Оно

Оно скучало. Оно очень скучало. Если вы когда-нибудь скучали, то вы не имеете ни малейшего представления о том, насколько сильно скучало Оно. Время тянулось, тепло сменялось холодом, на Этом всё время отрастало Что-то, потом оно отваливалось — и это было мерзко! Сверху что-то капало, потом намерзало, таяло! Отвратительно! И ничего не происходило. Абсолютно. Раньше, когда Оно только появилось, Этому казалось, что ничего не происходит. Как же Оно заблуждалось! Раньше к Этому хотя бы подходили! Какие-то небольшие, пушистые создания… Да, пусть они делали эту отвратительную вещь — сковывали Это в невидимые сети… Но всё же… Они протискивались внутрь, приятно гладя своими пушистыми спинками чувствительное местечко внизу — и это было хоть каким-то — унизительным, но развлечением. Теперь Оно скучало по этим созданиям. Все остальные создания копошились где-то там, дальше, не смея приблизиться к Этому. Было скучно, и в какой-то момент Оно подумало: почему бы Этому не попробовать дотянуться до того приятного чувствительного места, о которое так ласково тёрлись пушистые спинки покинувших Это созданий? И Оно стало целеустремлённо отращивать Что-то. А чем ещё заниматься-то? Оно потратило на выращивание Чего-то немало времени. Что-то удлинялось, удлинялось, и в один прекрасный момент Оно смогло дотянуться!.. Но не туда. Оно застыло, замерло, снова скованное отвратительной невидимой сетью! И только теперь до Этого стало доходить: отвратительная невидимая сеть, которой опутывали Это маленькие пушистые зверьки, на самом деле была частью Этого. И ее вызывал бугорок, расположенный на теле Этого совсем недалеко от приятного чувствительного местечка. Оно стояло в унизительном, скрюченном положении и уже привыкало к тому, что именно в этом положении Оно и простоит до скончания своего века… Но потом пришёл Кто-то. Кто-то походил, повздыхал вокруг, сотрясая воздух сильными непривычными вибрациями, а потом Это разогнули! Как же Оно было благодарно своему спасителю! Оно даже попыталось обнять неизвестного прекрасного Кого-то, но Кто-то ловко увернулся, и Оно снова осталось наедине с собой. Тянулись дни. И Оно всё чаще стало возвращаться к своему изначальному замыслу — попытаться дотянуться до чувствительного местечка. Оно рассуждало так: ну и пусть Оно снова случайно попадёт по тому бугорку! Да, скрючиться — неприятно, но зато тогда придёт тот замечательный Кто-то и снова разогнёт Это! Это же хорошо? А если у Этого получится дотянуться, куда хочется, и не задеть проклятый бугорок — то, можно сказать, мечта исполнится! Куда ни воткнись — одни плюсы! И оно снова стало пытаться. Теперь Оно действовало аккуратней. Оно тянулось, медленно, медленно… И — потрясающе! — у Этого получилось! О, все Эти Этого Мира, как же Это было прекрасно! Оно ласкало Чем-то чувствительное местечко и не понимало, почему Оно столько медлило? Давно, давно нужно было дотянуться, потому что ощущения были столь вдохновляющими, радость была столь велика, что Оно подумало, что жизнь не так уж и плоха! И теперь Оно будет трогать чувствительное местечко каждый раз, как только почувствует малейшие признаки скуки! От радости на Этом заколосились новые и новые Что-то, и Оно даже не расстроилось — пусть колосятся! К тому же эти маленькие нежные Что-то смягчали ощущение от более грубых и крупных Что-то, которые немного неприятно царапали чувствительное местечко. Оно так увлеклось исследованием ощущений, что совсем не заметило, как снова пришел Кто-то, как Кто-то долго, молча стоял рядом, и потому совсем не ожидало того, что случилось потом. А случилось — страшное! Однажды Оно обнаружило, что того самого, самого длинного, драгоценного Чего-то, с наинежнейшими Чем-то на конце — нет! Пропало! Оно заметалось, завертелось и обнаружило лишь куцый обрубок некогда роскошного Чего-то! Это был первый раз, когда Оно смогло создать низкие вибрации в воздухе — столь сильно было страдание Этого. Оно не могло поверить случившемуся: единственную радость, которая была у Этого, — отняли! Что за несправедливый мир! Оно долго ещё металось, тяжело переживая свою потерю. Но, раз познав радость, Оно теперь знало, к чему стремиться. На новое Что-то были положены новые немалые усилия, но снова пришёл Кто-то, и когда Оно очнулось — с трудом выращенного драгоценного Чего-то снова не было, а на месте Чего-то был новый куцый обрубок. Оно вновь не поверило, вновь стало выращивать Что-то, и вновь лишилось своей драгоценности. Оно уже не помнило, сколько раз пыталось вырастить новое Что-то… Вся верхняя часть Этого состояла теперь из одних лишь обрубков… А Оно всё дальше и дальше погружалось в отчаяние. Познать на краткий миг в жизни блаженство и лишиться его без возможности достичь вновь — это ли не насмешка судьбы?! И медленно, медленно Оно погрузилось во что-то вроде сна. Жить не хотелось. А убить себя Оно не могло. И потому не оставалось ничего, кроме как спать. Это иногда будили разные отвратительные вторжения, но Оно всем своим видом показывало, что никому больше не верит и ни от кого не ждёт ничего хорошего. Оно познало горе в этой жизни. Но однажды… — Оно обомлело от неожиданности! — но однажды Оно почувствовало что-то знакомое внутри себя! Конечно, это был один из тех нежных маленьких пушистых зверьков, что так давно не посещали Это! Оно так удивилось, что застыло и без всяких дополнительных действий со стороны старого знакомого. И несмотря на годы горя и лишений, Оно ощутило нечто светлое и прекрасное — радость встречи, благодарность за возвращение, счастье от того, что не осталось совсем покинутым! Пушистое создание бегало туда и сюда, грея, иногда подолгу, чувствительное местечко вместе со своим новым пушистым другом, и Оно испытывало очень сильные чувства, наполнявшие от самого низа до кончиков Чего-то. Когда оба пушистика сидели внизу — это было… нет, не блаженством. Но очень приятно. До блаженства не хватало всё же, чтобы они потёрлись своими спинками — и подольше… Оно наслаждалось неожиданным поворотом судьбы и неизменно радовалось гостям, несмотря на то, что зверьки продолжали напропалую пользоваться слабостью Этого — тем ужасным замораживающим бугорком. Но в какой-то момент… Приятность, не имеющая разрешения в нечто большее — Оно не совсем понимало во что именно — стала раздражать. Зверьки сидели внутри так нежно, ласково, но хотелось — ещё нежнее, ещё, ещё! Оно задумалось. Как бы оно хотело, чтобы зверьки потёрлись спинками там, внутри! Но как донести до них смысл желания?! Ведь Оно не умело общаться с помощью вибраций воздуха, Оно не знало ничего из их мира… Задача оказалось трудной, и Оно долго думало над возможными вариантами решения. И не придумало ничего лучше демонстрации! Пусть у Этого давно не было самых длинных Что-то, чем Оно могло бы дотянуться до низа, но у Этого были Что-то, чем Оно вполне могло продемонстрировать свои желания. Для того, чтобы реализовать план, следовало успеть выйти на контакт до того, как маленькие пушистики нажмут на бугорок. Это было не так-то просто, пушистики были тихими и ловкими — подкрадывались незаметно и почти не сотрясая землю, к тому же их было двое, и если успеть завязать взаимодействие с одним, то другой сможет добежать и нажать на бугорок. Оно потратило немало времени, чтоб научиться отличать их лёгкую поступь, и ещё немало времени, чтобы дождаться, когда придёт только один из пушистиков — тот самый старый знакомый. В один прекрасный момент — на Этом как раз снова начало отрастать Что-то — пушистик бежал в сторону бугорка, чтобы вновь погреться в чувствительном месте, Оно насторожилось, затаилось, сделало резкий бросок — и Этому удалось поймать пушистика Чем-то! Оно стояло поражённо, не веря своей удаче, пушистик, запутавшись в Чём-то, пытался убежать, но Оно крепко схватило его за не слишком длинные Что-то, которыми он размахивал. Торжественность момента пробрала Это до самой глубины. Оно постояло ещё немного, пытаясь привести мысли в порядок. Для начала стоило установить доверительный контакт. Оно поставило пушистика на землю, всё же не отпуская. Пушистик удивлённо замер. Оно протянуло к нему одно из самых нежных Чего-то, чтобы изучить наощупь. Пушистик рванулся и снова затих. Оно дотронулось легонько до пушистика, и Этому, признаться, очень понравилось — пушистик был приятным. Пушистик перестал вырываться. Но Оно чувствовало, что это ещё не всё, что понадобится некоторое время для установления более прочной коммуникации… Тем не менее Оно продолжило знакомство, аккуратно ощупывая и лаская пушистика со всех сторон. И через какое-то время пушистик как-то… расслабился? Он как будто больше не пытался вырваться. И Оно успокоилось и продолжило изучение. Если Оно хоть что-то понимало в этой жизни, то у зверька обязательно должно было быть внизу такое же чувствительное отверстие, как и у Этого. Только понять бы, где у зверька низ! Оно обнаружило, что у пушистика была середина, от которой расходились те самые Что-то, которыми зверёк размахивал. Оно аккуратно ощупало каждое Что-то, а когда случайно задело какой-то выступающий бугорок, пушистик резко дёрнулся. Так оказывается, у всех-всех-всех были такие бугорки?! Оно удивилось: раньше оно думало, что бугорок, накладывающий оцепенение — исключительно проклятие Этого. А выяснилось, что каждое живое существо обладало подобным! Это было как-то… Скорбно, но справедливо. И Оно попыталось извиниться перед пушистиком за собственную неловкость, держа теперь свои Что-то подальше от всех ненавистных бугорков. Но опыт подсказывал: где-то рядом с бугорком должно было находиться искомое чувствительное отверстие! И, стараясь не промахнуться снова, Оно принялось искать. В какой-то момент пушистик, кажется, догадался о смыслах поиска Этого. Он задёргался настолько яростно, что Оно даже удивилось. Странный. Столько лет пушистик проникал в чувствительное местечко, будто так и надо, а когда Оно попыталось сделать подобное в его отношении — так отчаянно стал сопротивляться! Оно дало пушистику время для адаптации к собственному открытию. Бурная реакция говорила о том, что поиски Этого идут в верном направлении, и Оно продолжило свои исследования. Пушистик снова яростно засопротивлялся. Оно почти разозлилось. Ведь оно хотело сделать приятно! Но тут Оно вспомнило, как пушистик обмяк, когда Оно ласкало его всего, и Оно решило попробовать вернуться к этому приёму. Ласки помогли. Пушистик замер как-то поражённо и больше не сопротивлялся. А потом почему-то перекинулся в свою менее пушистую форму, вынуждая ослабить хват, ведь если не ослаблять, то Что-то пушистика могло отвалиться и испортиться. Форма стала другой, Этому пришлось изучить её заново, и Оно с удивлением обнаружило, что в этой форме бугорок пушистика был намного-намного крупнее. И Оно поняло, почему пушистик предпочитал ходить в своей более пушистой форме: кто же захочет иметь настолько большое уязвимое место?! Пушистик расслабился, и Оно приступило к самому главному — к демонстрации, как именно Оно хочет. Оно надавило на удивительно маленькое чувствительное местечко Пушистика самыми своими нежными Что-то, надавило ещё раз, ещё раз, и ещё…На концах нежнейших Чего-то выступили жизненные соки Этого, стало скользко, и Оно смогло наконец-то проникнуть в чувствительное местечко пушистика. Как же там оказалось неожиданно горячо! Оно старалось изобразить ту нежность, которую помнило по ощущениям от трущихя внутри спинок, но только добавило к этому процессу необходимый ритм. Пушистик начал как-то правильно вздрагивать, и Оно с удивлением обнаружило, что, оказывается, Этому было почти настолько же приятно, словно внутри Этого пушистики тёрились своими спинками в самом правильном и нужном ритме. Процесс скользкого надавливания продолжался и продолжался, и в какой-то момент Оно почувствовало, что и Оно, и пушистик — на грани чего-то прекрасного. Оно сделало ещё несколько повторяющихся движений, и пушистик замер, а потом обмяк, повиснув на Чём-то, а Это прострелило каскадом блаженства — будто бы тёплый дождь омыл каждую частичку Этого. Когда Оно пришло в себя, никого рядом не оказалось. Как потом выяснилось, пушистик ничерта не понял. Неблагодарный! Ему же явно было хорошо! Пушистик же теперь проявлял очень большую осторожность и не задерживался в чувствительном местечке. А Оно пыталось осознать случившееся. Пожалуй, ничего более прекрасного в жизни Этого не случалось. И пускай Оно и обижалась на то, что пушистик не смог оценить глубины того прекрасного, которое произошло между ними, трудно было не чувствовать благодарность к этому созданию. Жизнь немного изменилось, да, мимо всё ещё пробегали пушистики, но почти не задерживались, Оно снова немного загрустило. Но Оно поддерживало себя воспоминанием о том чудесном опыте единения, что произошёл между Этим и пушистиком. А потом за пушистиком погнались какие-то ещё создания, и Оно, разумеется, попыталось защитить пушистика, как могло. Оно не виновато в том, что секрет слабости Этого знали слишком многие. Между всеми ними завязалась какая-то потасовка, потом всё стихло и по воздуху прилетели те жуткие существа, которых так боялся пушистик. Оно очень надеялось, что пушистику удалось убежать, ведь у него были такие длинные и ловкие Что-то! Снова всё стихло. Снова ничего не происходило. Очень-очень долго. Но Оно подумало, что, пожалуй, не так уж и мало в жизни Этого было хорошего. И что теперь, наверно, можно просто доживать свой век. Ощущать, как наверху растёт и опадает Что-то, как сверху льется вода, потом замерзает, потом снова течет вниз капелью… И оно смирилось с тем, что жизнь — сложная штука. Есть в ней и плохое, и немножко хорошего… Но когда начало холодать… Вдруг, неожиданно… Оно обнаружило, что в чувствительном местечке сидит пушистик. Не тот, а другой, его друг, который поменьше. Оно удивилась и издало низкий вопросительный рокот. Пушистик поперебирал Чем-то по чувствительной поверхности и начал… Тереться! Спинкой! Ласково, мягко и ритмично!.. И Оно поняло, что в этом мире есть счастье.