с каким-то отстранённым интересом, прослеживает взглядом за сигаретой в пальцах Гектора. Тот снова подносит её ко рту, с шумным всхлипом затягивается, смотря на него в упор.       — И это, — произносит Фред едва слышно, — последнее предупреждение.       Он замирает рядом с Пенси. Полметра между ними и Каэрфинианом будто превращаются в пропасть.       — Что это? — его губы растягиваются в уродливый оскал. — Ты угрожаешь мне посреди улицы? Ты...       Он не успевает договорить.        Гектор снова затягивается, глубоко и жадно. В тот же миг сигарета у него во рту вспыхивает, будто пропитанная керосином, а потом раздаётся гулкий, мясистый бум.       Взрыв отбрасывает его голову назад. Череп разлетается, как треснувшая тыква, размазывая липкие ошмётки и мозги по стеклянным дверям «Монарха». Кровь горячим дождём оседает на снег, на стены, на лицо Пенси.       Его спутница издаёт режущий, животный визг. Каблуки то и дело подворачиваются на скользком снегу, она чуть не падает, но, цепляясь руками за стены, срывается в сторону, пока её крик тонет в гуле машин на соседней улице.       Тишина. Только мягкий шорох падающего снега и вонючий дым, поднимающийся от раскуроченной сигареты, впаянной в окровавленные зубы.       Фред стоит неподвижно. Лицо остаётся бесстрастным, но внутри всё пылает, как после удара током. Ярость и отвращение к самому себе перемешаны в один удушливый ком.