Тень дьявола

После вчерашнего сыра-бора в отдел фиксирования, Марта решила остаться в квартире. Она знала, что все о ней забыли.

Где-то в Варьете

Зиночка,которая накануне общалась с Мартой Федоровной, вдруг застыла на месте, резко тронулась с пути, будто что-то вспомнила, и тут же навсегда забыла. Воланд с Мартой лежали на кровати, предавшись сладкому и страстному искушению. Но разве для супругов это искушение? Вечером того же дня Воланд решил познакомить Мастера со своей супругой. После обеда Мастер сидел в беседке, работая над романом. Он решил дописать главу после того, как Маргарита ушла. Неожиданно калитка отворилась, и появились два силуэта. Один был знакомым, а второй — неизвестным, более хрупким, но от него исходила энергетика, столь же мощная, как и от первого. — Здравствуй, дорогой мой друг, — раздался голос Воланда, пока они приближались. — Мы проходили мимо, и я решил познакомить тебя с моей душой, Мартой Федоровной. Уже сидя в беседке,он добавил, будто озвучивая главную причину визита: — Она очень хотела тебя увидеть. — Добрый вечер, — тихо но в тоже воемя властно произнесла девушка. — Добрый вечер, — ответил Мастер, всматриваясь в её черты. — Марта Федоровна, простите мою бестактность, но мы с вами случайно не встречались? Или, может быть, вы где-нибудь выступаете? — Что вы, — с лёгким ехидством покачала головой Марта. — Я нигде не выступаю. Я всего лишь работала замом директора финансирование а если проще замом директора фиксированние Варьете бухгалтером… точнее, временно подрабатывала. Мастер не сводил с гостьи пристального, аналитического взгляда. Её осанка, прямой спокойный взгляд и едва уловимая улыбка в уголках губ — всё в ней было иным. Она не была хрупкой и скромной. Она излучала леденящую душу уверенность, словно перед ним стояло не воплощение женственности, а самый что ни на есть Воланд, лишь облачённый в иную форму. — Бухгалтером? — переспросил Мастер, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес, смешанный с лёгкой настороженностью. — Признаться, я представлял себе бухгалтеров иначе. Вы более походите на артистку. Или на режиссёра, наблюдающего за спектаклем. Воланд, удобно развалившись в плетёном кресле, наблюдал за их диалогом с явным удовольствием. —О, мой дорогой друг, — произнёс он, — бухгалтерия — это тоже театр. Театр точных чисел, где каждая копейка играет свою роль. А Марта Федоровна — его безупречный режиссёр. Не так ли, душа моя? Марта не опустила взгляд. Напротив, её холодные, проницательные глаза будто бы сканировали Мастера, оценивая и взвешивая. —Вы не ошиблись, — её голос был ровным, мелодичным, но в нём не было ни капли тепла. — Сцена и жизнь — всего лишь системы, подчинённые своим законам. Одни управляются эмоциями, другие — цифрами. И то, и другое поддаётся контролю. А там, где есть контроль, нет места хаосу. В воздухе повисла напряжённая, почти звенящая тишина. Мастер чувствовал исходящую от женщины ту же могущественную, всепоглощающую энергию, что и от Воланда, только сконцентрированную, закалённую и лишённую его театрального пафоса. Это было не спутничество, это было равенство. Две стороны одной медали. Абсолютная воля в мужском и женском воплощении. — Ну, что ж, — Воланд мягко прервал паузу, — я лишь хотел, чтобы два мощных ума были знакомы. Мир рушится, и лишь холодный расчёт может дать шанс на спасение. Или на достойный конец. Не сомневаюсь, Марта Федоровна оценит математическую точность твоего романа, Мастер. В нём, как и в её бухгалтерских книгах, всё сходится к неизбежному финалу. Он поднялся. Марта поднялась синхронно с ним, их движения были отточены и идеально согласованы, будто они были частями одного механизма. — Мы не будем тебе мешать. Твори. Помни, что даже хаос подчиняется законам, — произнесла она, и её слова прозвучали как окончательный приговор. Они ушли. Калитка закрылась беззвучно. Мастер остался один в наступающих сумерках. Он попытался вернуться к тексту, но не мог. Перед ним стоял образ не скромной бухгалтерши, а холодной, уверенной в себе богини порядка, жены князя тьмы. И в этом образе была своя, пугающая и неотвратимая логика. Страх вернулся к Мастеру, но это был иной страх — не перед безумием, а перед совершенной, бездушной и безошибочной целесообразностью.