Любимец и фаворит

Жизнь в Петербурге идет своим чередом. Хотя, кажется, что именно так и есть. Знал ли кто, предполагал ли, что воцарение пятнадцатого Романова будет столь шумным, разборным и принесет в общество раздоры и доводы? Возможно, никто. Люди всегда хотели свободы. Свободы в жизни, публицистике, искусстве. Выражая себя не опасаясь за безопасность, осуждение, презрения. И если с последним все более понятно, то за свою безопасность опасались все в это мрачное семилетие. Все хотят свободы, но не каждый хочет ее заслужить. Возможно, если бы власть столь не опасалась за свою роль в жизни общества, все было бы совсем по другому. Уже и так шаткое положение кровной монархии, которое как-будто так и ждало, когда всех зачинщиков заговора можно будет вывести на чистую воду и сослать куда подальше, новому императору ой как не нужны были все эти людские свободы и вскрики. Унижения и контроль, кнут и пряник. А как по другому? Та власть, которая не держала бы людей, как за низших существ, скот и во всем этом духе унизительных метаморфоз вовсе и не имеет власти. Так как же такое верховенство победило бы вольные крики и любовь к свободе, силу этих же свободолюбивых людей? Не держа скот в ежовых рукавицах можно получить ничего более, чем чрезмерную самостоятельность и наглость общества. Вот и все в какой-то момент задумались об этом, но не поздно ли?

***

— Император просит вас — из мыслей выпутал низкий голос. Что ж, из своих предрассудков, которые уже так долго крутились в голове прервали как раз кстати, а самое интересное какой человек смог его отвлечь. Да сама цензура выпутала его из раздумий. Пушкин поднимает свои темные глаза на человека, стоящего впреди него. Взгляд Бенкендорфа был презрительный, он прямо-таки осуждал и порицал глазами. Граф был явно не рад облику юноши, поэт прямо мог прочувствовать это, что-то в нем заставляло его кривится, а руки сжиматься еще больше, всё только изредка поглядывая на самого писателя. Да, конечно он понимал, что ему не будут здесь рады. Парниша, который слишком много на себя взял. Осмелевший юнец, который имеет смелость не слушать самого владыки и его любимого подчиненного. Да кто он такой ? Из-за своих же мыслей Александру стало даже немного весело, он не то чтобы боялся «верхушки», но одновременно с этим что-то именно в этом человеке, который постоянно смотрит на него с неким презрением, заставлял поэта немного напрячься. Он прямо чувствовал, как ему здесь не рады. Мужчина средних лет остро устремил взгляд на него, явно показывая недовольство от его аудиенции. Черты лица его были спокойны, но сам взгляд этих ореховых глаз заставлял Пушкина каждый раз настораживаться. Признаться, но внешне этот мужчина напротив был, кстати сказать, довольно не плох внешне. Даже очень не плох. Черты лица его были аристократичны, по-своему «остры», как и сам хозяин, руки были сжаты сзади, а осанка так и излучала статностью. Взгляд этих проницательных глаз так и бил холодом, каждый раз доводя в воспоминаниях у людей о чрезмерной жестокости. Он был красив. Даже очень. Пушкин этого отрицать не мог. Поэт не знал, с чего он делает такие выводы, но наверно, как бы прискорбно не звучало, но каждого интересного ему человека он оценивал. И даже не с той точки зрения, что осуждающе и столь придирающийся. Скорее даже если внешность человека была не столь привлекательна, внутреннюю смесь он чтил наклонно больше. Однако, признаться, внешность этого мужчины очень завораживала, но одновременно с этим что-то было в нем холодное, замерзшее. Каждая из их немногих встреч проходила очень напряженно, и каждый раз Пушкин вздрагивал как в первый. Его напрягал такой медленный тембр его низкого голоса и пары его глаз, которые так тщательно следили за каждым его действием. Кажется, он понимает, почему именно этот человек в фаворитах.

***

Прямо сейчас Бенкендорф готов просто провалиться под землю, только вовсе не от стыда, а от злости. Ему очень не нравится роль деятельности этого сорванца. Но ещё больше ему не нравится сам этот юноша и его смазливое лицо. Странно даже про себя сейчас это подмечать в мужчине, но он просто напросто не мог сейчас совладать с собой. Иногда Бенкендорф замечает, как смольные кудри этого поэта так красиво переплетаются на ветру, а его глаза излучают надеждой, искренностью, свободой. Это вызывало отвращение. Графу совсем не приглянулся этот мальчишка, но оценивая все «за» и «против», даже внешне он был не то чтобы красив, скорее необычен. Или он так пытается убедить себя в этом. Это ведь так подогревает интерес, не правда ли? Бенкендорф закусывает губу и пристально смотрит в пол. Кисти рук, которые так легко всегда сжимались сзади тогда, сейчас были напряжены до побеления костяшек. Брови его были нахмурены, что создавало все больше морщинок на столь аристократичном лице. Ведь этот мальчишка не так уж и красив же, правда? Его не столь высокий рост, красивые кучерявые волосы, болотные глаза и выносливый ум не столь подкупен же, верно? Опять же, может граф так пытался себя утешить и не забивать голову всякой ерундой, но как можно видеть получалось относительно плохо. Хотя нет, ситуация хуже не куда. Николай всегда ценил красоту. Она его пленяла и завораживала, и Бенкендорф об этом прекрасно знал. Знал, как никто другой, вот именно это и настораживало. Как бы не хотелось этого отрицать и вытеснять из раздумий, но любопытство всегда брало вверх. Граф, сколько бы не был подле Его Величества никогда не мог понять, что было у Императора в голове, казалось, даже если всё итак будет очевидно, никогда нельзя действительно понять, о чем же он думает. И изначально это не так тревожило. Какое ему вообще дело, о чем там думает Император? Но со временем, с каждой новой встречей интерес к самодержцу возрастал. Бенкендорф не прекращал всё больше восхищаться Николаем, подмечая про себя какой он действительно всезнающий, даже мудрый. Видимо образование, поглотившее его сплошь в свое время дало плоды, даже настолько ненавидящее самим Императором гуманитарные предметы. Действительно разобраться, какая каша в голове у правителя Бенкендорф мог только, если тот сам направит на него свою пару хитрых глаз. Взгляд твердых, как камень зрачков всегда останется в его памяти. Даже если стереть абсолютно всё, этого граф не забудет никогда. Александр будет помнить их всегда, то как Император твердо и решительно смотрит на него. Бенкендорф не перепутает этого взгляда ни с чем другим, эти зеницы буквально пожирали его, он всегда хотел отдаваться только им и смотреть только в них, и никогда не поглядывать на другие. Если бы не правила этикета, он без смущения никогда бы не отводил своих глазниц от самодержца. Хотя, само слово «смущение» было графу не присуще, Александр был тверд и решителен в любой ситуации. Возможно, только с одним человеком он мог допустить небольшую погрешность и показать себя с подчиняющийся стороны, покорившись и повиновавшись. Никогда бы и ни кому он не позволил бы себе такого отпущения, кроме одного. Он — сама сущность верного слуги, но никогда бы сам себе не позволил другим играть с собой вот так, как это можно только одному господину. Граф будет играть роль верной собаки, пока сам хозяин не отошьет его. В этом и была слабость такого твердого, по мнению, наверно , всех начальника, в душе же только он сам и тот самый человек знали, что каждая его частичка совсем не столь стойкая и властная, столько второстепенно-исполняющая. И снова, будто ударило осознание. Пушкин там уже полчаса и четыре минуты. Это много. Точнее нет, это много для такого человека, как Пушкин, о чем может сам император разговаривать с ним настолько долго? Возможно, это не было бы столь странным и волнительным, если бы самого Бенкендорфа не прогнали. Серьезно? Самый верный подчиненный и любимый фаворит властелина был сослан? Насколько же данный диалог был приватен и важен, что человек, который знает обо всём расписании государя, его планах и действиях был так унизительно прогнан? Мужчина от волнения распустил руки, и сам того не осознавая прислонил большой палец к губам. В любой другой момент он бы помнил о правилах этикета и все-же какую бы эмоцию он не испытывал, то не позволил бы себе столь неосторожное действие, но не сейчас. Даже при самых сложных ситуациях он оставался сдержан и молчалив, но в данный момент эта атмосфера безумно нагнетала, а мысли всё больше, как на зло думали о самом плохом. И снова — это безумно настораживало. Слуги у дверей в царский кабинет странно начали поглядывать на графа, изредка переглядываясь друг с другом. Он стоит уже больше полу часа почти у входа в кабинет и видимо о чем-то задумывался. Все-таки не каждый день видишь столь стойкого человека в таком состоянии. Действительно, чего эти стражники и испытывали к главе жандармов, так это может…уважение? Они сами пока не определились, но знали точно, что граф не из тех людей, кто будет так открыто показывать себя со слабой стороны. И видимо сам Бенкендорф не замечал их, хотя нет, конечно он помнил, что они присутствуют, его чуйка всегда была на стороже и никогда его не покидала, просто сейчас была столь сложная и запутанная ситуация, которая просто не допускала мысли выйти из раздумий, отвлечься. Именно сейчас плевать. Спустя десять минут все также никто не вышел, граф ещё больше занервничал, а нога сама уже начала трястись в припадке мыслей. На самом деле Александр и сам особо не понимал, почему его разум так реагирует на обычные приемы с этим недо-поэтом. Ну, тут наверно по порядку. Занимать столь высокую должность это всегда стресс и высокий уровень одновременно , но цена столь статного чина в том, что ты всегда находишься подле самого первого лица в стране. Всегда. Однако Бенкендорф никогда не жаловался, он с радостью выполнял столь ответственную миссию, кою на него возложил сам властелин. С каждым днем пребывание с государем стало чем-то настолько внедренным и обыденным, что любой выход уже из подобной «зоны комфорта» было страннее и необычнее, но, конечно, не более. Кто он такой, чтобы быть везде и всегда? Вот именно, что никто, его мнение в данном вопросе и рассматриваться не должно, именно поэтому в подобных ситуациях, диалога с глазу на глаз императора и другого третьего лица не было чем-то странным и неправильным. Бенкендорф никак не реагировал на это, даже не показывая намека на то, что это может быть чем-то неправомерным или его это настораживает. Однако ситуация с этим выскочкой совсем иная. Ах, все великий и мудрый Александр Пушкин, какой же он гений и творец! Только вот сам граф ничего из этого не испытывал, только отвращение к этой личности, не более. Но когда сам Николай стал просить всё больше встреч с ним, Бенкендорф начинал было все больше сжиматься. Он знал, что Пушкин красив и молод внешне, что сам царь ценил, но ещё больше он был не глуп и довольно умен. Его красивые тексты, речи, стихи так и пленяли, загоняя даже его самого злейшего врага в эйфорию. Будучи вторым человеком, после императора, его царским любимцем и фаворитом — это заставляло холодку пробегаться по коже. Странное чувство в последнее время одолевало графом.

***

Александр помнит абсолютно каждую ночь с Императором. Каждое его касание, каждый поцелуй и жест. Знает этот пытливый взгляд, намекающий на что-то, ну вот знает же его, как облупленного. Мужчина прекрасно имеет представление о том, как любит правитель, что ему нравится и как он проявляет свои чувства. Отношения что-то вроде начальник-подчиненный уже давно не входили в их взаимоотношения. Бенкендорф помнит, как сильно Император заламывал его руки за спину, как он любил брать его сильно и крепко за волосы, изредка оттягивая назад, вжимая в постель. Государь любил, делал это с каждым толчком все сильнее, шепча на ухо немыслимые вещи, и даже в таком блаженном состоянии Александр помнит каждое его слово, хотя сам находился под сильным экстазом, может и отдаленно, но помнит. Александр ценит каждое его слово и жест в свой адрес, не упустит ничего, даже если будет в горячке, даже «такой», когда сам император трахал его вжимая в постель, держа, то за волосы, то за шею. Властелин любил грубо втряхивать его в матрас, заставляя скулить и кусать губы до крови, оставлять синяки и укусы, царапины, доводя до полного экстаза. Бенкендорф никогда не противился, он знал царев «язык» и прекрасно осведомлен о его доминирующих предпочтениях. Но при всем положении дел стоит учесть, что никогда не было прям грубого отношения, скорее просто есть определенный мотив действий, которому следуют оба. Что-то вроде некой игры. Сначала его приглашали в царскую спальню, причем довольно редко, когда можно было предугадать, зачем именно, потому что сам Романов очень любил долгие и томные разговоры. Не о политике и задачах самого графа, а именно душевные, на любые другие обыденные темы. Самое льстящее, что именно с ним — Александром Бенкендорфом, и не с кем другим. Мог бы быть кто угодно, но всегда только он и никто больше, оттягивая и иногда слушая речи самого Александра. Казалось, что сам Николай любил именно слушать и запоминать каждое слово, каждый поворот языком своего любимца, нежели рассказывать что-то самому. Царь очень любил слушать своего подчиненного, речи графа всегда были по делу, а ответы имели конкретный, иногда философский контекст. Затем его целовали, причем настолько нежно и властно одновременно, что нередко сам Александр терялся, не понимая настроя. Он всегда отвечал взаимностью, щеки его всегда краснели, сколько бы ночей он не провел в царском ложе, а мысли путались в кашу, теряясь где-то в мыслях. Граф был одурманен как мальчишка, император пленил его и пожирал без остатка, полностью держа в своей власти, но, конечно, сам себе он иногда разрешал некие шалости. Например сам граф безумно любил ревностного и собственнического правителя, когда каждая клетка его величества сжималась, а разум кипел. Причем Бенкендорф сам это прекрасно чувствовал и в душе ликовал, ему очень это льстило, что сам государь, владыка всей земли русской, первый человек в стране, да и во всей Европе так сильно печётся о своем любимце и не собирается делить его с другими, хотя сам он прекрасно понимал, что через десять минут будет отдраен в ближайшей спальне за такого рода нахальство. Император никогда не любил делиться, а уж тем более делится со своим фаворитом, своим любовником. Поэтому когда император особенно ревностно зол, Александр в постели сам не находит себе места, пока его берут так сильно и грубо, насколько это возможно. Романов не жалел его, переворачивая на живот, сжимая его голую шею и оставляя следы буквально везде. Граф старался не стонать так громко, в принципе как почти и во всех случаях, он считал это какой-то уже крайней точкой дозволенного, но именно в таких ситуациях он позволял себе настолько дикую шалость, что почти не сдерживал криков. Александр чувствовал, как сзади него император кусает губу, а брови его напрягаются. Он прекрасно осведомлен, что это льстит его величеству, такая раскрепощенность от такого замкнутого фаворита не могла не радовать. Однако любимейшим действием его величества в постели было сжимать свои руки все больше и больше на мягкой коже любимца, оставляя следы. «Повтори ка, как ты его называл, милый ?» — любимая царева реплика, во время их страстного секса. Бенкендорф ничего не мог на это ответить, только лишь всё больше выгибаюсь в спине, чаще глотая воздух ртом, ибо настолько быстрый темп был даже для него уж слишком силен. Александр ничего не мог сказать, пока сам Николай вколачивал его в постель. За все подобные «ревностно-страстные ночи» Александр получал много увечий, но не в том смысле, про который можно сначала подумать. Бенкендорф действительно наслаждался и ликовал, когда выводил императора на столь сильные эмоции. За всю ночь его могли отыметь раза три, не меньше, полностью высасывая силы, но сам Бенкендорф находил в этом наслаждение сколько не в физическом плане, столько в эмоциональном. Император не хочет его делить ни с кем и всецело принадлежит ему, он ни с кем не может вести себя так через чур вежливо и игриво, кроме как ни с ним. Да даже на приеме, любом мероприятии или другом людном месте, которые они с Императором посещают вместе. Пока Бенкендорф мило беседует с кем-то, это естественно заметит Николай. Каждое царево грубое и колкое слово в адрес собеседника напротив их двоих, с которым Саша уж слишком «тактилен и мил», напряжение и страх оппонента — вежливым разговором как и не пахло. Сам царь подходил лично и явно не был доволен его фигурой. После такого собеседника ждет удаление из зала, стараясь больше не сталкиваться с настолько властным человеком. Впрочем, таких людей быстро снимали с крупной должности за всё, что угодно: за «взяточничество», за «богохульство», за «неуплату пошлин» и дальше по списку, но ни одно из обвинений почти никогда не бывало правдивым, лишь предлогом. Уничтожением карьеры всех этих людей он специально доверял именно графу, как бы намекая на свою власть и превосходство, что ни одна букашка не смеет вести себя столь чрезмерно открыто и радостно с его фаворитом. Через десять минут на том же мероприятии Александр будет приглашен императором «отойти за важным делом», из-за чего тому приходилось оставлять супругу, на что она не смела перечить, ведь дела государственной важности не ждут. Пару шагов и его грубо толкали в спальню, и целовали настолько сильно, что болели десна, а губы начинали кровоточить. Но даже при таких обстоятельствах сам царь раздевал его всегда именно сам, ему приносило удовольствие, что только он может видеть своего любимца таким, он единственный и никто другой не может иметь настолько огромную власть, что может раздевать его, задевая тем самым его гордость (на самом деле Александру это больше нравится, чем задевает) Николай прекрасно знал, что сам подчиненный никому не позволит взять на себя так много, только Император. Романов рвал пуговицы на его жилете, сильно сжимая горло, точно зная, что на этом самом месте будет очень заметный след, переходя к шее и просто превращая ее в бесчувственное место похожее на гематому до нижней части тела, пока сам Александр только мог, что выгибать спину. Так сначала непривычно, но потом слишком сильно поддаваясь эмоциям. Но именно в процессе сладостное наслаждение получал, что и сам Николай, так и Александр, так это от того, что сам царь никогда не раздевался, только если в очень редких случаях наполовину, иногда он даже перчатки не снимал. И, о боже, как же графу это нравилось, тем самым он ни раз показывал о своем превосходстве в чине. Кто таков сам Бенкендорф, что забыл о своем месте ? Как же ему это льстило, он получал отменное удовлетворение от подобного рода деталях, позволяя властелину пользоваться и унижать по полной, его достоинства, размазывая все качества личности об их общие «разговоры о политике», уже всем известные. На самом деле сам граф не то что бы имел фетиш на что-то подобное, но просто сам факт того, что с ним делал это именно император, и только ему можно прикасаться к нему в таком роде неимоверно грел душу. Хотя, если вообще прикасаться можно было кому-либо другому, опять же, Николай никогда не допускал чрезмерной любезности и тактильности в адрес других людей и наоборот, в этом плане у Бенкендорфа и его величества есть определенные «не согласованные правила поведения», которые, как выяснилось, граф любит так часто нарушать. Он полностью во власти царя и принадлежит всецело ему , ни о каких других мужчинах и женщинах идти речи не может. Только он.

***

— Императорское величество хочет видеть вас, — прозвучало с другого конца комнаты от невысокого парниши — только именно в своей спальне. Прошу, он ожидает. Александр старался отвлечься от дурманящих голову мыслей о мальчишке, к которому император так приластился. Боялся ли он, что займут его место, место фаворита ? Нет, но вот любимца — да. В этом есть некая разница. Быть отменным любовником в постели одно дело, другое, когда вы настолько ждете встречи только от того, что не могли увидеться до этого, совсем другое. Для него — его Императорское величество превыше всего , его эмоциональная привязанность к нему очень велика, он будет морально истощен без него. Значит, в спальне. Когда Император звал его в свои покои это всегда радовало. Они могли часами болтать обо всем на свете, забывая о часах. Царь был настолько нежен и так радостно поддерживал абсолютно всё, о чем начинал говорить его подчиненный, что каждый раз сердце Александра неимоверно сжималось. Проводить время в компании Царя было одним наслаждением, даже когда они не занимались любовью, просто само ощущение тепла, исходящего от правителя уже очень сильно грело душу. Он покосился на слугу и равнодушно покачал головой в знак согласия. На самом же деле ему было вовсе не все равно, его разрывало изнутри. Придворный ушел, а Бенкендорф тяжело вздохнул и опустился на спинку стула. Он сидел за своим рабочим столом, стараясь отвлечься, разбирая бумаги, но, как видно, получалось плохо. Час. Чёртовый час. Шестьдесят минут этот писака был у императора. Что можно так долго обсуждать? Цензуру? Стихи? Литературу? Его друзей-революционеров? А может разговор и вовсе был неформальный, а более не напряженный и дружеский? Сам начальник не то что бы ревнив, его нрав был больше спокоен и вывести его на ревность было чем-то невозможным, но потеря авторитета в глазах Императора, только из-за какого-то юноши, его равнодушие каралось для самого Александра хуже казни. Что угодно, но только не вдали от его величества. Любая должность или чин, но только рядом с ним. А если у них сложились более интимные отношения ? Кто знает, что происходило за этими закрытиями дверьми. Опять же, он прокрутил это у себя в голове раз десять, если не больше. Все-таки Пушкин может быть и интересным собеседником. Бенкендорф об этом мог лишь догадываться, ему не нужны были долгие диалоги с этим писателем, только если официальные и отсчитывающие, не более. Он не знает, насколько тот умен и любопытен, впрочем, графу плевать, что там делает этот недо-поэт и что он из себя представляет, самое важное, что Его Величество это зацепило. Он идет по коридору и прокручивает у себя в голове все мысли и доводы, любой исход событий, который может произойти. Александр слишком привык все продумывать, насторожить или наоборот, успокоить себя. Чертов Пушкин. Бенкендорф стоит у входа в покои и долго не решается зайти, минуты две точно. Наверное, впервые граф так долго раздумывает о визите к его величеству, оно и понятно. Бенкендорф собирает руки в кулаки и стучит по дверям, медленно отворяя. Ему открывается прекрасный вид государевой спальни, шикарной, под стать самому императору. Слева располагает огромная кровать, на секунду графу вспоминается все те ночи проведенные там, на этом ложе, рядом с императором. Посередине стоит огромный царский рабочий стол, так красиво оформленный и украшенный специальными деревянными узорами. Можно сразу понять, кому принадлежит это рабочее место. За столом сидит император, почитывая в руках книгу. Его взгляд мягко-голубых глаз медленно со строчек книги переходит на самого графа, его губы раскрываются в неширокой улыбке, а по настоящему лисьи глаза искажают хитростью. Бенкендорф слегка кланяется в знак уважения, в принципе, как он и делает это всегда, хотя и он, и Николай прекрасно знают, что ему вовсе не обязательно. Взгляд графа от пола перекатываться на руки императора. Сильные и широкие ладони, длинные пальцы, украшенные синими полосками вен сжимали в руках книгу. Бенкендорф сделал отдельный акцент на авторе книги: «Александр Сергеевич Пушкин —…» А, ну да, конечно. Александр не то что бы почувствовал разочарование, скорее это было ожидаемо, ведь все-таки царь должен понимать, что происходит в печати, что допускается, а что лучше вообще никогда больше не подпускать к печатной машинке, но как же иронично. Может даже сам Пушкин и дал ему свои произведения. — Сашенька , проходи , mon cher — слышится ласковое Императора. Он прекрасно знает этот такой хитрый, одновременно с этим радостный тон его голоса. Николай откладывает книгу и переводит пары глаз на Бенкендорфа, стоящего в другом конце комнаты. Тот медленным шагом направляется к столу Царя, остановившись прямо у его кресла. — Вы хотели меня видеть — без нотки какой-либо интереса произносит «Сашенька». Лицо его не искажает буквально ничего. Прям вообще. Брови его расслаблены, губы в самом обычном состоянии, не улыбаются и не опускаются. Руки сложены назад в кулак. Он явно избегает зрительного контакта, не хотя рассматривая окрестности комнаты. Поглядывая то на пол, потолок, а потом и вовсе на растения рядом с широчайшем окном, вглядываясь в каждый листок, лишь бы не переглянуться с императором. Ну уж нет. Но даже в таких ситуациях Николай был чересчур проворлив и хитер, он сразу распознал настроения любимца по атмосфере, исходящей от него и по глазам, которые так молниеносно метались по комнате, избегая зрительного контакта. Царевы брови опустились вниз и чуть нахмурились, а одна из бровей чуть приподнялась в недоумении. Он схватился за ручки своего кресла и слегка отодвинулся от стола, создавая небольшое расстояние от самого графа до ног императора. Романов выпрямился и потянулся своей длинной рукой к краю жилетки фаворита, как-бы подзывая к себе. Именно это Александр и ненавидит до глубины души, знает , что не может устоять перед ним и чрезмерной тактильности от властелина. — Что-то случилось, милый? — без тени улыбки проговаривает Романов, скорее даже твердо и грубо. Его любимое обращение к любимцу не на французском как обычно, значит, он действительно озадачен. Взгляд его рубиновых глаз был устремлен прямо на Бенкендорфа не разрывая зрительного контакта, уголки его губ, которые будто и не улыбались вовсе никогда, были сложены в прямые ниточки — ..посмотри на меня. — твердо требует Император. Этот тембр речи заставил Александра и вовсе вздрогнуть, немедля переключая пары своих глаз на властителя. Тот смотрел твердо и решительно, но одновременно с этим не понимая, что стряслось с подчиненным. Рука императора всё больше подтянула графа к себе и тот повиновался, делая шаг вперед к Николаю, тем самым между ними уже и вовсе не было никакого расстояния, которое бы их разделяло. Другая рука его величества легла на левую часть талии фаворита, тем самым подзывая ещё ближе.Бенкендорф смутился ещё больше, что аж руки, которые всегда у него в одном положении за спиной неожиданно распустились, держась правой рукой за край стола. — Mon chéri, ты же знаешь как я ненавижу повторять одно и то же, — медленно проговаривает Николай, не отрывая зрительного контакта. Его крепкие ладони нежно взялись за пальцы фаворита,которыми тот держался за край стола. Император положил себе на свое правое плечо сначала правую руку Александра, затем на левое — его левую руку. Сам же он нежно, полностью двумя руками обхватывает талию фаворита, прижимается к нему полностью, располагая в стоячем положении между своих ног. Ластится, лис хитрый — расскажи мне. Руки Бенкендорфа с плеч, на которые сам же император их и поставил медленно переместились на шею. Левая рука его там же и осталась, а вот правая от сонной артерии начала медленно переходить на правую щеку властелина, поглаживая ее большим пальцем. Глаза Николая медленно прикрываются в блаженстве, его слабостью, которой располагал только Александр, были, конечно же, прикосновения. Подбородком утыкаясь в нижнюю часть туловища графа с закрытыми глазами, и уже расслабленными бровями, правитель точно походил на лиса. Бенкендорф, как никто знал, насколько сильно Романов ценит прикосновения. Он был абсолютно всегда тактильно голоден, не смотря на то, что сам Александр не имел никакой нужды в этом. По крайней мере имел, а заделавшись царским любовником всё координально поменялось, теперь он сам не прочь первым приластится к руке покровителя. Время жмет, Его Величество не любил ждать, а повторять свои вопросы тем более. «Ох ваше величество простите, но вы слишком много себе позволяете с этим юношей» Ну бред же, гордость даже подумать о том, чтобы озвучить подобное не позволит. Да и многое он на себя берет, даже думая о таком. Кто он такой, чтобы приказывать Императору? Взгляд Николая медленно приоткрывается, смотря прямо на Александра и именно сейчас, в данный момент он признает, что действительно растерян. Александр действительно, прокручивая все это не знает, что ответить. — Я..— Бенкендорф убирает ладонь от царева лица и снова отводит взгляд. Император ещё больше хмурится, стараясь докопаться до истинны. И упрямый же, хотя очень на него не похожий, однако, граф. Николай медленно, вставая с кресла и убирая руки с талии фаворита встает в полный рост, тут любимец действительно понимает, что растерян. Император медленно наклоняется над самим графом, а тот в свою очередь, не имея больше выхода, начинает облокачиваться на стол, раскидывая руки по краям. Теперь уже Николай сам устроился между ног Бенкендорфа, облокачиваясь также руками по бокам силуэта любовника. — Саша, — это звучит настолько твердо, что Банкендорф очень даже заметно вздрагивает, снова переводя взгляд на любовника — повторяю снова, расскажи мне. — вот черт. Но он все еще молчит не зная, что ответить, снова, уже без доли страха отстраняя взгляд от императора в сторону стены. Романов начинает сердится. Его руки, раскиданные по сторонам сжимаются кулаки, обе стороны его десен сжимаются со скрежетом зубов. — Если ты сейчас— — Почему вы начали уделять так много времени этому мальчишке ? — выпалил граф, сам того не ожидая от себя. Ну, видимо, иногда дать чрезмерную волю чувствам нужно, даже слишком. Глаза его всё ещё были направленны в сторону, он не хотел на него смотреть, граф старался не напрягаться внешне, но внутри он бы просто взорвался прямо сейчас. Император остепенился.Казалось, что он даже дышать перестал на мгновение. Александр чувствовал это напряжение. — Ты…волнуешься из-за этого поэта ? — «этого поэта», Николай даже не произносит его фамилии, это не мало радует. Бенкендорф еще больше напрягся, все также не смея посмотреть на его величество. Зрачки графа расширены, а губа сейчас треснет под натиском передних зубов. Все-таки, как бы он не старался избавляться от вредных привычек, соблюдая правила этикета, что подобает его чину, сдерживаться всё труднее. В подобного рода случаях нелегко справиться без чего-то настолько успокаивающего. Перед глазами пролетали варианты, которые сам Александр представил себе, как Пушкин сидит здесь, прям напротив царя и они мило беседуют обо всём, но ведь таким занимался всегда только «его Сашенька», это ужасно мучало и раздирало изнутри. Сколько бы Бенкендорф не внедрял себе, что работа с этим человеком доставляет только удовольствие во всех смыслах этого слова, временами его эмоциональная привязанность излишне докучает. Ему хочется на все сто процентов быть связанным с императором, без права на отрешение. — Саша, — слышится уже более ласковое и такое родное от лица напротив. Его собственное имя, исходящее из уст Императора так нагло греет душу, что не сдерживаясь, Бенкендорф медленно поворачивает взгляд своих темных глаз на правителя. Ему хочется в данный момент времени просто кричать и выть от собственной неизбежности. Рука Императора (Кстати которая без перчаток, на что сам Александр обратил внимание, наверное, первым) медленно направляется к подбородку любимца, а передние два пальца так убивающе-медленно, но вместе с этим так нежно притрагиваются к его подбородку, чуть приподнимая голову фаворита. Его прикосновения как всегда полны нежности, а глаза источают любовь. Да, Николай определенно слишком дорожит и ценит графа, что ни за что бы не позволил такого отпущения. Бенкендорфу приходится посмотреть на Императора, его глаза и брови уже были в более спокойном состоянии, источая каким-то странным чувством, которое просто проглатывало Александра. Он хотел прямо сейчас поцеловать императорские губы. Именно сейчас это немыслимое желание настигло его и полностью охватило. Граф хотел просто кричать от безысходности и взгляда покровителя — ..посмотри на меня, нормально. — Бенкендорф уже сто раз пожалел, что вообще позволил себе нечто подобное в адрес Его Величества. — Вы..слишком часто просите аудиенции с этим..ублюдком писателем — неожиданно сам для себя на одном дыхании говорит Александр, но продолжает: — ..я испытываю некое.. непонимание. Не поймите меня неправильно, но меня сильно расстраивает, что из-за этого вы стали..уделять мне меньше времени. — неожиданно даже для самого себя проговаривает Бенкендорф. Что он вообще ожидает ? Неужели сам царь должен отсчитываться о такого рода вещах, тем более таких личных. Буквально сразу же фаворит понял, что неправильно преподнес то, что действительно хотел сказать, в голове сразу промелькнула мысль о том, что сейчас царь засмеется и прогонит его за такую дерзость. Но ничего из этого, на его удивление, не произошло. Взгляд властелина был все еще тверд, но одновременно с этим будто особенно нежен. От него больше не веяло холодом, но взгляд этих темно-синих глаз был очень тяжел. Вдруг от него отстранились. Это было настолько резко, что Бенкендорф аж немного удивился. Он думал, что из него будут допытывать по кусочкам абсолютно все, как это происходит и с другими. но он сам того не осознавая , что был намного важнее и ближе Николаю, чем все остальные. Император сел обратно на кресло, чуть разводя свои длинные ноги. Махом указательного пальца он подозвал Александра чуть ближе к себе, а другой рукой похлопывая по своему бедру. Оу, его приглашали на царские колени. Уголки губ Романова были чуть приподняты, наталкивая на мысль, что его величество не столь зол, если это слово вообще можно употребить. Бенкендорф начал немного сутулиться. Сесть на царские колени ? Да так только дети, да блудные женщины и делают. В этом жесте не было ничего пошлого или развратного. Скорее это был знак свободы, именно той самой свободы действий, которой располагал Александр, но который сам не понимал, что располагает. Этим император хотел показать, что Александр для него особенный. Такого рода действий можно совсем не всем, если и вовсе никому. Немного задумавшись, Александр явно тянул время, но царь не торопился, даже больше, он все это время не отрывал взгляда от фаворита, в котором не было и доли гнева, нетерпимости. Бенкендорф медленно опустился на колени его величества, явно не показывая своего смущения, скорее нерешимости, хотя где-то внутри он просто сгорал со стыда. Николай же в свою очередь очень удобно устроил свои руки, правой рукой окружая талию любимца, а другой ставя ему на левое колено медленно поглаживая большим пальцам. Именно сейчас, в данный момент времени графу хотелось просто сгореть со стыда. То, что сам властелин всей земли русской сейчас позволяет своему любимцу делать что-то подобное просто дурманит, наверно, обоих. Романов же в свою очередь приподнял взгляд с положения колен любимца. Он очень странно поглядывал на колени фаворита и свою же руку на них, Бенкендорф видел из под ресниц этот просто проглатывающий взгляд, это вызвало еще одно недоумение у графа, но он просто промолчал. — Chéri, — начал было Николай — tu sais que tu es tout à moi , n'est — ce pas ?— Граф почувствовал эту неимоверную нежность в голосе, что казалось еще пару слов покровителя и он просто накинется на Романова с поцелуем, французский с губ этого человека звучал просто неимоверно соблазняющее — alors répondez-moi..comment pourrais-je m'attacher à un homme comme lui ? Еще немного и Александр точно расплавиться, но еще страшнее его пугало то, насколько сильно он хочет просто поцеловать властелина и выбежать из этих покоев. Проблема в том, что он действительно позволил себе такие доводы, когда как прекрасно знал — Император просто не мог глотнуть воздуха без своей правой руки, которая всегда и везде с ним, без своего любимца.Николай действительно и на публике очень сильно выделял Александра. Всячески он мог себе позволить во время разговора с другими поинтересоваться мнением фаворита, трогая и похлопывая его сзади за шею как бы по-приятельски. На самом же деле за этим туго связанным воротником красовался огромный синяк, оставленный царем прошлой ночью. Иногда Романов очень любил помучить графа, а подобного рода «наказания» тем более на публике доставляли ему огромное удовольствие. Сам же граф от подобного рода действий немного напрягался изнутри, хоть внешне так и не скажешь, но и он, и сам император прекрасно знали, что это так и есть. Царь всячески «массажировал» место у затылка именно на людях, оттягивая край воротника. Своими длинными пальцами он вертел ими и изредка надавливал на место синяка, как бы напоминая, что же было вчера. Как бы Александру не хотелось признаваться самому себе, но ему это нравилось. Каждый такой заметный толчок среднего и указательных пальцев заставляли чувствовать болезненное удовлетворение от касания таких сильных ладоней. Им обоим плевать на то, что могли подумать про себя люди, стоящие сзади от них. В этом то и все наслаждение, Николай чувствовал огромное удовлетворение от того, что это место могли заметить, а особенно могли разглядеть какие-то и вовсе не дружеские движения в адрес фаворита. Но все молчали, никто не мог спросить или воскликнуть о подобного рода движениях, именно это уже заставляло Александра плавиться. Осознание того, что первый человек в стране, этот жандарм Европы, очень могущественный человек может позволить себе такое безумно радовало. Признаться, Александр сам чувствовал очень сильный фетиш на их различия в социальных статусах. То, что император может подчинить его, властвовать абсолютно во всех смыслах заставляло все тело вздрагивать, а мозг кипеть. Только Его Величеству разрешено так с ним обходиться, только он может иметь его во всех смыслах этого слова, своего фаворита и любовника. Все прекрасно были осведомлены об особом положении и статусе Бенкендорфа — он был царский любимец и конечно был всегда и везде выделяем, находясь сзади, а то и на одной линии с Императором. Само слово «фаворит» не раз проскальзывало меж слухов, летавших по стране и столице в особенности — любим властителем, а значит имеет особый привилегированный статус. Завидовали графу абсолютно все , вплоть до женщин, которые видели настолько близкие отношения, что сам император никогда не приглашал к себе в покои женщину ради ночных утех, а вместо этого предпочтет провести всю ночь за разговорами и не только с любимцем , что злобило в некотором роде. — Я очень боюсь потерять вас, вы даже не представляете насколько — это прозвучало настолько глухо и тихо, что если бы Александр и Николай не находились в столь близком расстоянии, то правитель ничего бы и не услышал. Они томно и долго всматривались в омуты друг друга, будто налаживая этот зрительный контакт. Вдруг, в глазах императора просочились яркие блики, его небесные глаза заискрились как у мальчишки, излучая радостью. Император чуть приоткрыл губы, но он просто не может выдавить из себя и два слова. И тут они оба поняли, насколько сильно не хотят потерять друг друга. Эта мысль сразу же, одновременно пронеслась в мыслях у обоих. Только императору присуще больше слова «одержимость и страсть» по отношению к любимцу, в то время как граф, с самой первой их встречи ощущал именно «нежность и спокойствие» рядом с властителем. — Oh, mon chéri.. мой дорогой — прошептал прямо глядя на Александра Николай — tu avais peur que je sois trop proche de lui ? — и опять же, император ни разу за этот разговор не упомянул о Пушкине, как о личности — это почему то утешало. — Да — твердо и решительно ответил Александр, смотря прямо на царя, не уводя взгляда. Брови императора еще больше приподнялись, изображая удивление, а его глаза прямо таки и засверкали от услышанного. Император с колена преподнес руку к щеке любимца, поглаживая ее большим пальцем. Романов прильнул к шее заставляя наклониться графа. Тот повиновался и вдруг император вовлек его в поцелуй, но не такой как обычно, когда они целовались до беспамятства, не желая отрываться ни на минуту, а в котором собралась вся любовь и нежность одновременно, исходящая от властелина. Император прикрыл глаза, пока зрачки самого Александра чуть расширились. Николай сложил две руки на его щеках, целуя и гладя одновременно, все больше и больше пожирая его. Их языки переплелись, выделяя обильно слюну, которая тонкой струйкой стекла по подбородку Бенкендорфа. Николай медленно начал отстраняться жадно вбирая воздух. — Никогда, слышишь ? Никогда даже не думай о другом действительно, который смог бы занять твое место — выпалил Император. И именно в этот момент граф действительно почувствовал насколько важен для правителя, он также, как и сам Бенкендорф не смеет думать о другом человеке, ведь они оба друг для друга не заменены. Навеки они связаны во всех смыслах и нравах, мысль о другом человеке на месте друг друга напрягала и загоняла в мучения обоих. Каждый из них навеки будет чувствовать эмоциональный голод друг к другу, все никак не зная, как насытиться. — Je vous aime beaucoup, mon empereur, et je vous serai toujours fidèle.

***

Оба сбились со счету сколько раз они поцеловались за эту ночь, испытывая постоянный голод друг по другу. Луна окутывала комнату, рубашка с верхним мундированием валялась на полу, к утру явно очень помнётся. Он стонал и выгибался под напором тела сверху, который так жадно и властно целовал его шею. Сидя посередине на краю широкой кровати чувствовался небольшое дискомфорт, что на тебя давят сверху, приходится упираться на руку сзади. Император стоит между его ног, согнув колено и расположив его у паха графа, но при этом стоя на правой ноге. Царевы руки блуждали абсолютно везде, где только можно. Верхняя одежда уже давно была разорвана и выкинута под кровать, его сильные руки трогали его спину, шею, ключицы, поглаживали правое бедро, оказывая множество других ласк, которые он успел сделать за столь недолгое время. Николай был резок, стараясь проглотить любимца полностью, не оставляя остатка. Его фирменный красный костюм был все еще на нем, он всегда и всецело был одет с иголочки, очень следя за своей внешностью. Его волосы, которые минут десять назад были так красиво уложены немного встряхнулись, что добавило небрежности, но кажется графу всё больше нравится такой вид неловкой беспорядочности. Он завораживал, пленял, отдавая полностью власть в руки Императора. Александр чувствует, как щеки его стали еще краснее, а во рту начинает скапливаться густая и вязкая жидкость, которую так и хотелось выплюнуть. Глаза его полу прикрыты, изредка поглядывая на Императора, который так искусно «управлял» его телом. Бенкендорф чувствовал, как тяжело дышит правитель, и как сильно он сжимает его в своих руках. И тут Александру пришла в голову мысль, моментом пробежавшись меж о том, что его привлекала не только сама власть в чине императора, что конечно и является основной частью, сколько же его безумно пленяла их разница в размерах. Николай — очень высокий, под два метра ростом, подкаченный, имеющий рельефное тело, сам по себе имеет вырожденную склонность к худобе, что так ярко контрастирует со всей остальной картиной его тела. Его длинные ноги всегда статно и аристократично шагали по коридорам дворца, а изящный шаг никогда не переходил на более быстрый, даже в самых опасных ситуациях. Лицо его всегда было расслабленным, с хитрой полуулыбкой на устах. Глядя на его внешность, Александр всегда смотрел на него с особым восхищением необычайной красоты, которую на его памяти не имел ни один человек. Ширина его плеч была чуть ли не в полтора раза больше, чем у самого графа. Его широкие ладони, которые так нежно и страстно всегда хватали его за волосы в постели были просто в идеальном состоянии, не имея и намёка на мозоли или царапины. Немного отвлекаясь от мыслей Бенкендорф видит, как Император уже начинает ласкать его грудную клетку, проводя левой рукой по его соску. Бенкендорф полностью раскрыл глаза от жеста, которое так задело его и заставило дышать еще чаще. Граф перевел взгляд как раз на эту левую руку, она была вся с выпирающими синими венами, смотря на эти пальцы он вспоминал, что они творили с ним. Он никогда не забудет как эти большие ладони и эти же длинные пальцы раздвигали складку меж ягодиц, находя заветную точку и очень сильно давя на нее, вставляя сразу же два пальца. Он помнит, как абсолютно всегда он хватался за одежду его величества, пока тот только ухмылялся смотря на эту картину безумными глазами. Черт знает, что в такие моменты крутиться у него в голове, но вряд ли что-то нежное, скорее он уже представлял как они проведут остаток такой ночи. Граф немного ахнул, Император взял в рот его левый сосок, покусывая столь деликатную часть. Вообще, всё тело Александра было сплошным табу, каждое действие и каждый поцелуй ощущались очень резко и чувствительно, чего Император не мог не отмечать каждый раз. Изо рта подчиненного вышел негромкий вскрик. Бенкендорф сам раскрыл глаза, удивляясь, как вообще допустил подобное. Вдруг Николай останавливается и переводит взгляд на Александра. Тот боится даже подглядеть, переставая дышать. Николай немного отстраняется от груди графа, смотря прямо до упора. — Chéri, regarde-moi.— услышал тихое Бенкендорф прямо над своим ухом. Николай всё также нежно, своими изящными пальцами обхватил его подбородок, заставляя взглянуть прямо в глаза. Граф переместил свой взгляд, он видел как глаза Императора расширились в зрачках. Именно сейчас от него источало тем самым страстным безумием, которое себе можно только вообразить — Ты знаешь, насколько ты прекрасен ? — очень тихо выпаливает правитель. Бенкендорф не успевает опомниться, как его тут же валят на спину и прижимаются сверху всем весом. Николай навис над ним, явно находясь не в самом трезвом состоянии. Он деснами впивается в уста графа, полностью выбивая какие-либо мысли, они целуются ,кажется, вечность, переплетая свои языки, стукаясь зубами. Во время поцелуя Николай сразу же своей правой рукой начинает массажировать сосок, который так быстро остался без внимания. Бенкендорф мычит в поцелуй, цепляясь пальцами правой руки за край рукава самодержца, стараясь не сильно трогать кожу кистей, которая у царя не была «занята» и вцепилась в кровать. Как последняя капля воздуха, Бенкендорф, не сдержавшись от напора эмоций начал расцарапывать ногтями эту часть его кистей, оставляя еле заметные царапины. Взгляд Императора переместился на источник небольшой боли, томно поглядывая и все больше заполняя глаза похотью. Да, ему нравилось то, что делает его любимец. Он видел как ему приятно и он оставляет следы даже там, где не в блаженном состоянии никогда бы не оставил из собственных принципов. Как же это льстило Николаю, ему нравилась каждая царапинка оставлена им, каждый поцелуй подаривший ему этим человеком, каждый стон и каждый изгиб в его спине. Теперь, кажется, плавится будет сам Николай от таких мыслей, а в разуме витало только одно: то, как он сильно любит этого человека и готов сделать все ради него , он одержим им. Во взгляде только одно: Любит любит любит любит любит любит любит любит любит, любит до безумия и окостенения, до ломки в костях и суставах, до всех его вскриков и стонов, каждый глубокий вздох и взгляд, о котором можно написать книгу. Взгляд, которым он одаривал его, что утром, что темной ночью в их сладких утехах. Абсолютно во все моменты эти глаза смотрели на него так нежно, с любовью, что он готов был просто начать возводить этого человека в культ. Романов сжимает сосок еще сильнее, заставляя Александра изогнуться. Да, он хотел именно этого, жаждал полностью подчинить его тело себе и своим движениям. — Как ты посмел вообще подумать про другого ? — выпаливает меж поцелуем покровитель, будто злясь от собственных мыслей. Неужели он подавал даже вид, что этот писарь интересен ему вовсе не с формальной стороны ? — Я до конца жизни буду иметь тебя в этой чертовой постели, пока ты не сможешь вставать с нее, слышишь ? Навсегда ты останешься подле меня, как мой единственный. Мое тело и душа всецело принадлежат тебе одному. Александр думает, что еще пару слов и он действительно сойдет с ума. Настолько откровенной ночи они вместе не проводили никогда, значит не только сам граф принадлежит его величеству, но и наоборот. Оба связаны друг с другом навеки и ни один из них не позволит разорвать эти оковы их привязанности, их особенной любви. Они со скрежетом отрываются друг от друга, разорвав поцелуй. Николай сразу же примыкает к груди любимца, помня, как оставил ее без внимания. Медленно, своим влажным языком он проводил от шеи до ключиц, снова покусывая их раз в пятый точно. Молочная кожа любовника светился в лунном свете, а дорожки от поцелуев оставляют влажный след, ярко поблескивая. Он посасывает каждый сосок по очереди, отчего они приливались кровью, багровея ещё больше. Николай полностью отстраняется выпрямляясь в спине. Лицо любимого было откинуто влево, его затуманенный взгляд искажал всей похотью, которую можно себе представить. Зрачки его поблескивали еще сильнее на лунном свету, маленькие капельки слез сейчас хлынут из его карамельных глаз. Всё тело его было обрисовано, сам Романов, как искусный художник рисовал свою собственную картину на этом холсте, полностью помечая своим авторством. Ширинка графских штанов была даже не тронута, брюки и вся нижняя часть были абсолютно не тронуты, он видел, как естество любимца уже явно было под давлением уже настолько ощутимо-давящих брюк. О, впереди у них еще целая ночь, которой они воспользуются по полной.

***

Каждый из них сбился со счету, сколько они занялись этим. Ночь уже была настолько глубока, что луна стала светиться еще ярче, создавая нереальный контраст темного неба, сияющих звезд и белой луны. Член, который вводился в него наверно раз третий был просто ненасытен. Его тело грубо вколачивали в постель, стирая просто всякую систему мыслей, которая ещё хоть как-то могла крутиться в голове. Бенкендорф был полностью раздет, лёжа на животе, сминая в руках шелковое одеяло, стараясь таким образом заглушить чрезмерный прилив удовольствий. Собираясь с мыслями он слышал каждый раз всё громче и сильнее шлепок тела о тела, его ягодиц и бедер императора, который вообще потерял какой-либо контроль над собой, позволяя делать себе абсолютно все, что ему вдумается. Его член с каждым разом выбивался в его тело все сильнее и сильнее, правая рука Императора уже будто присосалась к правой ягоднице фаворита, позволяя с каждым разом вбиваться всё сильнее и сильнее. Кто кого вообще пытается обмануть ? Император получает просто безумное наслаждение от того, что видит такую картину перед глазами, как его внушительных размеров член вбивается в узкое нутро любимца, полностью принимая его габариты до основания, еще чуть-чуть и его нутро полностью станет под стать размера правителя, вовсе примет его форму от чрезмерного количества секса. Весь обкусанный и вылизанный с ног до головы Бенкендорф лежит на животе, стараясь собраться с мыслями. Такого рода экстаза он с Николаем еще никогда не испытывал, тот был безжалостен и особенно страшен сегодня. Колени Императора всячески придерживали ноги Александра, помогая просто не расплыться по поверхности постели. Его широкая левая ладонь металась от шеи до бедра любовника, гладя абсолютно везде. И тут граф осознает для себя одну вещь. Даже в подобные моменты, Николай безмерно нуждается в прикосновениях, стараясь трогать везде и всегда, когда выпадает случай. Постоянно во время их секса Николай шептал что-то, иногда сам Саша особо и не разбирал, но точно знает так это то, что всегда и постоянно он твердил, что тот принадлежит ему. Всегда: «Сашенька, скажи, ты принадлежишь мне ?» , «Если еще раз этот мерзавец тронет тебя я не просто его чина лишу, а ему ноги переломаю» , «Произнеси это, скажи кому ты всецело принадлежишь» и тому подобное, он будто каждый раз хотел удостовериться в том, что его не покинут и верность фаворита навсегда с ним же и останется. Даже не зная, с чем это связано граф всегда принимал эти слова, получая двойной экстаз вместе с его членом и ласками, которыми тот его одаривал. — Chéri, — слышится сзади. Его французский во время секса был еще больше соблазнителен, особенно во время грубого секса — я люблю тебя — выпаливает он на одном дыхании. Сразу же после, кисти его рук еще сильнее сжались на ягодницах, оставляя отметины на столь интимном месте. Вместе с этим — толчок, настолько сильный, кажется, что все мозги повылетают к чертям — люблю тебя — еще раз пробубнил он точно не в себе. Еще толчок, ноги Бенкендорфа уже не держат, еще одно подобное движение и он точно развалится. Слова любимого ко всей этой картине добавляют двойную порцию удовлетворения. Александр чувствует, как сзади Император приближается к нему лицом и начинает глубоко дышать прямо над ухом. Сначала его влажные губы чмокают в сотый раз синяки около затылка, затем его черты перемещаются на щеку Александра, целуя его удивительно нежно. Сам Александр, видя, как Царь хочет приласкаться чуть подтягивается на встречу, а с членом сзади это сделать, кстати, ой как не просто. Тот в свою очередь сразу целует его уже итак зацелованные губы, кусая до ссадин, но и сзади он не остановился, прям во время поцелуя очередной толчок, графу в голову просто ударился этот сильный звук трения кожи о кожу. Чтобы Александр прям совсем не расплылся Николай еще крепче начинает придерживать его коленками, а уже правую руку убирая с ягодицы трется о его щеку, еще больше скрепляя их поцелуй. Слезинки просочились сквозь медных глаз, только совсем не от боли, а от удовольствия. Николай приоткрывает глаза, видя как маленькие капельки падали вдоль ресниц любимца. Разорвав поцелуй, Николай начинает вылизывать капельки слез, из-за чего просочилась красная дорожка на заплаканном лице. Со рта Бенкендорфа маленькой струйкой течет слюна, от переизбытка влаги и удовольствия. Глаза фаворита прикрыты, еще совсем чуть-чуть и он точно вырубится без сил, в то время как сам Царь не собирался останавливаться так быстро. Медленно, доведя до последнего толчка он выходит из нутра любимого, давая проход семени, которое скопилось с других двух заходов. Тот невольно вздыхает, ощущая пустоту после столь сильных и грубых толчков. Движением руки он переворачивает любимца на спину, видя, как ему не нравится столь внезапная пустота внутри — Ох, ваше Императорское Величество слишком переоценивает себя — произносит Бенкендорф, уже поняв, что Романов хочет поменять позу. Слышится надменный, чуть с хрипотцой, тяжело дышащий голос. Чтобы черти побрали, но с такого ракурса и такой надменной ухмылки на лице, Николай вовсе забывает, что такое сон. Здесь и прямо сейчас, он сегодня точно не остановится. В глазах Императора заиграл азарт. Он ? И переоценивает ? Сейчас Романов просто размажет как маслом по куску хлеба это тело, выбьет абсолютно всё, что скопилось у него, и посмотрим, кого еще тут не хватит. — Бенкендорф, —томно начинает Николай, это уже издевательское обращение, якобы «формальное» врезалось в голову. Это вызов, а Николай ой как любил соревноваться. Граф точно сегодня не встанет с кровати. Проведя правой кистью рук по очертаниям тела любимца, он начинает совсем концами пальцев еле дотрагиваться до уже такого липкого тела — вы изволите себе столь резкое заявление ? — Александр уже чувствует, как Николай начинает закипать от интереса, глаза его начинали отдавать азартом, а нижняя часть тела полностью изголодалась. — Что вы, вовсе нет, но будет обидно не правда ли, если все же вы устанете ? Тогда мне придется найти др— Александр не успел закончить, как резко сразу два пальца пронеслись меж ягодиц начиная водить, надавливая на колечко мышц, откуда так обильно небольшой струйкой вытекало семя Императора. Он начинает водить туда и обратно все сильнее и сильнее, тем самым задевая простату слишком резко, как бы проталкивая семя обратно в нутро. — Повтори ка, — голос его искажал всей грубостью и твердостью, взгляд полностью зациклился на реакции лица и тела любимого. Вот он — тот самый ревностный взгляд. Александр уже пожалел, что начал было говорить о других. — Кого ты там хотел найти ? — пальцы Николая задерживаются внутри, начиная сильнее надавливать на одну точку. Бенкендорф выгибается в спине, ощущая, что сейчас уже кончит. Он не знает куда себя деть, стимуляция была слишком сильной и грубой. Николай начинает вытаскивать снова и снова, но уже намного грубее вводя пальцы обратно. Масло вперемешку с семенем Романова начинают сочиться из нутра, этот запах, застывший в воздухе только дурманит голову хуже любого афродизиака. — Я…— граф не успевает договорить — резкий толчок пронзает его тело. Голова его откидывается назад, а мысли смешиваются, нет, он точно сошел с ума, его полностью извели. Плюсом ко всему этому Император решил, что этого мало и добавив третий палец начинает двигать туда-сюда без остановки. Шёлк, сжимающийся уже в руках не помогает и с томным вздохом он кончает себе на живот, экстаз был настолько диким, что даже не понадобилась помощь рук. Николай ухмыляется, медленно вытаскивая пальцы из нутра, хорошенько тем самым его расширив. Александр начинает слишком часто дышать, глотая воздух слишком яро, его глаза были прикрыты, но полностью он не отключился. Широкие ладони правителя нежно начали поглаживать тело любимого, тем самым успокаивая. Николай убрал мокрые пряди волос со лба Александра, который уже покрылся испариной, целуя его по всей поверхности лба. Но они еще не закончили. Николай обещал, значит он действительно выбьет всю дурь из подчиненного, который нес что-то про других. Ни за что. Несмотря на все нежности, которыми он одарил его, всё-таки за свои слова нужно отвечать. Николай переворачивает любимца на бок тем самым показывая, что они еще не закончили. Император, также находя себе место сзади, правой рукой начинает разминать ягодицы. Граф невольно начинает блаженно мычать. Нравится же плуту. — Ваше Величество сегодня очень настойчив. — хихикая подмечает любовник, на это Николай лишь улыбается, размазывая всю смазку по области кольца. Раздвигая одну ягодицу чуть напротив, Император начинает медленно вводить член, проталкивая свои внушительные размеры. Одновременно с этим Романов начинает выцеловывать плечи и шею графа, немного отвлекая. Он любил безумной любовью, постоянно требуя подчинения и возможность целовать абсолютно каждую части тела Бенкендорфа. Его слишком мучили дни и часы без его силуэта рядом, чтобы можно было в любой момент приказать и его «Сашенька» был в объятиях властелина, утешил его, поглаживая по голове и целовал в уста. Также и сейчас. Он ну просто не может заниматься сексом трахаться с любимым без объятий и нежных поцелуев, которые ему нужны от него фактически всегда. Запутавшись в своих мыслях, Николай совсем забылся, а Бенкендорф старался уже сам, очень сильно переступая на свою гордость, медленно насаживаться на член. Романов из под опущенных ресниц поглядывает затуманенным взглядом на эту картину. Ну что за милота. Такой хладнокровный и сдержанный граф Бенкендорф сейчас просто не мог совладать с собой и просил всё больше и больше. Да он сам уже не осознавал, что творил. Александр свободной рукой, слегка придерживаясь за правый бок самодержца начал медленно и аккуратно покачивался. Николай в свою очередь резко вошел до упора, чем вызвал небольшой писк с уст Бенкендорфа от неожиданности. Да, это определено то, чего он жаждал именно сейчас, даже спустя столько раундов. Александр в свою очередь резко отклонил голову назад, ощущая размеры. Уже тогда было ощущение, что его нутро приняло размер достоинства Императора, что неимоверно туманило разум обоим. Во время этого раунда во все органы прямо со стуком врезался этот член, дурманя разум все больше и больше от этих толчков, которые уже ощущались спазмами внутренней боли. Граф видел, как император надавливает на одну выпуклую точку на его животе, стимулируя стенки еще сильнее, которые иногда болезненно от такого чрезмерного напора, пульсировали. Это были очертания императорского достоинства, который там явно выглядывал, создавая выпуклость от стольких раундов. Иногда самодержец все сильнее надавливал на эту выпуклость, одновременно с этим всё грубее вбиваясь в обмякшее тело. Бенкендорф слышал, как сзади самодержец начинал сам постанывать и закусывать губу. Осознавать то, что рядом с тобой вместе стонет Император, погружало в полнейший экстаз и доставляло дикое, что эмоциональное, что физическое, удовлетворение. Фаворита было прям не узнать, этой ночью он испытал все эмоции, которые, наверно, обычный человек может только прочувствовать. Они трахались еще очень долго, каждый раз насаживаясь как в первый, и получая неимоверное наслаждение от ласк друг друга. Пробуя каждый час что-то новое в эту ночь, вплоть до секса у окна, полностью обнаженными и растрепанными. Лицо Александра с каждым толчком всё больше виднелось из-под огромного окна, а ведь их мог кто увидеть и пошли бы слухи о статусе Александра Христофоровича Бенкендорфа. Был ли заслужен титул собственными заслугами, а не просто интимными отношениями с правителем? Впрочем, это уже не важно. Насколько уже не важен и сам Пушкин. Царь сам, кроме отсчета его деятельности мало им интересовался, только если не как о поэте и загадке своего дела. Закончили они только ближе к утру, когда самому Императору вставать через два часа, его расписание было безумно загруженно, что не имело право на изменения, но ради того, чтобы на пару часиков отоспаться со своим любимцем на царском ложе — он мог сделать исключение.