Из костей своих я построю Вечный город

      Решиться выходит на удивление быстро, даже для самого себя.       Лишь секунда окончательного сомнения, сгинувшая в сиянии созвездий. Мидей смотрит на чашу: готовая сбежать за края вода колышется, искажая его черты в отвратительно поплывшее полотно, перекошенный орнамент. Тянется к самой кромке воды, сжимая губы, а за спиной просыпается шелест — неуловимый шёпот титанов, проникающий к самой поверхности сердца. Словно предостерегают, обезумевшие и омертвевшие, полое наследие: тебя ждёт та же участь.       Мидей закрывает глаза. Оставляет в Вихре сотворения так и не коронованного принца, обрубок династии, падшей и не удостоенной даже взора Десницы Тени. Их трупы станут алыми знамёнами Раздора, отрешённого от правления.       Первые мгновения не удивляют, знакомые с прошлого раза, слишком пусто очевидные. Несмотря на готовность, в теле натягивается тревога, отдавая раздражающим зудом в костях. Охема, тела, разъярённые крики и ненависть, свистящая меж чужих зубов и текущая слезами детей. Осколок Никодора не является снова, оставляя бесцельно слоняться в разрушенном городе, но откуда-то — нить отпущенного горя, бесславные, никогда не воспетые потери — Мидей знает, куда идти.       Именно там, у самой окраины, в чёрном течении плавятся воины, чьих имён нет в летописях, а души упокоены, исполнившие свой долг.       И даже так, пусть даже иллюзия, жалкая, давящая остриём на сердце — это всё равно они. Друзья, последовавшие за ним в ад — изуродованные изнутри титаном, мясные куклы в узнаваемых обёртках. Толпа агрессивных кремносцев обнимает их, скрывая. Не разобрать уже, люди или твари, порождённые течением, лишь сохранившие человеческие лица.       Он затухает в собственных загнивших страхах, слишком редко облекаемых в слова — давно отдающих на языке сладким затхлым привкусом.       Затухает, делая глубокий вдох, чтобы снова разгореться — сильнее, ярче, желая навсегда сжечь позор, лёгший на плечи былой славы Никадора, и гореть, пока Танатос не явится из забвения, срывая проклятие вечной жизни и уводя за собой с поля неисчерпаемой брани.       Первый удар по плечу — прощание с горечью, что годами следовала, спрятавшись в тенях всевечного дня Охемы — точно в то место, куда Певкеста впервые поцеловала погибель. Струны его псалтерия — невзрачное, мимолётное отправление в реку душ невидимым касанием, разрезающим кожу.       Размах чьим-то, на удивление, лёгким телом, схваченным не глядя, рассчитанное расширение пространства вокруг. Враги разлетались — ненужные камешки петтейи, принесённые лишь для красоты и устрашения, в сущности бывшие лишь надутой воздухом кожей.       Самое больное испытание кроется среди них, подбирается со спины, разворачивая силу, которой Мидей когда-то — янтарный свет костра на уставших, расслабленных лицах — липкий запах целебных настоек, оборванные края краденных писаний, ясные песнопения хрипловатым голосом — восхищался и учился среди оголелых пустошей и вьюг.       На смертном одре Гефестион сказал ты должен вернуть нас домой, разбитый сожалением губящих традиций, разрушающих Кремнос изнутри веками.       Один удар незыблемого сердца, один вздох на поражение — секунда пред остриём у шеи, и Мидей уворачивается, слыша свист пронзённого ветра совсем рядом с артерией.       Бросается прямо к нему, обозная первостепенной целью, потому что однажды мальчик, отвергнутый рекой душ, обернулся на него в незнании пути. В тот первый и последний раз неуверенности принадлежности к жизни Гефестион улыбнулся широко, нараспах стальной, вбитой в кости верности, какой Мидей не видел нигде, кроме кровавых стен Кремноса, и завещал ты станешь нашим Царём.       Ощущает слом чужих позвонков даже сквозь металл на пальцах, превращение в крошево безжалостным сжатием. Давит сильнее — в труху родные кости — и сильнее, пока голова тяжёлая не обвисает на кулаке, потеряв искажённую жизнь, иррационально чувствуя, как холодеет кровь, наполняясь страшным спокойствием.       Обязательно.       Я обязательно приведу вас домой. К руинам пыльного каструма, потерянной гордости — тишь оглушающая и рваная — рана величия — пустота над головой замест клинка.       Он так и не был коронован — но будет обожествлён, и эта мощь, дарованная Раздором, будет смеяться над простодушными устоями короны, клокоча в его крови.       Веяние вязкого, тянущего аромата — сбоку, Мидей машинально оборачивается, осознанно ступая в ловушку. Признайся уже, что ты метек, смеялся в прошлом, тёмном и тёплом, в тебе точно течёт наследие Загрея, пока Пертикас ехидно улыбался, продолжая мастерить мешочки с ядами. Он был быстр, быстрее любого из них, но всегда проигрывал в прямом столкновении.       Я не рождён для боя, говорил, только Горго принимала это — не-воин, рождённый в полисе войны. Иногда Мидей размышлял — слова, непроизнесённые и растворившиеся с рассветом: не будь Пертикас кремносцем, был бы он счастливее? Если бы Янус распорядилась иначе, приведя его душу, например, в Айдонию, морозную и восхваляющую жизнь, был бы он другим?       Краткое отсутствие дыхания — даже не проблема, так, необходимая мелочь, если вовремя устранить источник. Ищет взглядом одного из, потому что Леон и Пертикас всегда работали в паре, дураки под личинами взрослых, обожающие считать, кто сколько врагов обдурил. Цепляется за узнаваемую копну волос, уже тянется вниз, к удару по чужим коленям, но — замирает, выдыхая раскалённый воздух.       Мидей замирает, и ничего, ничего не происходит. Голова не повисает, обрубленная, на связках, грудь не пронзена, затапливая кровью лёгкие. Реальность застывает, отведя от него внимание.       Шум боя не прекращается, бой происходит не с ним — вдалеке, лишь отзвук битвы, и, думает он, что за хрень, а в груди начинает тлеть зловещее предчувствие, приближение обрыва решимости.       Мидей бежит — глубже, к очагу смятения — мимо трупов и ревущих отчаянием людей. Как только их взгляды устремляются на него — почившие знакомые и незнакомцы — алая, бесчестная кровь рыданием вырывается из их глаз, что проклятое благословение Фагусы.       Они кричат, им вторят обелиски, заставляя землю под ногами дрожать: ты убил нас.       Ты не принц.       Ты предатель.       Кремнос пал из-за тебя, Охема пала из-за тебя, ты, жалкое порождение Раздора, не сможешь никого спасти.       Своим путём ты опозорил мать, встав близ отца на помост трусости.       А потом они поднимаются — трупы, и тоже бегут. Тащатся. Ползут, оставляя за собой длинные красные полосы и внутренности. Не к нему, но за ним, будто зная место назначения.       Всё заканчивается на Мраморной ярмарке. Нежить замедляется, заворожённая, и направляется дальше, толпясь у швейной мастерской, как рой червей — без разума, без жизни, ведомые лишь извращённым влиянием нечеловеческого. Мидей продирается через них — не убивает — а можно ли убить уже мёртвого, — потому что они не пытаются напасть. Уже готовится рвануть в жар звенящего железа, на грани рывка, что-то замечая.       Сердце гулко ударяется о рёбра.       Пертикас, Леон, Птолемей, Певкест — не нужно открывать глаз, чтобы разобрать их присутствие. Неизменные движения, комбинации ударов, подсчёт шагов. Среди знакомых лиц — отвага и смертельная доброта, выученные наизусть сожаления, — появляется прореха. Среди их голосов — готовые стереться из памяти тона, но незабытые слова — проскакивает эхо человека, чей свет подобен свету Кефала.       Почему ты здесь проглатывает, отрицая, но понимая.       Верные соратники, некровная семья. Они Фаенона не ранят — призыв смерти, отточенное рассечение жизни, — а разрывают на куски, что бешеные отпрыски титана, созданные исключительно ради разрушения.       Прошлое встречается с настоящим — и будущим, Мидей уверен. Заземлённое, естественное знание: будущее — с Фаеноном. Он держит его в своих руках, хранит на кончике меча. У Фаенона глаза — ныне полные необузданной злости и лопнувших капилляров — не дар Чаши Изобилия, как любят говорить поэтичные охемцы. Он сын Аквилы — безбрежная синева неба, безмятежность мирного дня.       В скованном пророчеством Спасителе Мидей всегда, от первой встречи до прощания, видел только свободу.       Свободу Амфореуса или свою личную — разве важно?       В ожесточённой битве Оронис отходит, смыкая глаза. Минуты превращаются в дни, а дни — в месяцы и годы. Это истина войны, истина веры, вложенной в них по праву рождения: битва никогда не закончится. Всполохи пожаров померкнут, скелеты поглотит земля, история сотрёт опороченные отчаянием дни, а ты так и останешься здесь, в ярости, ненависти и горе. Дар Таланта — громкая победа, тихие погребения — не принесёт покоя.       Настоящая цель испытания, как оказывается, не преодолеть, уничтожив, свои страхи. Сила Раздора разрушительна, ставя на колени полисы и поколения.              Под покровом камней и чудовищ ещё можно различить пряди светло-голубых волос. Отблеск расколотого меча. Обожжённые по краям руки музыканта, его скрюченные в стороны пальцы; оторванные ноги бегуна, валяющиеся вдалеке друг от друга; груда мяса и костей под завалом колонн, некогда несущие за пазухой свитки. Любая жизнь, уходя, оставляет след. Любое решение, обводя дороги судьбы, имеет последствия.       Ты должен осознать цену своих сомнений. Чем придётся заплатить, если рука, несущая волю бога, однажды дрогнет.       Когда воцаряется тишина — могильная, пахнущая железом и скорбью — приходит конец. Никадор улыбается. Протягивает руку, выставляя ядро пламени.       — Подойди и прими его, дитя Раздора.       Между ними — сотни нагромождённых тел. Между человеческим и божественным — вечные прощания. Он проходит мимо, проходит по ним, когда-то дышащим и верящим в светлое завтра. За спиной растворяется, обращаясь в пыль, картина гибели мира, и больше нет ни крови, ни трупов, ни дрожащих стен. Только пыль, уносимая ветром.       Страхи не отпущены и не забыты. Пока ты дышишь, будь то человек или полубог, ты будешь бояться: такова участь живых.       — Ты смог посмотреть ужасу в лицо, принц, — впервые Мидей видит, ощущает на коже величие Никадора, восхваляемое предками тысячелетиями, давление ясного разума титана. Ядро пламени в руке кажется неподъёмным, но он не вздрагивает. Твёрдость движений и намерений, навеки окаменевшая стать. — Так стань же достойным моим продолжением. Стань Копьём Ярости и уничтожь чернь из-за предела мира.       Сразу после этого растекается тьма: по улицам, небесам, поглощая маленький, искусственный мир. Всё, что чувствует Мидей в темноте — вес ядра на ладони. Он слышит шёпот, раздающийся в голове. Язык титанов — гудение, зудение и шелест на подкорке — о предначертанной гибели.       Поэтому, прощаясь, он говорит человеку-небу, человеку-свободе:       «Целься в десятый грудной позвонок — это моё слабое место».       Говорит, думая о мире, в котором не будет вечной войны:       «Заходи в мою библиотеку в следующей жизни».       Если у нас действительно есть будущее — в этой жизни или иной, — то я хочу увидеть его с тобой.