Яблоки

Их третья встреча произошла в канун Рождества Канн. Все дороги покрыты снегом. А на улице почти никого. Все сидят в тёплых домах, празднуют, пьют и загадывают желания. Ну, почти все. Одинокие студенты и старшеклассники ходят по барам и трактирам, напиваются в усмерть и бродят по улкам, распевая песни. Костя был с ними. Страшно напился, кое-как шагал вместе со своей оравой пьяных юнош и дев. В итоге запутался в собственных ногах и, кувыркаясь, пал в Лог, на замёрзшую реку. Костя встал не сразу, сначала немного лежал, трезвел, если позволите. Но, когда наконец поднялся на ноги, увидел вдали колыхающийся огонёк. Нет, он был не из окна. Из того же лога, но уже под мостом, где-то в ревах десяти от Кости. Костя, как мотылёк, медленно ковылял к свету. Под мостом сидел Юра. Тем огоньком был его костёр, небольшой, но прекрасно тёплый. Юра грел на огне говяжью консерву. Сам сидел на каком-то прокаженном старом пледе, завернутый в несколько шарфов и пальто. На улице около минус сорока градусов Маллона. — Здарова, — развязно протянул Костя, сев на голую землю и протянув над костром замерзшие руки. — Мг, — промычал Юра, хватая горячую консерву с костра палками и дырявым шарфом. — Не сиди на земле. Юра даже не смотрел на Костю. Узнал по голосу. Но уже пусть, ладно. Юра понимает, что выглядит сейчас хуже, чем когда-либо до, и узнать в нём «милую девчушку», которой он был два сезона назад, невозможно. Ну, ладно, цитируя одного популярного певца из нашего мира: «Я знаю точно невозможное — возможно», так и ясно, что узнать в Юре то, кем он был раньше, вполне возможно, шанс точно нулю не равен. — Пусти тогда, — улыбнулся Костя, подползая к Юре. Он хотел сесть на чужую подстилку, будто бы на ней было место на ещё одну тушу. — От тебя перегаром несёт, отвали, — отталкивал Юра незваного собеседника. Увы, его сил задохлика не хватило, чтобы отпинать молодого человека в самом рассвете его сил. Как итог, на одном маленьком старом пледе уместилось двое взрослых, пусть и сидели они прижавшись друг к другу. Впрочем, Косте было нормально: откинул голову назад и смотрел на промезший камень. Да и Юра уже смирился с тем, что придётся сидеть с молодой пьянью, и потому просто ел слоистый паштет из банки, хватая кусочки перочинным ножичком. Костя потянулся рукой к чужой еде. От похмелья ужасно хотелось чего-то пожевать или выпить. Но увы, вокруг один только снег да еловые веточки. — Не трожь, — срезал Юра, отдернувшись от Кости подальше, чтобы тот не доставал до банки. — Да дай, — проскулил студент, потянувшись за заветной консервой. Он чуть ли не ложился на чужое тело. Хотя, нет он полноценно лёг на чужие колени и повалил Юру, заставив и себя, и его, упасть на мерзлую землю. Консерва и все её содержимое упали вверх дном и гретая еда провалилась под снег. — Моя говядинка! — жалобно просипел Юра, поднимая уже пустую банку. — Ты.! Аааа, Господи… Юра начисто выскреб баночку той же тряпкой, которой ранее брал продукты с костра, набрал в неё снегу с горкой и вернул на огонь. Если уж голодать, то хотя бы с чистой тёплой водой. Костя не спешил подниматься с чужих коленей. Наоборот, даже устроился поудобнее, пока не получил грязной тряпкой по лицу. Он недовольно поднялся и протёр лицо давно заледеневшей тряпкой. На ощупь больше похожа на наждачную бумагу или тёрку: больно царапает онемевший от холода нос. — М-м-м… — заскулил он, бросая перчатку к костру, пусть оттает. — Ой, а я же тебя где-то видел… Юра, не поворачиваясь, посмотрел на Костю и скорчил недовольную рожу, одними глазами будто прося о хотя бы минуте покоя. Его просьбы были проигнорированы. — Вспомнил! — потупив взгляд блаженно просипел Костя. — Ты же тот, этот… художник с картиной с яблоками! Юра устало вздохнул и молча кивнул, приняв решение просто игнорировать до поры до времени. А Костя не умолкал: всё болтал, как ему нравится та картинка, как он радовался покупке, как потом искал художника на том же месте и не нашёл, как потом грустил. Слушатель молчал. Ему не было интересно. Юра просто продолжал игнорировать, иногда добавлял поварёшкой снегу в банку, пока вода в ней не закипела и её наконец можно было снять с огня. Вышивкин закинул в банку сухие листья, чай, как оказалась, и через тряпку начал греть руки. Костя вдруг замолчал, упал на снег и засмотрелся на мост, потолок в данный момент. — Везёт же некоторым, — печально вздохнул он, прикрыв глаза. — Сами талантливы, еще и братья красивые… — У меня нет братьев, — коротко буркнул Юра, дунув на горячий чай. Очень хотелось пить. — На картине же твой участок? — бросил Костя. Юра в ответ угукнул и наконец отпил чаю. Тепло разлилось по груди. Костя вдруг подорвался с места, чем сильно напугал собеседника. — Это ты?! Ты был?! Юра! Как сумасшедший тараторил он. Юра испуганно кивнул, неготовый к шквалу вопросов. — Заткнись, ради святой Сестры, помолчи, — заругался художник, наконец придя в себя. — И без того пьянь, еще и людей домогаешься. Я могу на тебя заявление написать. Костя, как и было велено, замолк. Он выглядел печально и жалко, как выброшенный пёс или ободранный кошак на мусорке, сбитые очередным пьяным комбинатчиком или работягой с завода. Да уж. — И сиди молча, — злобно буркнул Юра и тяжело вздохнул. Холодно. — И не сиди на снегу, отморозишь всё. Он бросил в сторону Кости какой-то кусок черной ткани, на ощупь похожий на валенки. Приглядевшись, Костя понял, что это оно и есть — материал для валенок, только прямой, жёсткий и сшитый в несколько слоев. «Спасибо,» — прошептал он, подвинулся к костру, пригрелся и довольно улыбнулся. Тепло. Костя даже не заметил, как уснул, завалившись на бок и свернувшись калачиком. Проснулся с розовым рассветом, прикрытый чужим пропахшим краской и дымом пальто и с запиской на жёлтой бумаге, всученной в руку. Костя не сразу понял, что это, где он вообще и как очутился. Смутные воспоминания появились только после внимательного взгляда на костёр, оставленную банку консерв с остывшим чаем, пальто и лежанку. Голова болела ужасно. Костя от боли тихо прошипел, будто бы это помогло делу, и только потом взглянул на бумажку в руке. «Встретимся на площади Сестрорецкой. На закате.» — коряво, явно на коленке было начиркано углём.