Мороз и пряник

Все двери на замки. Александра успела привыкнуть к предосторожности и хитрости Бенкендорфа, поэтому она почти не удивилась, когда после очередного проникновения в ее комнату дверь стали запирать на ключ, а под окно поставили часового. Все равно с исхлестанной спиной далеко не убежать, если только… Иногда девушка украдкой смотрела вниз, прикидывая, какого этот часовой роста. Но сейчас ей было не до побега — она с напряжением ждала, пока граф Бенкендорф придет к ней говорить о стихах. И дождалась. Он нанес ей визит непогожим ноябрьским днем, когда за окнами небо затянули серые облака и хлестали потоки дождя. Александра не удивилась и не испугалась, когда этот спокойный человек переступил порог ее комнаты. — Пришли добить? — хмыкнула она, глядя исподлобья. — Чудно. Я как раз только сегодня смогла надеть рубашку и штаны. Бенкендорф замер на пороге, его глаза сузились, словно пытаясь проникнуть в самую душу Александры. Тяжелое молчание повисло между ними, лишь дождь за окном монотонно стучал по стеклу, словно отсчитывая последние мгновения перед неизбежностью. — Нет, — наконец произнес он тихо, но твердо. — Я пришел поговорить. Александра напряглась, мысленно готовясь к бескровной битве. Она знала, что разговор будет непростым, возможно, даже опасным. Но страх уступил место любопытству и, пожалуй, странному чувству облегчения от того, что наконец-то прояснится. Каждый из них раскроет карты, и уже неважно, каковы будут последствия. — О чем же вы хотите поговорить, граф? — спросила она, не сводя с него насмешливо-колючего взгляда в упор. Бенкендорф медленно подошел ближе, его шаги звучали гулко в тишине комнаты. Он остановился возле стола, на котором лежала стопка бумаг — ее стихов. Взяв один листок, он посмотрел на нее внимательно, словно взвешивая каждое слово. — Ваши стихи ужасны, Александра, — произнес он прохладно. — Вы просили хвалебные. Хотели, чтобы я восхвалила царя, Отечество, самодержавие… — Знаю, но с теми, крамольными, и рядом не стояли, — перебил он ее ровным голосом. — Почему? Александра почувствовала, как внутри нее закипает ярость. Она хотела кричать, плакать, бить кулаками в стену, но сдерживалась. Вместо этого она холодно ответила: — Понимаете ли, я не люблю лгать. Даже если меня запереть и выпороть. Бенкендорф нахмурился, но не ответил сразу. Его взгляд стал еще жестче, но в глубине глаз мелькнуло нечто похожее на сожаление. — Я делаю свою работу, — сказал он наконец. — Но это не значит, что мне нравится происходящее. Александра горько усмехнулась. — Легко говорить, живя по эту сторону замка, — бросила она, не скрывая сарказма. — А мне, между прочим, приходится жить с этими стенами, с этими замками, с этим страхом. Вы думаете, я в восторге, что мои стихи теперь читают не ради красоты слов, а ради поиска крамолы? Бенкендорф внимательно смотрел на нее, словно пытаясь разгадать загадку. В его взгляде не было ни тени злобы, но и сочувствия тоже не ощущалось. Он был холоден и расчетлив, как и всегда. — Вы действительно считаете, что ваши стихи могут что-либо изменить? — спросил он, приподняв уголки губ. — Что они могут повлиять на судьбу империи? — Может быть, нет, — с досадой ответила Александра. — Но они дают мне возможность дышать. Они — мой голос, когда меня заставляют молчать. И если из-под моего пера выходит крамола, то пусть будет так! Бенкендорф кивнул, словно ожидая такого ответа. Достав из нагрудного кармана сюртука аккуратно сложенный лист, исписанный ее почерком, и прочитал вслух:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Читают на твоем челе

Печать проклятия народы,

Ты ужас мира, стыд природы,

Упрек ты богу на земле.

— Ода Вольности… — прошептала пораженная Александра. — Откуда она у вас? Граф не ответил, лишь хищно блеснул очками. — Эти слова опасно звучат, госпожа Пушкина. Она пожала плечами, но внутри все сжалось от страха. Отступать было поздно. — Что вы хотите от меня, граф? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Чтобы я прекратила писать? Чтобы замолчала навсегда? Бенкендорф задумался на мгновение, а затем негромко ответил: — Нет. Я хочу, чтобы вы поняли — слова могут иметь последствия. Иногда их лучше держать при себе. Иначе, — его голос странно надломился, — я не сумею вам помочь. Александра усмехнулась, но в ее глазах блеснули слезы. Помочь?! Она хотела уже по привычке ухмыльнуться и разразиться насмешливой тирадой, но Граф опередил девушку. Сказал тихо и твердо: — Мне не удалось арестовать ваших друзей, которые обманули меня, чтобы увидеться с вами. Точнее говоря, — мужчина выдержал долгую паузу, — не захотелось. — И что? — буркнула Александра, совсем сбитая с толку. — И делайте выводы. Ей тоже не захотелось говорить, что в тот день она притворилась спящей. Иванка быстро шмыгнула в комнату, сунула что-то в ящик стола, а Александра его еще не открывала. Хлопнула дверь. Бенкендорф ушел, оставив ее одну — наедине с мыслями, стихами, досадой. Дождь продолжал лить, как из ведра. Сердце Александры колотилось быстрее обычного, когда она услышала хлопок двери. Остаться одной с мыслями было тяжело, особенно после столь напряженного разговора. Ей казалось, что воздух вокруг стал тяжелее, будто пропитавшись сыростью ноябрьского дня. Она подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном виднелись серые силуэты деревьев, качающихся под порывами ветра. Стекающие капли воды искажали картину, превращая мир в размытое пятно. Это было похоже на ее жизнь — неопределенность, туманность, отсутствие четких контуров. Взгляд Александры скользнул вниз, туда, где стоял часовой. Его фигура казалась маленькой и ничтожной на фоне огромного мира, полного страданий и несправедливости. Но больше всего девушку волновало то, что произошло в комнате несколько минут назад. Бенкендорф сказал нечто неожиданное, нечто, что заставило ее задуматься. «Мне не удалось арестовать ваших друзей», — эти слова эхом отзывались в ее сознании. Что это значило? Была ли это игра, попытка манипуляции, или же граф действительно испытывал какие-то чувства, отличные от холодного расчета? Александра вернулась к столу, где лежали ее не испорченные, чистые и искренние стихи. Она взяла один из листов, аккуратно развернув его. Чернила на бумаге давно высохли, но слова дышали, пульсировали, передавая чувства, которые невозможно выразить иначе. Эти строки были ее криком души, попыткой передать то, что она не могла сказать вслух. Значит, Иванка оставила что-то важное… Александра открыла ящик стола, ожидая найти там какую-нибудь записку или письмо. Но вместо этого она увидела толстый бумажный конверт. Документы. На имя Александра Сергеевича Пушкина. И теперь девушка не знала, каким образом Иванке удалось их достать. Ясно другое — она свободна. Теперь она может бежать из дома Бенкендорфа хоть сейчас. Никто не подумает, что пленница умчалась под дождем. Но сначала нужно убедиться, что часовой ушел на обед. Сердце Александры бешено колотилось, когда она увидела конверт с документами. Все-таки, как Иванке удалось достать такие важные бумаги? Зачем? И почему именно сейчас, когда она, казалось бы, окончательно смирилась с судьбой узницы? Но время не ждало. Дождь за окном усилился, заглушая звуки шагов и голосов. Девушка приложила ухо к двери, прислушиваясь. Часовой действительно ушел на обед, и коридоры остались пустыми. Это идеальный момент для побега, однако, что-то удерживало Александру на месте. Быть может, это был страх перед неизвестностью или, наоборот, страх потерять то немногое, что оставалось у нее здесь, в этой мрачной комнате. Подошел Власий и потерся пушистой головой об ногу. Пушкина вздохнула — брать его с собой в скитания совсем не хотелось. — Прости, милый, — вздохнула девушка, — тебе будет лучше остаться здесь. Она еще раз взглянула на конверт, затем подняла голову и посмотрела в окно. Серые облака все еще висели низко, и дождь продолжал лить, словно природа сама пыталась удержать ее здесь. Но Александра уже приняла решение. Собрав в кожаный чемодан необходимые вещи, она положила сверху документы и направилась к двери. Затем остановилась, решив оставить прощальный подарок Бенкендорфу. Сорвала со стены черную плеть, которую он оставил в ту ночь, в знак устрашения, в ее комнате, положила на письменный стол поверх стопки испорченной бумаги. Не удержавшись, взяла перо и вывела крупным почерком на самом верхнем листе: «От всей души желаю господину Бенкендорфу прогуляться по неведомым дорожкам, где следы неведомых зверей». Коридоры поместья были пустынны и тихи, лишь эхо ее шагов раздавалось в тишине. Каждое движение казалось ей громким, каждый звук — предательским. Но, вопреки опасениям, ее не прибежала останавливать толпа жандармов, и вскоре девушка оказалась у выхода. Дверь была заперта, но ключ были оставлен в замочной скважине. Александра вставила ключ в замок и повернула его. И уже через мгновение стремительно неслась в ту сторону ворот, откуда забирала ее на бал Иванка. Это свобода, это счастье, это неописуемая радость, даже несмотря на льющуюся с неба воду. Но полностью прочувствовать собственное везение девушка смогла только, представившись солдатам у ворот посыльным мальчишкой, приход которого они прозевали. Бенкендорф часто увольняет одних и нанимает других, стало быть эти ничего не заподозрили. Крепко сжимая ручку чемодана, Александра кинулась вперед, ловить экипаж.