Мороз и пряник

Уведомляю вас, мой дорогой любитель закона и порядка, что осталась верна себе. И поэзии. Если моя свобода стоила того, чтобы прогуляться под парусом, то так тому и быть. Теперь я буду жить в имении села Михайловского — отправлюсь туда в сопровождении жандармов, как только закончу писать это письмо. Надеюсь, вы искренне порадуетесь тому, что сумели запереть меня навсегда. Но от поэзии и свободы я не отрекусь, как бы вы, драгоценный служитель самодержавию, ни старались. Прощаюсь. А. С. Пушкина. Граф Бенкендорф сидел за столом, в своем кабинете Петропавловской крепости и перечитывал дерзкие строки уже в третий раз. Но вот любопытно — дерзкими они стали только в конце. До этого Пушкина вкратце описала причину высылки и даже поблагодарила Александра Христофоровича, что благодаря ему увидела море. Он вскользь подумал, что насмешливая девчонка за два года изменилась. Насколько в лучшую сторону, он поймет, когда они увидятся. А случится это, как надеялся Бенкендорф, довольно скоро. Или тут впору не надеяться, а волноваться? Если Пушкина не сделала выводов и натворит дел в Михайловском, придется препроводить ее в крепость. Но Бенкендорф не хотел торопиться, ему все больше нравилось наблюдать за ней — из отчетов жандармов, подписанных девичьей рукой, из доносов тайной полиции. Не то чтобы в Одессе на Александру снизошло озарение благоразумия, все та же картежница и дуэлянтка, но хотя бы не декламирует опасные стихи… О последнем он знал, благодаря сведениям от жены одного из своих агентов, посещавшей вместе с Александрой литературный салон. Бенкендорф откинулся на спинку кресла, тяжело вздохнув. В глазах его мелькнуло нечто похожее на сожаление — ведь он знал, что эта история далеко не закончена. Пушкиной движет страсть, и она сильнее любых каменных стен. Решимость поэтессы была столь же непоколебима, сколь и опасна. Графу оставалось лишь ждать и надеяться, что судьба будет милостива к ним обоим. Но вот вопрос: сможет ли Пушкина сдерживать свою бунтарскую натуру в уединении Михайловского? Или, напротив, одиночество лишь усилит ее мятежный дух? Время покажет. Сердце графа сжалось от предчувствия неизбежного конфликта. Он уже понял, что Александра Сергеевна Пушкина — не та женщина, которую можно легко сломить или заставить подчиняться. Ее свободолюбивый характер был подобен буре, готовой обрушиться на любую преграду. Бенкендорф понимал, что ее изгнание в Михайловское — лишь временное затишье перед новой бурей. «Что же будет дальше?» — думал граф, глядя в окно на серое петербургское небо. Его мысли возвращались к письму Пушкиной, к ее словам, полным вызова и гордости. Она не сдавалась, несмотря на все давление и ограничения. Это было одновременно восхищало и тревожило его. Время действительно покажет, кто выйдет победителем в этой битве между властью и поэзией. А пока он начал писать письма и указы. Первым делом — насчет Михайловского. Бенкендорф собирался дать понять Пушкиной, что продолжит следить за ее действиями, поэтому граф решил отправить ей официальное уведомление, которое должно было стать своеобразным предупреждением. В письме он постарался сохранить вежливый тон, однако намекнул, что любые попытки нарушить установленный порядок будут строго наказаны. В то же время, он дал понять, что готов пойти навстречу, если она проявит благоразумие и смирение.

***

Пушкина, читая письмо Бенкендорфа, усмехнулась. Ей вдруг показалось забавным, что человек, которого она считала своим тюремщиком, пишет такие осторожные и почти отеческие ноты. «Держитесь подальше от неприятностей», — гласил подтекст. Она отложила бумагу на ворох остальных писем, и посмотрела в окно своей комнаты в Михайловском. За ним тянулись поля, леса и река Сороть, мирная и спокойная, словно сама природа затаилась в ожидании чего-то. — Как мило, — пробормотала она вслух, улыбаясь про себя. — Даже в ссылке пытаются наставлять. Ах, Александр Христофорович, если бы ты знал, насколько бесполезны твои старания! Не успела приехать, а ее уже ждал ворох гневных писем от отца, содержавших злые, жестокие слова, которыми даже граф Воронцов осыпать стеснялся. Бесстыжая девица. Ссыльная писака. Позор семьи. Предательница отечества. Плечи девушки мелко дрожали, она едва не вытолкала взашей жандарма, который привез послание от Бенкендорфа. Но нельзя пропускать послания от графа, чтобы не прозевать что-нибудь важное. Вечером, сидя у камина, она взяла перо и начала писать ответ. Тонкая рука быстро металась по бумаге, оставляя за собой четкий почерк. Строки складывались одна за другой, каждая фраза была наполнена иронией и вызовом. «Мой дорогой господин Бенкендорф, — писала она, — благодарю Вас за Ваше заботливое внимание. Однако позвольте мне напомнить Вам, что мои дела касаются только меня самой. Я не нуждаюсь в советах, особенно тех, которые исходят от людей, чьи верно служат власти». Ее глаза блеснули, когда она поставила точку. Затем она добавила постскриптум: «P.S. Кстати, в Михайловском великолепные закаты. Вы должны увидеть их». Завершив письмо, Александра аккуратно сложила его и запечатала. Пусть этот человек, который пытался управлять ее судьбой, узнает, что она не собирается сдаваться. Что бы ни случилось, она останется верна себе и своему искусству. Глубоко вздохнув, она положила послание от Бенкендорфа отдельно от отцовских, а потом сгребла остальные надорванные конверты вместе с листами, и швырнула в камин. Пламя весело затрещало, пожирая исписанные листы бумаги. Девушка наблюдала, как огонь поглощает чернила, превращая ненавистные слова в пепел. Постепенно на душе стало удивительно легко и спокойно. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, наслаждаясь теплом огня и тишиной вечера. Пламя пожирало страницы, треща и шипя, будто само дерево возмущенно шептало последние слова, которые теперь были приговорены к забвению. Черные буквы расплылись, превращаясь в дым, а края бумаги начали сворачиваться, сжимаясь в пепельные кольца. Пушкина наблюдала за этим ритуалом очищения с мрачной удовлетворенностью. Огонь уничтожал боль, обиду и страх, которые эти письма принесли с собой. Теперь они превратились в ничто, оставив после себя лишь легкий запах гари и тишину. Ночь опустилась на Михайловское, и ветер завыл за окнами, словно пытаясь проникнуть внутрь. Но Пушкина не боялась бури. — Я останусь верна себе, — прошептала она, обращаясь к огню, как к единственному свидетелю своего обещания. — Независимо от того, что они делают и что говорят. Ветер стих, наступила ночь. Александре стало холодно, и она решила отправиться спать, но перед сном взглянула на свое отражение в зеркале. Лицо выглядело усталым, но в серых глазах теплилась уверенность. А утром она будет полна вдохновения. Ведь муза никогда не спит, даже в условиях ссылки.