В списке мёртвых

Ребята спали по очереди. Ёнджун иногда сжимал свою раненую, кое-как забинтованную руку, чтобы боль его отрезвляла, он сосредоточенно не спускал глаз с чужака и участка, виднеющегося в окне. Уже снова темнело. Их до сих пор не нашли и вряд ли найдут. Снег снова пустился стеной, заметая все следы. Внезапный вскрик заставил Феликса вздрогнуть, а его сердце едва не разорваться от страха. Он оглянулся на соседнюю койку и тут же увидел, как встревоженный Ёнджун крепко зажимает рот Джисона, не в силах сжать до размера горошины вселенский ужас в подбитых глазах пришедшего в себя посреди ночи парня. Раздавшийся короткий, надломленный крик испугал каждого, буквально олицетворяя их нынешнее положение, в котором было всё: боль, страх, горечь потери. В мире, где уже нечего было терять, он потерял последнее. Кажется, они уже даже не сломлены — они просто сломаны. Окончательно и бесповоротно. *** Ёнджун с сочувствием смотрел на ворочавшегося на скрипящей койке Минхо. Его и Джисона положили по разные стороны от огня, потрескивающего в ржавой железной ёмкости посреди старой палаты ночной, пустой, заброшенной больницы. Чхве собственными руками растирал избитое, местами с чернеющими синяками тело спиртом, чтобы избежать обморожения, но полностью это сделать не представлялось возможным. Плечи, грудь и даже спина Минхо были неестественно красного оттенка, кожа горела и покалывала, не давая ему уснуть вкупе с диким беспокойством о лежащем в метре от него, на соседней койке, Джисоне. — Хёнджин… Он вернулся? Вы нашли его, когда шли за мной? — Спрашивает шёпотом Минхо. Он беспокоится о нём. — Как дела дома? — О них. — Он не вернулся, и мы его не нашли, — коротко отвечает Чхве. Минхо замолчал, лёжа на боку и болезненно сжимая зубы, наблюдал сквозь огонь блестящим взглядом за бессознательным юношей, что забылся тяжелым, болезненным, не приносящим отдыха сном, а его перебинтованные руки с кровавыми пятнами, проступившими поверх ткани, не давали и шанса отвести глаза. Горькая слеза скатилась куда-то в волосы на виске. Он, Минхо, виноват во всём этом. — Лихо... — позвал Ёнджун его, но парень судорожно закрыл глаза, притворившись спящим. Чхве принял этот ответ и настаивать на разговоре не стал. В чудом уцелевшие окна билась метель большими снежными хлопьями, огонь приятно трещал за спиной, а лунный свет давал неплохую видимость. — Здесь, когда всё началось, больница была рабочая, — внезапно начал мужчина, что сидел у стены, в полуметре от примостившегося на подоконнике, болтающего ногой Ёнджуна. Тот не отвлёкся от созерцания запорошенной снегом земли, но слушать не отказался. Ему хотелось отвлечься от тревожных мыслей и постоянного ощущения погони, ровно так же, как и Ёнбоку, который, побеждённый усталостью, смог, вопреки происходящему, провалиться в тягучий, глубокий сон, упираясь спиной в край кровати брата и уронив голову себе на грудь. — Всех детей отсюда вывели и расстреляли на заднем дворе, потому что среди них нашли одного заражённого. Персонал в страхе за собственную жизнь сбежал. И я в том числе. — Зачем ты мне это говоришь? Я не священник, не нужно мне здесь исповедоваться, — шипит Ёнджун, сжимая катану крепче. Ему осточертело слушать о всей вскрывшейся гнили этого мира и людей, населявших его. Складывается ощущение, что мы жили в каком-то океане дерьма, поодиночке плавая в своих собственных ящиках, не видя ничего за боротом. А сейчас эти плававшие по течению гробики в один миг лопнули, и все оказались в этом зловонном болоте с акулами и полным обзором на вскрывшуюся реальность. И реальность пугает, откровенно говоря, потому что, учитывая все подводные камни, оправдание концу света вполне себе есть. Более того, он был ожидаем. За все эти бесчинства людские должно было прийти возмездие. И оно пришло. Оттуда, откуда не ждали. — Верно, ты не священник, но где ж его тут взять. Хозяин и вовсе запрещал нам говорить. Я думал, с ума сойду, но утешал себя тем, что это явно лучше смерти, только вот знаешь, что?.. — Ёнджун молчит, сцепливая зубы до скрипа. Ему откровенно не нравится этот разговор. — Потом начались убийства. Жестокие и бесчеловечные. И я... — И ты снова просто смотрел, верно? — шипя, бросает Ёнджун, наконец переводя на него свой взгляд, в котором плескалось нескрываемое отвращение и злость. Злость, зародившаяся от бессилия. Всё вышло из-под контроля. Они теперь на волосок от смерти, сидят в какой-то треклятой заброшенной больнице, где без разбору расстреливали детей, Лихо и Хан ранены, Ёнбок явно не в порядке, а он сам... Даже не уверен, увидит ли ещё хоть раз Бомгю, а ведь он так и не успел извиниться за свой бредовый порыв. Хотя Ёнджун всегда придерживался золотого правила: никогда не лезь к телу, если тебя не впустили в сердце. Ведь за все грехи приходится платить. Как и всей земле сейчас. Когда мёртвые не завидуют живым. — Ты трус. Был им и всегда останешься, вне независимости от ситуации и места. Мужчина молчит, он горько улыбается и кивает, стыдливо опуская голову ниже. Видимо, он и сам прекрасно это знает, потому и решил им помочь. Но Ёнджун всё ещё ему не верит. Как и в то, что они выберутся отсюда живыми. — А теперь я хочу стать человеком. Назад мне пути нет. — Что может предпринять этот ваш хозяин, когда не найдёт нас? — это сейчас куда больше волновало Ёнджуна. — Он непредсказуем. Хозяин может уйти насовсем, а может вернуться. К вашей общине. За вашими близкими. Его люди передвигаются с мёрлыми, и он знает всё. У него везде глаза есть. Просто его не всё интересует, он отдаёт приоритет осторожности и скрытности собственного стада. Мнит себя пастырем. — Что делать, чтобы выжить? — в какой-то момент в голосе юноши слышится усталость и полудохлая, истеричная надежда. — Не знаю, парень. Хозяин пожар в одной из общин устроил — не ваша, случаем, была? Ёнджун промолчал, а информацию проглотил. — Он уверен, что планета решила избавиться от излишка, и мёрлые — единственные, кому дозволено править. Выжившие для него — как опухоль, запустившая процесс самоуничтожения и при этом пытающаяся вернуть утраченное. Ёнджун лишь мог надеяться, что ребята в общине смогут выстоять в случае атаки. Глупо было рассчитывать, что всё обойдётся, но он искренне хотел в это верить. Внезапный крик заставил Ёнджуна вздрогнуть, а перепуганного Феликса, у которого едва не разорвалось сердце от страха, подскочить, рывком вынырнув из глубокого сна. Ёнбок истерично оглянулся на соседнюю койку и тут же увидел, как встревоженный, но быстро сориентировавшийся Ёнджун крепко зажимает рот Хану, не в силах сжать до размера горошины вселенский ужас в подбитых глазах парня, который не сразу понял, что пришёл в себя посреди ночи в закрытой палате старой больницы. Раздавшийся короткий надломленный крик испугал каждого, буквально олицетворяя их нынешнее положение, в котором было всё: боль, страх и горечь потери. Минхо мгновенно подлетел к Джисону, превозмогая собственную боль, и встал на колени перед скрипучей койкой, будто собираясь проглотить все страдания Джисона, которые тот испытывал, дрожа от ужаса и скуля от боли, преследующей его при каждом вдохе. — Тише... Я отпускаю... — шепчет Ёнджун, стараясь максимально мягко заверить юношу в безопасности, хоть и сам в это не верит. — Всё хорошо… Ты только дыши… Чхве отходит, напоследок ободряюще сжав плечо парнишки. Он намеренно избегает потерянного взгляда Джисона, что может лишь тихо стенать, умываясь горькими слезами, катящимися по лицу. Парнишка попытался было поднять к лицу непослушные руки, чтобы найти очаг дикой боли, но крепкая хватка Минхо не дал этого сделать. — Не надо, Хани... Прими таблетки, ладно? — Лихо тут же засуетился, подавая обезболивающие, а Феликс открыл бутылку с водой. — Отпусти... Отпусти меня… Пусти!.. — Хан, едва ли не впав в истерику, начал бороться с парнем, дёргать ногами и пуще прежнего скулить от сковывающей тело боли, что очагом огня собралась в кистях рук. Пошевелить ими Джисон не может, но чувствует. — Не отпущу!.. — Минхо крепко обнимает парня, налегая на него грудью и фиксируя на постели. Вскоре силы раненого Джисона иссякают, и он просто начинает горько рыдать, кусая до крови и без того разбитые губы. — Ш-ш-ш... — тихо успокаивает его Минхо и гладит мальчишку по запутанным волосам, целует в висок и вытирает слёзы с воспаленной кожи, изо всех сил стараясь не обжечь его своими собственными, что срываются с ресниц и текут по перегородке носа. — Он её убил... Минхо... Убил!.. А я тут… Живой… — Джисон всё пытается пошевелить руками, но очередная вспышка боли заставляет его прекратить. Хан просто содрогается в рыданиях. — Я не смог ничего сделать… Не смог… Джисон больше не может. Ему не выстоять против этого мира. Его давно сломали. Дважды. Все в комнате замолчали, кажется, даже дышать боялись, а Минхо просто был. Был рядом. Потому что не знал, что сказать или сделать, чтобы стало легче, ему лишь оставалось принять на себя эту боль и дать ей выход. Он обязан наконец-то остановиться и дать время им обоим. Время оплакать, выдохнуть и пойти вперёд с новыми силами. Только вперёд. Только вместе. — Что... Что с моими руками?.. шепчет Джисон, а Минхо замирает, отстраняется от затихшего парнишки и молча садится рядом, не специально, а по слабости избегая пытливого, отчаянного взгляда. Лихо не может найти подходящих слов, язык будто к нёбу прилип. — Обморожение. Пришлось ампутировать отмершие ткани, чтобы предотвратить распространение некроза, — коротко, как по книжке, отвечает мужчина, стоящий рядом с Ёнджуном. Минхо смотрит на застывшего, будто застрявшего где-то на периферии собственного сознания Хана, а Феликс в свою очередь внимательно и неотрывно глядит на брата, ощущая его растерянность. Он видит его таким впервые. Даже когда Джисон "погиб", Минхо силился держаться, будто бы определённость давала ему возможность разглядеть тропу сквозь тени реальности и худо-бедно, но сбежать, пусть и с ободранной в кровь спиной, до которой всё же дотянулись лапы его страхов, тревог и апатии. Главное, оставаться на ногах. Сейчас же его будущее с перебинтованными кровавыми культями лежит на грязном сыром матрасе, корчится от боли, смотрит своими большими безумными глазами и молчит, потому что сбежать не получается. Тоска и боль ощетинились, вкупе разрывая сердце на части. И дело даже не в физическом увечье, что несомненно повышает его шансы на смертельный исход, не говоря уже об обременительности для Минхо, которая бьётся в осознании, как гром по весне. Всё дело в невозможности что-то изменить. И с этим придётся жить. Снова учиться по новой. — Всё будет хорошо, слышишь?.. — Минхо гладит парнишку по сальным волосам, ласково очерчивая подбородок, не задевая ссадины на лице. — Прекрати… прекрати повторять этот бред, — внезапно слетевший с разбитых губ решительный тон пугает своей холодностью. Минхо отстраняется и так отчаянно старается поймать чужой взгляд, а когда ему это удаётся — тут же жалеет. В чёрных очах нет ничего, кроме злости и отчаяния. Лихо он не знаком. — Джисон… — Минхо уже знает, что это никак не откликнется в ранее знакомой, ныне чужой для него душе. — Я хочу вернуться. И отомстить, — в голосе звенит сталь. Взгляд натыкается на смутно знакомое лицо мужчины из стада. Минхо смотрит, не моргая. — Точно не в таком состоянии, — нарушает повисшую тишину Ёнджун. — Нам надо вернуться домой. Сначала надо набраться сил и подлатать вас. Ёнбок смотрит на Минхо и сочувственно поджимает губы, видя в глазах брата принятие неизбежности, словно отражение своих собственных. Джисон напоминает робота. Он окончательно потерялся. Даже боль не отрезвляет его. Он явно не рассчитывал выжить. — Ты изменился… — потерянно шепчет Минхо. Лихо только поверил в то, что снова его обрёл, что сможет исправить свои ошибки, а оказалось, что главной ошибкой стал он сам. В жизни Джисона. В жизни того, кого полюбил той самой чрезвычайной, абсолютной любовью. М-да. Вот и признался наконец. Но теперь-то какой в этом прок? Вон он, Лихо, стоит на самом краю. Снова. И с большей вероятностью упадёт, нежели взлетит. В этих почерневших от боли глазах неба нет, только лютый ад и выгоревшая душа. Что ж. Не уберёг. — Многое изменилось, — ответ невольно режет вены, а холодный, пустой взгляд пускает кровь глупому, наивному сердцу, которое вовремя не убило веру в «долго и счастливо». Этот новый мир рождает таких, как Джисон, и ломает таких, как Минхо. А на деле они все заведомо живые трупы. И только. Да вот неважно это всё более. Теперь Минхо и ад будет раем, если с Джисоном. Главное, чтобы живой был. И при нём. — Я помогу, — звучит уверенный голос, и Джисон наконец смотрит на него. Не как на врага, а как на возможность. Минхо станет его руками. Недостающими пальцами. Новой душой, если потребуется. Только свою сначала с пепелища достанет, да отстирает. *** Ночь была густой и холодной, пропитанной запахом сырой земли и гниения. Временная оттепель, грозившая обледенением настала внезапно, даже резко. Снег начал таять, мороз отступил, и уже сутки шёл ливень. Под ногами снежно-грязевая кашица, в воздухе сырость и желание лечь и не встать. Бомгю проснулся с рассветом и привычно пошёл на смену, дежурить на дозорном посту. Старый дождевик мало чем помогал, но выбора особо не было. Юноша пришёл к лазарету, чтобы проверить, как обстоят дела у Арин. Прошло двое суток, девушка в себя так и не приходила. Отчего-то все были готовы к худшему. И это откровенно пугало. Чана он нашёл сидящим в коридоре у кабинета врача. — Пробыл здесь всю ночь? — Бомгю останавливается подле парня, опираясь спиной о холодную стену напротив него. — Арин умерла. Сегодня ночью, — ответил парень, не поднимая головы, упираясь локтями в колени расставленных на ширину плеч ног. Он мнимо считал сбитую, грязную плитку, чтобы банально успокоиться, пока сдирал большим пальцем заусенцы с указательного, не обращая внимания на грязь под ногтями. Сегодня на их дворовом кладбище добавилась одна свежая могила. Бомгю молчит, сжимает зубы, с усилием поглатывает возникший из ниоткуда и такой привычный по ощущениям ком в горле. — Как ты держишься вообще? Люди бесконечно умирают, а мы почему-то остаёмся. И ты всё ещё твердишь, что смысл жизни в жизни? Абсурд. Бан Чан поднимает голову, устало моргает и уже было открывает рот, но не успевает уронить и слова, как из открытой Суран двери кабинета доносится слабый, но громкий, детский плач. Чан смотрит на удивлённого Бомгю, а на губах появляется улыбка. — А вот тебе и ответ, — усмехается Чан и встаёт на ноги, забирая у Суран ведро с красной водой и тряпкой в нём. Видимо, только недавно убралась. — Иди на дежурство, ладно? — Чан хлопает юношу по плечу свободной, целой рукой, переглядывается с уставшей Суран и уходит. Но Бомгю остаётся, и почему-то ноги сами несут его в кабинет. — Можно посмотреть?.. — несмело спрашивает Чхве, слыша младенческое хныканье. — Заходи... — Суран отходит в сторону и пропускает парня в тёмный кабинет, закрывая за ним дверь. — Это девочка. Имя Салми. Думаю, ей подходит, — на губах девушки появляется нежная улыбка. Жизнь. Какое подходящее имя. Юноша топчется у входа, видит, как в люльке ворочается совсем крохотный ребёнок, совсем новая жизнь, ни в чём не повинная, достойная быть лучше, чем его собственная. Это и есть тот минимум, за который нужно бороться. — Иди поспи, — вырывается у Бомгю, когда он скользнул взглядом по уставшему, с залёгшими тенями под потухшими очами лицу девушки. — С ней некому побыть, — измученно улыбается Суран и идёт к ребёнку. — Я побуду, — вызывается парень раньше, чем сам успевает подумать. — А ты сможешь? — Бомгю замялся, что не ускользнуло от взгляда девушки. — Давай сделаем так. Ты побудь здесь, просто присмотри за ней, а я пойду на кушетке вздремну, ладно? Она всё равно большую часть времени спит. Ты, главное, проверяй периодически её дыхание. — Хорошо, — часто закивал парень. Он не знал, как и что говорить в такой ситуации, но почему-то чужая смерть начала казаться чем-то нормальным. И не то чтобы раньше это было ненормально, скорее, естественно, но никак не привычный быт. А сейчас... Как говорят одна смерть — трагедия, сотня — это уже статистика. Парень подошёл к люльке, прежде сняв верхнюю одежду, но его взгляд зацепился за книгу на рабочем столе в углу палаты-кабинета. — А это что? — Это? — девушка кивнула на стол, проследив взгляд парня, устремлённый на рабочий журнал. — Список умерших. Всех. Кто кого смог вспомнить, и причины их смерти. — Список мёртвых? — кивок. — Мы тоже там будем? — слишком глупый вопрос вырывается из его головы наружу. Голос становится стальным, будто гвоздём кто-то по жести провёл. Суран стало не по себе. Девушка села на кушетку и грузно выдохнула. — Все мы там будем. Рано или поздно, — звучит ответ, как обухом по голове, хоть и вполне ожидаемо было это услышать, а внутри всё равно что-то оборвалось и о брюшину ударилось. — Только не уверена, что нас будет кому сюда вписать... И вправду... А что, если их забудут? Словно их и не было никогда. Их истории, жертвы и мечты так и останутся ничем… — Ян Чонин, 17 лет. Запытали до смерти мародёры, — Начинает монотонно читать Бомгю. — А Джиин. 27 лет. Умерла от заражения. Ким Сынмин. 24 года. Со Чанбин. 23 года. Пропали без вести, спасая девушку ценой своей жизни. Хан Джисон. 19 лет. Погиб в руках секты. Ли Минхо... — Бомгю запнулся и сбился, потому что уже видел, чьё имя идёт следующим в графе. Бомгю одним рывком закрыл книгу. Не все имена здесь ему знакомы, а знакомых он тут видеть не желал. Но все же увидел, и это злило до бушующей в венах крови. Потому что от него, мать его, это не зависит! И они все там будут… — Прошлый глава общины. Его тут все называли президент. Это он вёл этот журнал. Только он писал там сильные стороны и пользу от тех, кого принимал, якобы спасая, — Суран ложится на кушетку и закрывает усталые, слегка запавшие глаза. — Зачем?.. — Что зачем?.. сонно спрашивает девушка. — Зачем ты их вписала? Они ещё не умерли, — Бомгю сжимает кулаки от, как ему казалось, вопиющей несправедливости. — Нет никаких доказательств, что они мертвы! — получается слишком громко, надрывно и болезненно. Ребёнок, едва успокоившийся, снова начинает слабо плакать, привлекая к себе внимание. — Но и обратное мы доказать не можем... Бомгю замолкает, подавившись воздухом в собственных лёгких. Верно. Он не может ничего доказать, но если перестанет верить, то окончательно потеряется. Потеряется в этой тине из боли, горя и смерти. — Ты должен привыкнуть. Привыкнуть к смерти. Иначе сойдёшь с ума. Девушка явно говорит на своём опыте. — Как к этому можно привыкнуть? — искренне недоумевает юноша. Он не святой и не наивен. Он давно смирился, что люди умирают, иногда жестоко, иногда по глупости, а иногда от его руки. Но сейчас они говорят о родных им людях. Привыкнуть к такому? Безумие. Ребёнок снова плачет, обрывая любые их мысли резким, но в силу возраста Салми, слабым и тихим криком. Она не плачет громко, только шевелит губами, словно удивляется, что оказалась здесь, в этом мире, где так холодно без тёплого кокона материнской утробы. Недоношенный ребёнок был хрупким, почти невесомым. Крошечное тело выглядело нежнее лепестка, кожа была очень тонкой, почти прозрачной, слишком мягкой, едва прикрывая тонкие вены, что пролегали по ручкам и ножкам, будто нити из голубого шёлка. Казалось, что любое прикосновение способно её сломать. Лёгкие еще не привыкли к воздуху, и каждый вздох давался с трудом, был тихим, коротким, словно сама жизнь ещё не решила, пускать ли его дальше. Пальчики тонкие, с крошечными ноготками, сжаты в слабый кулачок, будто она держится за этот мир из последних сил. Глаза большие, ещё мутные, как вода перед рассветом. Но в этой слабости была жизнь —маленькая, упрямая, борющаяся за каждый миг. Это как по щелчку придало всему смысл и надежду не сдаваться. Мы, люди, просто не имеем на это права.