cold feet (hot heart)

Витрины супермаркета пестрят всеми видами йогуртов, когда Джисон подгоняет тележку к нужной и, проверив срок годности, кладет палетку из четырех баночек внутрь сеточного металла.  В списке, который был отправлен ему в мессенджере было все, что входило, по большей мере, и в его продуктовую корзину на неделю: хлеб, мясо, молочные продукты и сладости, немного сока и замороженные полуфабрикаты.  Джисон впервые работал волонтером в фонде, посвященном помощи инвалидам.  До этого он сотрудничал лишь с различными приютами, ездил радовать пушистиков и, на самом деле, даже рад, что теперь может помочь не только животным, но и людям.  Джисон привязался к волонтерским отрядам и благотворительным фондам еще в школьные годы. Активничал, составлял программы и рекламу фондам, но никогда не выступал на сцене сам.  Несмотря на активность, Хан до ужаса боялся публики.  Куда приятнее было помогать из тени — становиться лучом света в темноте для людей, не говоря своего имени и не моргая вспышками в новостях, делая всех вокруг чуточку счастливее как можно тише.  Пакеты давят на ладони, когда он поднимает их сразу после того, как расплатился. Чек кинул в один из двух пакетов, помня о том, что именно его нужно отдать человеку, которого встретит в квартире.  Джисон почти уверен, что в основном, такая помощь нужна пожилым людям — скорее всего, он шёл именно к какой-нибудь старушке в коляске или старику, но какая разница?  Какая разница, кому помогать, когда она нужна всем?  Сжимая петельки в руках, Джисон пытается сложить их в одну сторону, чтобы открыть карту и ввести дом, который ему нужен. Район, в котором Хан оказался, на удивление, ему не знаком.  Достаточно тихая, тусклая даже на вид, улица, которая манила спокойствием и словно врожденной меланхолией, которой Джисон заражался.  Второй этаж, седьмая квартира. Ему даже не пришлось звонить в домофон — девушка лет двадцати пяти заходила, придержав ему дверь и лучезарно улыбнувшись.  — Спасибо, — тихо пролепетал он, юркая внутрь.  В подъезде еще тише, чем на улице. Даже лифт, словно провинившийся ребенок, старался не шуметь и не пыхтеть, создавая впечатление, что дом вечно спит.  Идеальное место для кого-то, кто не может функционировать полноценно.  Второй этаж встречает его коричневыми стенами, светлыми дверями и звенящей тишиной, которая разрушается лишь шуршанием пакетов. Хан ловит себя на мысли, что за это хочется у кого-то попросить прощения.  Поскольку зашел он по случайности и доброте жильцов, приходится опустить груз на бетон и, задержав слабый кулак над дверью в квартиру номер семь, постучать.  Три коротких стука, как из-под воды, слышит и он, когда делает шаг назад. Берёт пакеты в чуть зудевшие от веса ладони и прислушивается.  За дверью квартиры тишина.  Секунды тянутся дольше часов.  На потолке чуть гудит лампа. Свет от нее напоминает детский ночник. Джисон позволяет себе чуть улыбнуться, когда вспоминает свой собственный — уверен, что все еще лежит в родительском доме, в уголке его детской.  На лестничной площадке чисто, так, словно здесь регулярно проводилась уборка — и нет, не то, чтобы это удивительно, но Хан привык к легкой паутинке по углам стен и грязь с улицы у двери, но по шершавому бетону и чистым стенам кажется, что наводят порядок в этом доме каждый день.  По его тревожным часам проходит целая, долгая минута, перед тем как ручка двери проворачивается, создавая щель между ним и владельцем квартиры, когда за ней проносится тихое: — Волонтёр?  — А, — Джисон даже теряется. Голос молодой, мужской, словно за дверью квартиры его ровесник. Он прочищает горло и сжимает ручки пакетов крепче. Шуршание расплывается по лестничной клетке. — Да.  Дверь без скрипа делает щель шире, открываясь полностью.  О.  Боже.  Парень, скрывающийся за дверью квартиры номер семь, сидел в инвалидной коляске и смотрел на него тусклым, как сгоревшая лампочка, взглядом. На его лице тень, и Джисон незаметно для себя начинает видеть во всем его виде не скрываемую грусть: в опушённых на подлокотники ладонях, на которых вены будто нарисованы синим перманентным маркером, настолько они выделялись; в тонкой лебединой шее и открытых воротом светлой футболки ключицах, совсем худых и белесых; в ярких носках с разноцветными котами, которые буквально единственное, что вызывает в образе незнакомца тепло, но на фоне всего такого унылого на его чертах это вгоняет Хана в жалость только больше.  Он смутно замечает, как парень напротив нажимает на левое колесо и тянет правое назад, чтобы отъехать в широкий коридор. Джисон неловко заходит в чужую квартиру и опускает пакеты, чтобы захлопнуть за собой дверь.  И замирает.  Ухаживать за животными — не то же, что и за людьми в колясках. Совершенно. Хан в нарастающей неловкости думает, стоит ли ему донести пакеты до кухни, разобрать их и сложить, или это в силах сделать парень сам, и ощущает искренние смущение, когда все-таки спрашивает: — Мне принести к вам на кухню?  — Можешь на ты, — Джисон едва ли слышит голос парня. Понурив голову, он отъезжает еще немного. — Просто отнеси на кухню. Только отдай чек.  С паузой кивая, Хан опускается к пакетам и шуршит, кажется, громче всех в этом тихом доме. Залезая сначала в один, а потом и во второй пакет, с облегчением находит на дне последнего. Было бы крайне неловко сообщать, что чека нет.  — Держи, — протягивая достаточно длинную бумажку, ему приходится сделать шаг от коврика, мгновенно оставляя влажный след от обуви. — Черт, извини.  Парень течет взглядом по его джинсам. Замирает на кроссовках, замаравших пол и успокаивает, впервые показывая теплоту голоса: — Ничего страшного.  Одновременно с этим чек пропадает из его рук. Джисон спешит снять провинившиеся кроссовки, подхватывая тяжелые пакеты так, словно они не оставили розовые следы на ладонях. Боковым зрением видит, как сдаёт назад коляска, скрываясь, как он думает, в спальне. На секунду он пугается, что сейчас придется искать кухню, но видит ее сразу, как поднимает голову.  Коридор, такой же широкий, открывает вид на стол, с одним одиноким стулом. Ветром проносясь по прямой, Хан выдыхает лишь в тот момент, когда пакеты опускаются на поверхность столика.  Джисон оборачивается, осматривая остальную мебель, аккуратно сложенную посуду на крае островка рядом с раковиной, низкий холодильник и микроволновую печь. Приятные, как румяные булочки, тона, вызывают какое-то щемящее сердце тепло, и он спешит покинуть такое по личному мягкое место, даже, если в голове всплыло желание остаться еще на секунду, две, три.  Но вид грязного, уже высохшего неприятным слоем на полу, отпечатка, заставляет Джисона почувствовать укол вины.  Вдруг у него нет робота-пылесоса или около того? Он ведь не просто волонтер, который приносит еду. Хан вполне мог бы помочь в том, в чём виноват сам...  Джисон заглядывает в коридор, где скрылся тихий парень, понимая, что тот еще не вернулся. Оборачивается на кухню и поджимает губы, в попытке вразумить себя, но сердце льнет, как привороженное.  Легко найдя небольшую тряпку, которая, скорее всего, для пыли, он семенит обратно, к месту, где грязный след и опускается на корточки, кидая предварительно влажную тряпочку на пол. В пару движений стирает улики его несообразительности и даже не замечает, как над ним раздается приглушенное: — Необязательно было...  Джисон вскидывает голову. И как он не услышал аккуратное туканье коляски? Поднимается, оглядывая парня с жгучей внутренности болью и шепчет так, словно горло сжали жилистые руки, а на языке песок: — Я не смог иначе.  Он возвращает тряпку туда, где взял, предварительно выжав и сполоснув под теплой водой. Только вновь встав у двери, замечает в ладони парня сложенные вдвое купюры. Забирает с мягким кивком и после секундной, самому неизвестной, паузы, запрыгивает в обувь и встревает взглядом в тусклые глаза, которые отчего-то стали чуть светлее.  Губы приоткрываются в не вышедших словах, а пальцы сжимают купюры, сунутые в карман. Не найдя ничего вернее, чем вежливая улыбка, Джисон щелкает дверной ручкой.  — Хорошего дня!  Вышагивая за порог чужой квартиры, он не отводит глаз от парня в коляске, не переставая думать о том, что терять контакт совершенно не хочется. Уже прикрывает дверь, когда слышит ответное: — И тебе.  ...  Джисон думает о Минхо всю долгую неделю.  Откуда он узнал его имя? Проще, чем могло показаться: через центр фонда и их мессенджер, который писал ему адрес человека и нужную ему помощь. На один аккуратный вопрос был легко получен короткий ответ: Ли Минхо.  Всю неделю он регулярно обходил одну-две квартиры. Совершенно разные люди, с разными травмами и просьбами.  Чаще всего: помощь в прогулке или покупке продуктов. Иногда легкая уборка и базовое сварить или пожарить. Ничего из того, что было бы для него трудным.  Нет, конечно, мыть челюсть одной старушки было весьма брезгливо, но ее руки вечно тряслись, как ходячая стиральная машинка, так что Джисон искренне рад тому, что бабушка в силах поместить челюсть в рот, иначе это тоже пришлось бы делать ему.  Но сколько бы квартир он не обошел, и сколько бы раз не видел мужчин и женщин в колясках, с протезами, ходунками, слуховыми аппаратами и другими заболеваниями, тех, кто пережил пересадку и множество операций, никто не въедался в его мозг так сильно, как первая помощь тому парню из седьмой квартиры.  Лишь в очередной раз собирая тележку продуктов, он подходит к молочным продуктам и замечает в списке точно такую же палетку из йогуртов, которые он брал тогда.  И Хан не верит в удачу, но считает, что, если бы верил, счел бы это именно за нее, потому что, проскользнув взглядом по адресу, видит тот самый дом. Тот самый второй этаж и седьмая тихая квартира.  Он честно не знает, почему хочет посетить эту квартиру снова: ради тишины, которая была присуща всему дому; ради ощущения первого волнения перед взаимодействием с людьми, которым ему помогать; или всё-таки ради тусклого взгляда Минхо, его тихого голоса и мутно мелькавшего тепла.  И ему также честно все равно, потому что он уже звонит в домофон.  В этот раз никакой девушки, которая бы с радостью открыла ему дверь, не было, и он стоит, ожидании положительного сигнала. Наверное, отнюдь не легко, в случае чего, садиться в коляску. Звон заканчивается, из-за чего Джисон набирает домофон снова, но в ответ вновь тишина.  Руки ноют, жалобно скрипя и желая освободиться из плена твердых ручек. С тяжелым вздохом Хан опускает пакеты и оглядывается. Мало ли, придет жилец?  Но вместо кого-нибудь, кто впустил бы его в подъезд, он в удивлении замечает коляску с сидящим в ней Минхо. У дома была дорожка и детская площадка, и Ли был у тротуара, чуть дальше песочницы, где сидели дети.  Джисон не находит ничего лучше, как взять пакеты и направится к нему.  И только по мере его приближения, сокращая расстояние между ними, Хан замечает всполох рыжей шерсти у согнутых на подставке коляски ног Минхо.  Кот ластится к парню, как к теплой батарее и мурчит так громко, что у Джисона отдаёт в сердце. Останавливаясь рядом, он обозначает свое присутствие мягким: — Привет, Минхо.  Парень вздрагивает. Почти боязливо оборачивается. Ему абсолютно точно стоило не заходить со спины. Узнавая его черты, он чуть удивленно спрашивает: — Откуда ты знаешь мое имя?  — А, — хихикает он, опуская взгляд. На самом деле, Ли сейчас, вероятно, совсем не до «хи-хи». — Прости, я поинтересовался у фонда. И... — Хан оглядывает мурчащего кота и с улыбкой добавляет: — ради справедливости, я Джисон.  Минхо едва ли заинтересовано смотрит на пакеты. Заглядывает в его глаза и ищет в них что-то так старательно, что ему становится плоховато. Опуская голову, в чужом голосе чувствуется скрытая радость, когда Минхо признаётся: — Я знаю.  — О?  —  Я тоже поинтересовался.  У Джисона чуть ли пакеты не вываливаются. Несильный ветер не спасает его покрасневших щек, когда он восклицает: — Ты заставил меня почувствовать себя неловко, когда сам поступил также! — Минхо, похоже, тоже смущен, когда прячет голову окончательно. Джисон улыбается до звезд, потому что знать, что внимание взаимно до одури приятно. Возвращая свое внимание к коту у чужих ног, он все же опускает пакеты на асфальтированную дорожку и присаживается, чтобы протянуть ладонь и начать разговаривать с громким животным: — малыш, ты голоден? — кот активно отзывается, ткнувшись влажным носом в его ладонь. — Милый, принести тебе корм? — лепечет он, совершенно забывая, что это слышит Минхо, и понимает лишь после негромкого: — Я писал в список.  — Точно, — Джисон приоткрывает пакеты. Кот, решивший ему помочь мгновенно оказывается лапами в шуршащем пакете. Хан чмокает губами, когда находит упаковку влажного корма в стиках и отодвигает рыжий комочек в сторону, пока когти не продырявили полиэтилен. Открывает и протягивает к мордочке кота, замечая, как рьяно тот поглощает все вытекшее из упаковки.  Кот умудряется мурчать и есть одновременно долгую минуту, и небольшой стик в руках кончается до жути быстро. Джисон вскидывает голову к сидящему Минхо и приоткрывает губы, замирая.  Ох, чёрт.  Выражение лица Минхо невозможно прочесть — но Хан видит искрящуюся за зрачками боль и грусть, которая отражается в чуть сжимающих пальцах на колесах, но добродушная улыбка на его губах просто разбивает Джисона на осколки.  Откладывая пустую упаковку корма, Хан тянется ко второй, последней, и протягивает ее Ли. Стеклянный взгляд выражает недопонимание, когда Джисон буквально вкладывает корм в его холодную ладонь и приподнимает кота, чтобы посадить прямо на колени Минхо.  Кот мгновенно жмет лапками его бедра, привставая и касаясь подушечками лап груди Минхо, который расплывается в самой нежной и доброй улыбке, которую Джисон когда-либо видел. Ли неторопливо протягивает руку и проводит по центру мордочки, параллельно открывая корм.  Наблюдая за тем, как склоняет голову Минхо, чтобы услышать и без того громкие возгласы, Хан засматривается. Так и стоит над ними, но чувствует себя отнюдь не чужим, а совершенно нужным рядом.  И это очень странно.  Но еще больше это приятно.  Хан и сам не замечает, как рвет уголки губ в улыбке, наблюдая за этим. Просто стоит, не в силах прервать этот момент. Не хочется. Урчание грохочет внутри, и заполняется теплом до тех пор, пока Минхо не обнимает кота бледными руками и касается своим носом его, как в последний раз, неохотно выпуская животное из объятий. Чуть похлопывая по его спинке, выпроваживает со своих колен. Рыжий комок вновь оказывается на дороге, довольно урчащий, но Джисон до сих пор смотрит на Ли.  И когда Минхо поднимает на него полный доброты взгляд, ему честно хочется плакать.  — Думаешь, он теперь сыт? — кот трётся об его ноги, когда он чуть улыбается. Это разбивает сердце Хана дважды. Внутри все острое на ощупь, жжёт и чешется, когда он продолжает смотреть на Минхо и улыбаться в ответ. — Джисон?  — Да, — сухим от волнения голосом отвечает он. Подхватывает пакеты с асфальта и прежде, чем скажет глупость, просит: — пошли к тебе, я оставлю пакеты...  ...  Это ненормально.  Джисон уже на следующий день хочет увидеть Минхо снова, но то количество продуктов, что он принес, очевидно, невозможно съесть даже киту, не то, что худому Ли, и он едва сдерживает себя от того, чтобы попросить у фонда номер телефона Минхо или просто, боже мой, прийти к нему без повода, но разумно понимает, что это поступок сумасшедшего человека.  А Джисон не сумасшедший.  По крайней мере никогда себя таковым не считал.  Если совсем до кучи — он только что вышел от очень грубой женщины, которая, просто, чёрт возьми, испортила ему настроение не в печаль, а в рвущиеся злые слезы. Во-первых, почти все, что было в ее чеке — алкоголь. Просто спиртное в оптовых размерах. Хлеб и сладости. Все.  Море купленных склянок (под удивленным взглядом кассира, потому что он последний, кто купил бы такое количество алкоголя в принципе) звенело и молило о пощаде, но ничего не вышло, потому что одна бутылка немного, заметьте, немного поцарапала дно пакета.  Джисон без задней мысли донес пакеты до квартиры, и даже без происшествий поставил на стол.  Но эта женщина, будь она проклята, зацепилась своим отросшим маникюром за эту самую дырку, которая, напоминаю, на дне, а не сверху, и уронила одну бутылку на произвол плитке.  Конечно, она разбилась.  Конечно, он едва ли не закрывал уши от ее криков.  Конечно, все это произошло до того, как ему отдали деньги.  «Уж не думал, что в минус уйду, — думает Джисон, выходя из магазина с новой, разбитой ранее бутылкой виски. — Разбила она, а платить за новую из своего кошелька». Это он еще не знал, что убирать осколки и оттирать алкоголь тоже ему.  Короче, после натянутого вежливого: «Хорошего дня!» он хотел присесть в уголок и похныкать.  Джисон ненавидит ссоры. Всегда избегал злых, грубых людей и в волонтёрство пошел, по большей части, ради общения с такими же, как он, и помощи тем, кто нуждался.  Он не из тех, кто будет бить кулаками грудь и верещать о правде — но и просто съедать это и запивать слезами тоже.  Именно поэтому он еще по дороге домой пишет в поддержку фонда об опыте с этой женщиной и вскользь упоминает ее отличный слух, потому что объяснить то, как она услышала тихий мат из его уст, он не мог ни единым способом, учитывая, что в анкете указано: «девяносто процентов поражения». Без зла.  Просто помощь должны получать нуждающиеся. Минхо, например.  О боже. Нет, он имел ввиду, что...  Да ладно.  Пошли на хер.  Джисон почти заходит в собственный подъезд, но вовремя замечает сообщение от фонда, с просьбой взять заказ из аптеки.  Он откликается мгновенно.  Когда речь идет о помощи людям с проблемами со здоровьем, просьбы сходить за лекарствами воспринимаются, как скорая помощь. И даже если на самом деле человек просто-напросто заболел, самое важное для всех волонтеров, включая Хана: помочь.  Он несется в ближайшую аптеку, запоздало проверяя, что ему вообще нужно. — Извините, — выдыхает он фармацевту, когда достает телефон. Благо, аптека пустая. Ищет нужное сообщение и диктует пять препаратов, каждый из которых кажется знакомым. Обезболивающее, жаропонижающее, сироп, леденцы и гематоген. Джисон мимолетом думает, что, возможно, заболел ребенок, потому что, ну, гематоген бывал в желудке последний раз в классе первом. Фармацевт обслуживает его, благо, крайне быстро. — Спасибо!  Дыхание становится размеренным, когда он осознает, что у человека, попросившего помощь, не более, чем простуда. Легкие чуть отпускает. Можно в обычном темпе дойти до нужного дома. Джисон встает у перекрестка, как вкопанный, когда поднимает взор на адрес и видит уже поселившийся в голове набор букв и цифр.  Адрес Минхо.  О, боже.  Ох, блять.  В груди стучит тревога, которая разрастается, заполняет только отпустившие легкие и ползет к кадыку, желая выйти горечью на языке. Джисон едва распознает зеленый свет на пешеходе, потому что глаза заполнило сплошным красным.  Как на зло, он был чертовски далеко — придётся ехать на общественном транспорте. В маршрутке душно, а ему, почти потерявшему способность размеренно дышать, это буквально смертельно.  Хан даже не знает, почему так реагирует — Минхо не умирает. С Ли, фактически, все в порядке и ему, на самом деле, не стоило привязываться к нему. Совершенно не стоило.  Но когда он звонит в домофон и ему открывают дверь только с третьей попытки, он почти ругается.  На второй этаж Джисон поднимается большими шагами — да такими, что мышцы во внутренней стороне бедра тянет при последнем рывке к двери. Она уже приоткрыта. Хан сам тянет ручку на себя и встречается взглядом с Минхо.  И едва сдерживает скулёж.  Минхо бледный. Он и без того имел белоснежную, до болезненного вида, кожу, но сейчас она выглядела совершенно нездоровой. Лишь красноватый кончик носа вносил краски в его портрет, но Джисон видит в этом лишь еще большую проблему.  Веки Ли узковаты и усталы, покрыты туманом и той самой тусклостью, словно внутри зрачков лишь непроглядная пустота, звенящая в ушах. Темные ресницы дрожат, когда Минхо смотрит на него и совсем тихо откатывается назад, пропуская внутрь.  Но Джисон стоит на месте. Вены на руках кричат синевой. Хан ловит себя на мысли, что они абсолютно точно нарисованы. Слишком яркие. Оглядывает худые ноги, лежащие в коляске нечувствительным грузом. Выдыхает скопившийся воздух в легких и только потом заходит в квартиру номер семь, помеченную в сердце красным маркером.  Пакетик из аптеки шуршит. Минхо протягивает к Хану ладонь, а точнее, к пакету в его руках, чтобы забрать, и выглядит удивлённым, когда он сбрасывает с себя обувь.  — Я мог донести сам, — тихо-тихо шепчет он, не столько из-за привычки, сколько из-за хрипоты. Джисон только сейчас замечает покрасневшие капилляры, когда врезается в него взором и, сжав пакет в несуразную оригами, отвечает: — Ты ошибаешься, если думаешь, что я просто отдам тебе лекарства и уйду.  Он слышит, как коляска едет следом, когда собственный маршрут течёт к кухне. По-хозяйски взяв в руки чайник, Джисон включает его и спрашивает Минхо, остановившегося в проёме: — У тебя есть травяной чай?  — Да, — тихий стук колес приближается. Ли уже тянет руку к ящику на уровне глаз, но Хан делает это первым. Мимолетно задевая чужую ладонь, пускает по ней ток, который теплит кровь. — Я не настолько...  — Заткнись, блин, — вырывается из Джисона, но так мягко, что никто из них не видит в этом грубости. — Ты себя видел? Пожалуйста, просто подожди, пока я позабочусь о тебе.  Он оборачивается, чтобы взглянуть на Минхо и сразу же жалеет. Вновь видит ту же болезненную маску на чужом лице, но с нотой теплой искры камина, когда Ли, лишь мягко, понуро кивнув, нажимает на левое колесо и крутит правое, разворачиваясь, и, толкая каждое колесо с периодом, скрывается из кухни.  Джисон надеется, что Минхо не против того, что он хозяйничает на его кухне, потому что он это делает: изучает скромную не на вид, а на количество, посуду; отключает чайник и открывает холодильник, и без того зная, что там лежит; кладет на узорную цветами тарелку пирожное и запоздало оборачивается на кинутые лекарства. Чайник горячий, но...  — Эй, — он идет по коридору, к входной двери. Ступает дальше, замечая Минхо, в спальне, смотрящего в окно, до сих пор в коляске. — У тебя температура? Ты мерил?  — Да, — тихо отвечает Минхо. — Небольшая.  Джисон быстрым шагом возвращается обратно. Разбавляет порошок горячей водой из-под чайника и холодной из-под крана, помешивая. Несет кружку в спальню, чувствуя поднимающийся запах апельсинового лекарства.  Он подходит к Минхо, протягивая кружку. Тот принимает с благодарным кивком.  Джисон прикладывает ладонь к чужому лбу одновременно с тем, как Ли притрагивается губами к кружке. Горячий.  — Должно подействовать через пятнадцать минут, — вспоминая только что прочитанную инструкцию, говорит он, с неохотой отнимая ладонь. — Хочешь чай сейчас или потом?  Допивая лекарство, Ли пожимает плечами. Отъезжает назад.  — От тебя когда угодно.  Джисон давится воздухом. Такие спокойные слова, но с такой нотой тепла и доверия, что становится неловко. Разве он заслужил? Они ведь... Они ведь совсем недавно...  Ему нужно заткнуться.  — Жди тут, — лепечет Хан, сверкая носками, пока идет наливать чай. Возвращается, когда Минхо медленно съезжает с кресла на кровать. — О.  Его руки заняты подносом, вокруг которого клубится пар и запах крема, когда Ли почти испуганно поднимает на него взгляд. В тусклом взгляде проскальзывает какой-то страх, но будто заставив себя продолжить, руками упирается в матрас, отталкиваясь, и тянется к ногам, все еще лежавшим на плоскости коляски.  Ему что, стыдно?  Минхо обхватывает ногу ладонями и так, словно она ему не принадлежит, опускает на пол. Повторяет все с другой, вновь приподнимая себя, чтобы сесть глубже еще и еще, пока не прижимается спиной к стене, принимая полулежащее положение.  Джисон в смятении подходит и медленно опускает поднос на чужие ноги. Даже сквозь домашние штаны ощущает холод от ткани, когда он едва заметно касается ее.  Ноги Минхо просто ледяные.  Джисон садится рядом. Боится складывать колени с друг другом, поэтому просто подгибает к себе.  — Спасибо, — так тепло, что у Джисона щеки горят. — Правда, — еще немного, и у него воспламенится сердце. Хан хочет сказать что-то успокаивающее, но выходит лишь улыбка. Минхо отпивает чай. Джисону кажется, что от этого под кожей у него сразу появляется румянец. — Ты самый заботливый волонтёр, которого я встречал.  Ало, скорая? Заберите Хан Джисона, у него дыра в груди и обуглено сердце.  Тишина передает все без слов — Хан улыбается до темноты по углам, до сведения щек и до скребущей горло боли. Минхо откусывает десерт и спокойно пьёт, ест и выглядит с каждым укусом все довольнее и живее, что радует его, как никогда прежде.  Джисон запоздало понимает, что чай и пирожное — не то, что утолит аппетит, когда температура Минхо спадёт. Он забирает поднос из рук Ли, когда понимает это.  — Ты ведь не готовил себе, — вставая с постели, Хан продолжает: — я могу сварить что-нибудь...  Джисон смотрит на Минхо и почти сразу прикрывает веки, но только для того, чтобы скрыть улыбку, которая предательски лезет на лицо.  Веки Минхо слипаются, и сам он, как мороженое под летним солнцем, скатывается все больше в лежащее положение. Ему, кажется, уже совершенно неважно, что будет дальше, потому что первая и последняя потребность, которую требует организм — поспать.  Хан замолкает, тихонько унося себя из комнаты. Возвращается только для того, чтобы найти одеяло и накрыть мирно спящего Минхо, сдержав порыв дотронутся до кожи.  Он точно сумасшедший.  Джисон мог бы уйти — и ему правда стоило. Его обязанности, как волонтера, перевыполнены и перевалены через край. Но...  Он остаётся, но уже как Хан Джисон. Не как волонтёр.  Чистит овощи, ставит воду и занят тем, чтобы приготовить легкий суп, от которого не должно стать плохо. Немного картофеля, моркови и бульон от куриной грудки. По его мнению, лучшее, что можно съесть при болезни.  Когда кастрюлька, совсем крошечная, готова, он мешкается, но всё же идет в спальню. Шагает как можно тише, опасаясь, что разбудит Минхо. Заходит в комнату и присаживается на край постели, прищурившись. Ресницы Ли дрожат.  Неужели снова температура?  Ладонь тянется ко лбу Минхо и касается тыльной стороной. Теплый. Прежде, чем рука отталкивается от кожи, запястье слабо обхватывают чужие пальцы.  Джисон замирает, с непонятным самому чувством наблюдая, как удерживает его запястье Минхо. Говорит тихо-тихо: — Как себя чувствуешь?  Ли мычит. Приоткрывает веки и совершенно очаровательно растягивает губы в полуулыбке, от которой у Хана ток по телу бежит. Ему ведь улыбается.  — Куда лучше.  — Я рад, — еще тише.  — Ты что-то готовил? — видимо, почуяв запах с кухни, Минхо мучительно медленно оглаживает его руку, убирая. Шмыгает носом и трет глаза, добавляя: — вкусно пахнет.  — Суп, — Джисон загипнотизировано смотрит на место, где коснулся Ли и аккуратно убирает ладонь от его лба полноценно, ощущая навязчивую мысль этого не делать. — Будешь?  — Конечно.  ...  Он проводит в квартире номер семь весь день.  Это, на самом деле, почти убивает его, потому что Минхо оказывается до замирания сердца прилипчив, когда болен. И нет, он не коснулся его ни разу с тех пор, как проснулся, мимолетно удерживая запястье. Ли просил быть рядом, пока лежал на постели. Просил посидеть с ним на кухне, пока он дегустировал суп (который назвал «лучшим на своей памяти», от чего Джисон едва ли не закрыл уши руками), просил вместе с ним посмотреть какую-то очень старую серию «Ну, погоди!». Просил просто быть.  И Джисон был.  И был готов даже больше.  За окном уже темно, когда Хан понимает, что пора уходить. Собственные глаза уже слипаются, желая перезагрузиться и включиться снова, с новыми силами и средствами.  Но ему так чертовски не хочется.  Даже обувь натягивает неохотно: словно она ему мала. Долго развязывает шнурки, расправляет язычок, который никогда не трогал, кажется, с момента покупки. Берет в руки две ленты так, будто руки онемели от холода, просто невероятно долго завязывая бант на два узла, как он никогда не делал.  Минхо наблюдает за его мучениями с поникшей радостью. Когда он выпрямляется, наконец закончив с обувью, спрашивает: — Так сильно не хочешь уходить?  От прямолинейности Минхо внутри все стынет. Джисон не оправдывается, отвечая честно: — Да. ...  В тот день его никто не останавливает. Обменявшись обещанием встретиться снова, Джисон покидает квартиру Минхо с каким-то давно забытым чувством, что уходить вовсе не стоило. Чувством, словно его место там, рядом с Ли и никак иначе.  Он сходит с ума, да?  Помимо того, ему везет (или не очень, он еще не понял) встретить на лестничной клетке ту самую девушку, открывшую ему дверь в первый день его волонтёрства в помощи инвалидам.  Хан узнает ее только по улыбке: солнечной, яркой до такой степени, что ему глаза режет. Ярче солнца.  Девушку, как оказалось, звали Ру. Джисон вообще не был готов контактировать с кем-либо в этот день, но собственная вежливость и лучезарность человека перед собой победили. Совсем невзначай разговорились: о доме, о дне, о погоде.  Только дома Джисон с липкостью в горле вспоминает, как небрежно прозвучал один ее вопрос: «А к кому ты ходишь?» Ну, во-первых, ему почему-то запоздало пришло в голову, что вот так, в подъезде, парень и девушка не знакомятся. Не бывает такого начала дружбы.  А во-вторых, после его уставшего ответа, уже под конец их небольшого разговора, совсем выбивающееся из улыбчатого образа Ру: «Тот инвалид?» И нет, в том, чтобы называть человека, потерявшего контроль над ногами, инвалидом, нет ничего такого.  Это факт, а не оскорбление.  Но та сомнительно-пренебрежительная манера, проскользнувшая на секунду в ее голосе...  Хан жалеет, что не осадил ее в тот момент. Даже, если она права в словах. Даже, если Минхо ему никто.  Даже, если он обманывал себя, что Минхо просто приятный и милый. Может, совсем немного очаровательный. Или совсем.  Закончим.  Дело в другом — Ру каким-то подпольным способом смогла выцепить его номер, и теперь, каждый божий час, спрашивала, чем он занят.  И, честное слово, если первый день он проявлял вежливость и даже искреннюю заинтересованность, спустя несколько суток пальцы пляшут над клавиатурой, больше всего желая ответить на это тупое «чем занят» лаконичным «тем, как заблокировать твой номер». Он правда в шаге от этого.  Спустя неделю он так и не навещает Минхо. Видимо, его список взял кто-то раньше. Джисон кусает локти до костей, когда понимает — впереди еще одна одинокая неделя.  Но чертовы семь дней его жизни просто, ехидно хихикая, решают вывести извилины мозга через уши, а кровь через глазницы, потому что то, что происходит в каждом из дней нельзя назвать ничем иным, как блядством.  В понедельник его окатывает грязной, мутной водой из лужи, машина. Такой волной, что у него едва ли с носа не капает. Водитель, кажется, лишь посмеялся над тем, как он застыл, приоткрыв губы.  Джисону вот вообще не смешно.  Во вторник ему очень «везёт». Просто, ну, ненормально фартит: все валится из рук, вплоть до телефона и пакета продуктов для старушки. Ему чертовски стыдно, поэтому он честно покупает хурму, новую, не помятую асфальтом, молча и без упоминания, что первый купленный килограмм превратился в пюре.  В среду он заболевает. Открывает глаза и сразу же желает их выколоть, потому что под веками запал песок, а в горле ком, который он выхаркивает, как кот шерсть, весь день, сколько бы чая в себя не заливал.   В четверг он, шмыгающий и краснющий, идет на прием. Сдает анализы, накручивая себя канатом сверху донизу, потому что терапевт слишком навязчиво намекает ему, что у него проблема не с кашлем и насморком, а с анализами.  Именно поэтому Джисон заходит в аптеку даже, когда результаты еще не готовы. Набирает все комплексы витаминов, просто надеясь, что взял хотя бы часть нужных.  И гематоген.  В пятницу приходят результаты, по которым Хан узнает, что, похоже, пойдет в аптеку вновь, потому что у него ниже нормы несколько показателей. Не так плохо, как говорил Интернет.  Было бы забавно.  В субботу ему, аллилуйя, лучше. Из-за витаминов или влитых сиропов он не знает, но выходя на улицу он честно чувствует себя живым. Неделя начинает налаживаться, неужели.  В воскресенье он твердо решает, что придет к Минхо просто так. Просто, потому что захотел.  Искренне.  По пути к нему заходит в магазин и берет коробочку конфет — помнит, как Ли лепетал что-то про них, пока они смотрели «Ну, погоди!». Счастливый, идет с ними в руках, больше всего на свете желая увидеть Минхо.  Он скучал. Сильно.  В груди полыхает предвкушение, и он сам, наверное, как заведённый, но в кармане вибрирует телефон. Джисону даже не надо проверять, чтобы точно понять — это Ру.  За эту отвратительную неделю Ру перешла все возможные границы: звонит без повода, присылает голосовые сообщения, где рассказывает о дне в таких подробностях, что Джисон не дослушал до конца ни единого, приглашает его на прогулку так, что он расценивает ее как свидание и называет «милым». Его аж передергивает.  Он игнорирует телефон, потому что ему кристально все равно на Ру. Она безусловно солнечная на вид, но, пролетающее пренебрежение в голосе и оттенок выбранных слов отталкивает сильнее огня.  Вспоминая последнюю встречу с Минхо, он непроизвольно улыбается. Катает кровь по телу с напором и раскатывает.  Он продолжил бы думать о Минхо до самого подъезда, но охает, забывая обо всем, когда сзади чье-то тело наваливается, впиваясь в плечи и озорно хохоча.  Ру.  — Джисон! — он выворачивается, но девушка виснет на его шее, как обезьянка. — А ты куда?  К тебе бежал.  Хан вновь пытается отойти, но чувствует чужое дыхание на шее. Сдержано просит, игнорируя брезгливость: — Отпусти меня, — Ру словно не слышит. Стискивает его еще сильнее, звеня смехом в ухо. — Прекрати.  Джисон не хочет применять силу. Он не из тех, кто станет толкать девушку. Благо, Ру чуть отстраняется, обходя его, но все еще держа аккуратные ладони на его плечах. Только сейчас замечает коробку конфет в его руках.  — Ого, — Джисон стискивает зубы. — Ты что, идешь на свидание?  — Нет, — вдох. — Приятно было увидеться, но...  — Я люблю такие.  Поздравляю.  Джисон оглядывается вокруг, желая свинтить как можно быстрее. По коже бегут неприятные мурашки, когда он думает о Ру как о девушке.  Нет. Нет-нет-нет.  Хан неловко, натянуто улыбается, сминая ее слова в клубок и вырывая из памяти. Делает шаг в сторону, но чувствует, как Ру подходит ближе, упираясь ладонями в его грудь.  — Куда ты так спешишь, — говоря все кокетливее, Ру улыбается. Ярко. Наверное, его лицо, полное желания оттолкнуть, расценивается ею как смущение.  — Ру, — шаг назад. Вслед за ним чужой. Он говорит твёрже: — прошу, отойди. Мне неприятно.  У Ру, похоже, какой-то фильтр в ушах. Словно он выразил согласие, девушка тянется к нему и пока он не вылетел из ее объятий, впивается в его губы.  Это мерзко. Он чувствует губы Ру лишь секунду, пока не отталкивает ее. Дышит часто, пытаясь не ударить коробкой по губам.  — Какого хрена?  — Милый...  Джисон отводит взгляд к подъезду, от которого остался буквально шаг. Желает просто уйти, но видит, как на него смотрят.  Блять.  Нет.  Минхо смотрел на него, сжимая ручки у колес. На его коленях пара стиков с кормом. Взгляд блестит, но каким-то своим пониманием того, что он увидел. Цепляется за коробку конфет. Довольную Ру. За его испуганный взгляд.  И, под звук его разбитых внутренностей, улыбается.  Ру оборачивается, замечая, как он завис. Хохочет, пытаясь снова поцеловать его, взяв за руку, но Джисон выдавливает достаточно грубо, чтобы она отшатнулась: — Твой грязный рот никогда не должен был оказаться на моем таким образом. Я дал тебе понять, что ты мне не симпатична. Будь добра, отвали и не делай вид, что у нас что-то есть, — сжимая губы, он очевидно насмешливо шипит: — милая.  Джисон широким шагом обходит обескураженную Ру и с ужасом замечает, что Минхо нет там, где он его увидел. Резковато поворачивая голову из стороны в сторону, он находит коляску там, за детской площадкой.  Дыхание сбивается, становится загнанным, когда он думает о том, что Минхо увидел и как понял.  От осознания, что после этого на его губах появилась улыбка, заставляет колени размякнуть, как хлеб в молоке и подкосится, как опушенная в это месиво палочка.  Минхо тихо зовет кота, трущегося об его обувь, чтобы тот взобрался на его колени. Приговаривает совсем тихо.  Джисон сминает коробку конфет в ладони так, что она едва ли не трещит.  — Минхо...  Ли оборачивается. Хан непроизвольно хочет выпустить свист из сжатой челюсти, когда, не в силах подойти ближе, просит: — Мы можем поговорить?  — Конечно, — Минхо улыбается. Джисон не может смотреть на нее, когда знает, что он видел. — Вы хорошо выглядите вместе.  — Мы не вместе! — так громко, что он кашляет. Срывается с места, падая к Минхо, на колени. — Я к тебе шёл! Она просто, — тон все спадал, — вцепилась в меня.  — Эй, — Минхо чуть хмурится. Заглядывает внутрь, выворачивая наизнанку. — Почему ты оправдываешься?  Джисон ощущает себя так, словно его только что оттолкнули. Кинули в пропасть, оставив наедине с этой липкой обидой и пропавшей совестью. Руки тянутся к ладоням Минхо, но он отдергивает их на полпути.  — Потому что мне важно, чтобы ты знал, что у меня с ней ничего нет, — Джисон не отводит взгляд от лица Ли, даже когда чувствует кота в ногах. — Что у меня никого нет.  Минхо медленно отводит взгляд ниже, к рыжему комочку шерсти и вновь зовет. Джисон поднимает кота и садит на чужие колени сам. Смотрит, как Ли тянет к бродячему животному руки и ласкает, открывая корм.  Будто ему все равно.  — Минхо? — не реагирует, — Ты веришь?  Мычание заполняет тишину, но Хан оглушен жутким ритмом сердца, разрывающегося в груди, когда Минхо, не поднимая взора, отвечает: — Даже если так, — вздох, — это неважно.  Джисон пытается заглянуть в скрытое котом лицо Минхо, но он словно прячется от него. Обнимает рыжий комок так, что на его месте хочется оказаться самому. Хан приподнимается, ближе к Ли, и только тогда понимает.  — Ты что, дрожишь? — чужие плечи поддергиваются. Кот с громким мяуканьем выпрыгивает из рук Минхо, открывая вид на его бледное лицо, накрытое маской боли. — Минхо?  — Тебя не было почти две недели, — цепляясь за собственные рукава, он поворачивается лицом. Джисон сглатывает ком. — Я скучал.  Хан тянет руку, останавливаясь в крошечном расстоянии от ладони Минхо. Чувствует жжение у носа, когда шепчет: — Я тоже, — Минхо берет его за руку, — безумно.  Удерживая ладонь Ли, как трос, он приподнимает коробочку конфет.  — Я взял их для тебя, — неловкий смешок, — возьмешь?  Минхо с искрой в обычно тусклых глазах смотрит совершенно не на конфеты. Во внутрь глядит.  И ласково улыбается.  — Возьму.  ... — Останешься у меня? — О? — Джисон ставит две кружки с чаем на стол. Глядит на Минхо и замечает, как нервно он перебирает собственные пальцы. — Ты правда хотел бы? Джисон появляется в квартире Минхо уже пятый раз с тех пор, как перенервничал и чуть не взорвался из-за глупой Ру. Их отношения становятся ближе и теплее каждую встречу, что волнует сердце все больше. Минхо пару раз моргает. Чуть опускает уголки губ. — Я бы не предлагал. Джисон начинает видеть забаву в том, чтобы подразнить Ли, когда задумчиво уводит взгляд. Краем глаза видит, как пальцы на коленях сжались. — Ты не обязан. Хан с позором улыбается. Понимает, что проиграл в собственной игре, когда сам протягивает кружку Минхо и успокаивающе обещает: — Останусь. К ночи он и сам не замечает, как укладывается на постель Минхо и запускает пальцы в волосы, откидывая еще влажные после душа пряди. Ли пропал в ванной уже как пол часа назад. Джисону ничего не остается, как смиренно ждать. Разглядывать каждую деталь квартиры, которая становится все роднее каждую неделю и думать лишь о том, что сегодня он неимоверно счастлив. И теперь думать об этом кажется совершенно нормальным. Он не сумасшедший. Ему просто нравился Минхо. Да, так просто. Хан понял это в тот же день, когда его поцеловала Ру. У них с Ли ничего не было, но внутри жило полное ощущение, что установка в сердце сломалась, а его верность разбилась об улыбку Минхо, увидевшего это. Джисон искал ответ на то, что спросил тогда Ли: «Почему ты оправдываешься?» И понял: он был уверен, что изменил ему. Сломал, без возможности починить и склеить и без того хрупкого Минхо и сжать, как вакуум. Разрушил то, что успел построить. Он честно не знал, взаимно ли это. Не знал, каким видит его Минхо и, на самом деле, боялся, что является для него человеком, который помог и который относится с теплом, не имеющим имени, лишь табличку на весь лоб: «волонтер». Последние их встречи происходили не из-за инициативы фонда, а его личной, и Минхо, вроде как, не против, и даже предложил остаться сегодня. Значило ли это, что пора сделать шаг? Минхо въезжает в проём под тихое туканье колес. Джисон перебрасывает ноги на пол, чтобы освободить ему место, но он почему-то останавливается у постели и смотрит на нее, поджимая губы. Волосы влажные, от движения коляски отходит дуновение чего-то свежего и легкого, а кожа чуть румяная, когда Минхо приоткрывает губы, чтобы тихонечко спросить: — Я могу попросить тебя? Джисон выпрямляется, будто готовый выйти на службу. Ломает брови, надумывая сто дел разом. — Конечно, — звучит обеспокоено, что, кажется, наводит на Ли еще больше неловкости. — Постельное белье пора менять, — взгляд течет по еще не расправленной кровати. — Обычно я просил тех, кто приходил, но... Без лишних слов Джисон встаёт. Берет подушку в руки и снимает с нее ткань, так, словно был роботом. — Неси. Пока Минхо отъезжает за новым бельем, он успевает сбросить старое. Он помогал старушкам менять его уже многочисленное количество раз, поэтому все происходит так быстро, что он и сам не замечает, как заправляет приятную ткань за уголки постели дольше нужного. Он надеется, что предложение остаться на ночь не предлог для того, чтобы попросить об услуге, как волонтёра. Чтобы не так стыдно было. Чёрт. Нет, Минхо не такой. Он не станет так поступать. — Джисон? Вскидывая голову, Хан находит себя согнутым над кроватью, с ненормальной внимательностью поправляя ткань. Задумался. Он чуть удивленно мычит и выпрямляется, чтобы посмотреть на Минхо и сесть на край. Молча наблюдает, как Ли переносит себя на постель и управляет собственными ногами, как марионеткой. Минхо заключает, только когда спина находит опору у стены: — Что-то не так. — Что? — Тебе некомфортно. — Минхо складывает ладони в замок на животе. Смотрит так, как умел: внутрь, выворачивая его наизнанку. — Можешь устроится в гостиной. Джисон поражено мотает головой. Двигается к стене, к Минхо. Их плечи соприкасаются. — Все в порядке, — врет. — Джисон. — Минхо. Тяжелый выдох заполняет спальню. Ли устремляет взгляд в пол и сжимает руки, как всегда делал, когда нервничал. — Если ты будешь скрывать от меня причину своего беспокойства, — голос Минхо тихий, но отдает в ушах громким эхом и стуком гласных, — то ничего не поменяется. Я не буду тебя заставлять. Просто подумай, верно ли ты поступаешь, утаивая то, что связано со мной. Джисон откидывает голову назад, упираясь в стену и прилипая к ней, как жвачка. Приоткрывает губы, толкая язык за щеку. Хмыкает. — С чего ты взял, что дело в тебе? — Ты ведешь себя странно с того момента, как согласился остаться, — легко объясняет он. — Очевидно, что-то произошло здесь. — Это не так. Минхо поворачивает к нему голову. Джисон повторяет за ним, жалея, что они так близко. — Лучше бы ты молчал, чем врал. Хан чувствует укол вины, когда видит в зрачках Минхо тихую обиду. Темноту, которая захватывала мысли и уводила далеко-далеко, за пределы обычного разговора. Нет. Ему нужно успокоиться. Джисон на подсознании знает, что совершает ошибку, когда резковато встает, сползая с конца кровати. Ноги держат слабее обычного, когда он широким шагом доходит до входной двери и, даже не подумав о том, что в легкой одежде и еще влажными волосами, покидает квартиру, хлопнув дверью. Твою мать. На улице слишком прохладно для футболки и штанов. Отрезвляюще холодно. Он не отходит от подъезда ни на шаг, просто встав около двери. Джисон не собирался никуда уходить. Ему просто нужно было прийти в себя. Да, именно так. Но чем больше ветер трепал волосы, а холодок пробирался под кожу, он понимал, что, вероятно, сделал самый глупый поступок за всю свою жизнь. С какими мыслями он оставил там, одиноко сидеть, Минхо? Что тот подумал, когда он просто молча уходит из его квартиры после того, как согласился остаться? Когда он дважды соврал, не моргнув и глазом. — Твою ма-а-ать, — вслух свистит из горла. Рывком залетая в подъезд с помощью дубликата ключа, который дал ему Минхо еще на прошлой неделе, Хан думает лишь о том, какой он все-таки придурок. Сердце стучит от той скорости, на которой тело поднимает себя на этаж. Перед дверью Джисон заставляет себя остановится и выдохнуть. Как можно спокойнее. Ладонь совсем тихо опускается на ручку и прокручивает. Он, как вор, заходит в квартиру. Благо, дверь послушано не скрипит и не грохочет. Он и сам едва ли слышит собственные шаги, когда почти крадется в спальню. В висках все тянет, пульсирует и вместе с этим успокаивается, после ледяного ветра, засевшего в голове. Минхо сидит там же, где и до этого. Его веки закрыты, а губы приоткрыты для того, чтобы глубоко, нервно дышать и сжимать руки в кулаки. Джисон замирает в проеме, удачно справившись с тем, чтобы не выдать свое присутствие. Но с тем, чтобы успокоить покрытое кровью сердце сил не хватает. Внутри все трескается по краям, когда Хан замечает, как мелко подрагивают чужие плечи и как изо всех сил тот держит себя в руках. Неужели даже наедине с собой он не позволяет себе стать слабым? Джисон делает шаг. Другой. Минхо вздрагивает, услышав предательски шаркнувший носок о пол. Поднимает голову и замирает. Усмешка, появившаяся на его губах сухая. Безжизненная. — Минхо, — шепчет он, останавливаясь у постели. Ледяные ноги Ли грузом лежат на поверхности. Сам же жмурится, в попытке убрать выскальзывающие из горла хрипы, — прости. Улыбка Минхо вновь разбивает его на части. Совсем как тогда, на улице. Джисон не отдает себе отчёта, когда сжимает ткань собственных штанов. Еще немного и порвет. — За что? — Что ушёл. — А я думал за ложь, — Джисон чувствует удар в голову. Такой, какой он наверняка заслуживал. Хан медленно опускается на постель. Двигается к Минхо и боязливо берет его подрагивающие ладони в свои. Не встречает сопротивления и переплетает их. — И за это тоже. Ли смотрит на их скрепленные пальцы и хмыкает. Джисон не знает, что творится в чужой голове, когда он шепчет: — А если я не приму твои извинения? Теперь настала его очередь улыбаться через боль. Джисон молча подносит их ладони к своим губам и касается кожи Минхо, шершавой и покрытой ознобом. Отстраняется, только чтобы прижаться вспухшим от волнения лбом и почти со смехом ответить: — То я получу по заслугам. Думал, что ты попросил остаться лишь для того, чтобы я помог с постелью. Джисон жмурится, когда чувствует тяжесть на макушке. Минхо опустил подбородок на его голову и обдал теплом все тело сразу, заставляя видеть темные круги перед глазами. Выпутывая пальцы из его хватки, окольцовывает его плечи и стискивает. — Глупец, — слышит он приглушено, пока внутри все сворачивается. — Такой глупец. Хан только и может, что глупо, как самый недогадливый человек на свете промычать. Двигаясь к Минхо как можно ближе, хватается за чужую талию и укладывается на груди, чувствуя, как стучит сердце под футболкой. — Ты мне нравишься, знаешь, — бурчит он. Где-то над ним Минхо жадно ловит воздух. Сжимает пальцы на его плечах и сокрушенно тянет: — Теперь знаю.