я больше тебе не враг, сдавайся
23 марта 2025 г., 13:59
Тёмный потолок.
Это первое, что видит Гихун, когда открывает глаза.
Знакомый запах сырости и железа.
Это первое, что Гихун улавливает своим обонянием после пробуждения.
Он дома. То есть, в мотеле, ставшим ему за последние три года домом. Кошмар под названием «Игры» закончился и на этот раз. Он снова жив. Всё ещё жив.
В отличие от тех, кто остался там, на том острове.
Острая боль в затылке мешает сосредоточиться на скорби и жалости к тем, кого он снова потерял. Сон морщится от неприятного чувства в голове и осторожно садится на кровати. По крайней мере, на этот раз его не выкинули на дороге.
Воспоминания разом накатывают на едва проснувшееся сознание, и мужчине приходится сжать голову руками, чтобы она не взорвалась на части.
к сожалению к счастью, его всего лишь ударяют прикладом в затылок до отключки.
человека монстра.
— У Вас всё ещё есть право отказаться.
Гихун снова смеётся. Этот смех — истерика, защитная реакция. Он просто не может поверить в то, что происходит.
— В какую игру Вы хотите сыграть? — На одной чаше весов оставшаяся сотня игроков (в числе которых беременная девушка, молодой морпех, которым ещё жить и жить; Джунхи, которая хочет обрести себя; бабуля, её сын и многие другие), а на другой — его собственная жизнь и свобода. И это совершенно неравный выбор. Гихун никогда не выберет себя. Фронтмен словно понимает это.
— Вы снова забываете правила. Сначала согласие — затем игра. Если Вы согласны, то я скажу Вам название. Если Вы выбрали выйти из игры, то скажите об этом прямо сейчас.
«Это хуже, чем русская рулетка с Вербовщиком» — проскальзывает в мыслях Гихуна. В том случае на кону была лишь его собственная жизнь. В этом — жизни и свобода других людей, и он даже не знает, на что соглашается.
А он согласится. Как может быть иначе?
— Давайте сыграем, — уверенно говорит Сон, в голове прикидывая все детские игры, которых здесь ещё не было.
— Отлично, Вы снова оправдываете мои ожидания, Игрок 456. Прошу Вас, — Фронтмен придвигает небольшой журнальный столик к мужчине, и вальяжно садится напротив.
Армреслинг? Карты? Настольная игра? Рисование?
Множество вариантов пробегают в мыслях Гихуна, пока Ведущий придвигается ближе. К ним же добавляются варианты побега и разбивания его головы об этот стол, но каждый отвергается из-за слишком высокой опасности и бесперспективности.
— Мы поиграем с Вами в очень простую и известную всем с детства игру — гляделки.
Мир словно застывает после этого слова.
Гляделки. Это безоговорочный приговор.
— Что?! Гляделки? — Гихун не может понять, почему. Почему всё так? Почему судьба людей на экранах должна зависеть от его умения не моргать? Почему этот робот в чёрном плаще выбрал такую игру?
— Правила довольно просты: играем один единственный раунд до первого проигрыша. Кто первый моргнёт, тот и проиграл.
Гихун всё ещё не может поверить своим ушам. Получается, что для такой серьёзной ставки с его стороны этот ублюдок выбрал то, в чём заведомо выиграет? Ведь эта грёбаная маска не умеет моргать.
— Вы сейчас серьёзно? — Сон уже был здесь однажды три года назад, он даже прошёл в этот раз несколько игр и воочию видел несправедливость и жестокость, но почему-то до сих пор продолжает надеятся на хоть малую человечность в каждом работнике на этом острове.
— Когда я нажму на кнопку секундомера, игра начнётся, — Фронтмен игнорирует его вопрос и кладёт маленький антикварный секундомер ровно посередине между ними.
Гихун не знает, что делать. Он впервые за эти годы чувствует себя максимально беспомощно. Каждая идея, как обезвредить Фронтмена, подвергается отклонению из-за того, что его надёжно приковали к стулу, и любое действие будет пресечено быстрее, чем он его совершит. Психология на эту личность тоже не подействует. У него буквально нет вариантов. Нет выхода. Единственное, что он мог сделать для этих людей — отказаться от этой игры и уехать. Тогда у них была бы надежда на новое голосование, в котором большинство выбрало бы «Х». А теперь у них нет ни единого шанса. Гихун уверен, что ставка Фронтмена — это жизнь всех игроков. Только для того, чтобы доказать. Доказать своё преимущество, свою силу, свою власть. И доказать слабость и беспомощность Гихуна перед мощью системы.
— Я уже не могу отказаться? — Малодушно спрашивает он дрогнувшим голосом.
— Нет, Вы сделали свой выбор, Игрок 456.
Сон чувствует, как тошнота подкатывает к его горлу. Прямо как тогда, в его первых играх.
Фронтмен кладёт палец на секундомер и приближает лицо.
— Смотрите мне в глаза, — произносит он, и Гихуну ничего не остаётся, кроме как податься чуть вперёд и уставиться в чёрную маску, — мы начинаем.
После слов щёлкает кнопка секундомера, и неожиданно маска бесшумно падает вниз.
Вместе с ней вниз падает и челюсть Гихуна, а его сердце подпрыгивает и летит прямо в бездну. Потому, что перед ним…
— Ёниль?!
Паника не заставляет себя ждать, Гихун ощущает нехватку воздуха, радость и страх, счастье и боль одновременно. Это шутка? Он спит? Его разыгрывают? Он не понимает. Снова не понимает.
— Меня зовут Хван Инхо, — и ему впервые дают ответ.
Игра идёт, её никто не остановил. Фронтмен, он же Игрок 001, он же Ёниль и он же Хван Инхо, не ведёт ни единым мускулом на лице. Его глаза широко открыты и смотрят прямо в душу Гихуна. Эти чёрные омуты обжигают своим холодом, как бы противоречиво это ни звучало.
Гихун же держится из последних сил. Он смотрит на это ставшее уже родным лицо и ощущает слёзы облегчения в своих нижних веках, он хочет сморгнуть их, хочет отвернуться, сбежать, ведь этот мужчина не тот, за кого себя выдавал, но это будет позорный проигрыш. Он должен одержать победу хотя бы здесь. Все эти люди не заслужили такого конца.
Когда шок немного отпускает, Сон, наконец, осознаёт, чем был обусловлен выбор этой игры. Его обвели вокруг пальца, как ребёнка. Поиграли с его чувствами и воспользовались ими.
— Зачем ты это сделал? — Тонна отчаяния и сожаления пробирается в его голос. Под «этим» он подразумевает всё: от проведения игр и участия в них, до этой секунды.
— Если Вы выиграете, Гихун, я отвечу на Ваши вопросы.
Гихун смотрит в его глаза и испытывает два самых противоречивых чувства на свете: ненависть и любовь.
За эти несколько дней он так сильно привязался к Ёнилю, что его смерть (как оказывается, подставная) разбила ему сердце ещё до смерти Чонбэ. Гихун не хотел себе признаваться в одной вещи, но ему пришлось, когда он вчера сутки провёл в тишине, прикованный к кровати в пустой комнате. Он осознал, что, рыдая там на полу рядом с Чонбэ, он рыдал не по другу, а по Ёнилю. Он по-настоящему полюбил его, как человека. Не как мужчину, не в физическом, а в истинном платоническом плане. Его рассуждения, его поддержка, его вера в лучшее и в самого Гихуна, — всё это так сильно всколыхнуло уже зачерствевшее сердце, что Ёниль стал тем, благодаря кому Гихун продолжал бороться.
Фронтмен же был тем, с кем он пришёл бороться.
И это один человек. Хван Инхо. Именно поэтому он вызывает в Гихуне любовь и ненависть, облегчение и злость, радость и отвращение одновременно. И это самое ужасное, что он когда-либо испытывал.
По ощущениям, на второй минуте глаза начинают уже нестерпимо слезиться, сдерживать мышцы век становится всё труднее. Чего не скажешь об Инхо. Тот смотрит по-прежнему ровно, без усилий.
— В том, что ты говорил раньше в образе Ёниля… — снова подаёт голос Гихун, борясь с желанием проморгаться, — хоть что-то из этого было правдой? — Он не надеется на честный ответ, — о какой честности может идти речь в случае с этим человеком — но ему необходимо говорить, иначе он свихнётся, глядя в эти пронзительные, глубокие глаза.
— Я не врал Вам ни в чём, Сон Гихун, — голос Ёниля Инхо звучит до безумия знакомо, тепло, успокаивающе, тянуще, как нуга. Он действует на Гихуна словно обезболивающее. Так не должно было случиться. Он не должен был привязываться ни к одному человеку в этих играх. Вот к чему это привело. Теперь тот, кого он хотел убить собственноручно, вызывает в нём теплоту и чувство спокойствия. Он точно сошёл с ума.
— Вы самый ужасный человек, которого я когда-либо встречал, Хван Инхо, — это последнее, что произносит Гихун, прежде чем его мозг решает отключиться.
Ён Инхо, его пронзительный взгляд — тот самый, которым он смотрел на него на протяжении всех игр, что им удалось вместе пережить. Тот самый, которым он смотрел на Гихуна, когда он говорил, когда рассказывал о плане уничтожения Фронтмена.
Сейчас так смешно это осознавать. Сам Фронтмен слушал его «гениальный» план бунта. Каким же идиотом был в его глазах Гихун.
— Чёртов придурок, — непонятно, на кого из них двоих вслух ругается Сон. Вспомнив всё до деталей, он не может с точностью сказать, кто проиграл. В тот момент, когда его сознание было готово отключиться от напряжения, он заметил, что веки глаз Инхо тоже опускаются вниз. Это можно было бы считать за ничью, если бы Гихун не знал этого человека уже так долго.
Поэтому с вероятностью в 99,9% проигравшим стал именно он, Сон Гихун.
— Но почему я жив…? — Этот вопрос мужчина задаёт себе уже не в первый раз, только сейчас он действительно не понимает причину. Если ставка Фронтмена равнялась жизням всех игроков, то и Гихун должен был быть в их числе. Тогда… Ведущий поставил не это? Или он принял проигрыш? Это очень маловероятно, но Гихун — тот, кто всегда верит в людей, как оказывается, даже в таких, как Инхо.
Но гадать смысла нет, ведь сидя здесь, в своём убежище, Сон не сможет обнаружить и кроху правды.
Поэтому он набирает единственный контакт, который ему хоть как-то сможет помочь.
— Джунхо, это я.
— Гихун?! Ты жив? Как ты выжил? Неужели снова…
— Нет, всё было гораздо сложнее. Давай встретимся.
Фронтменом Хван Инхо. Их взаимодействие, их связь, несомненно, больше, чем ненависть.
— И даже больше, чем любовь.
Они обязательно найдут способ скрыть Инхо от преследователей, найдут способ прекратить эти игры, и даже найдут способ вернуться к обычной жизни. Но уже вместе.
Два дня назад
— Отведите меня к нему сейчас же! Клянусь, я убью его! Он заплатит за всё! — Гихун дёргает руками, закованными в наручники, что есть силы, но чугунная кровать не сдвигается даже на миллиметр, напротив, это действие только приносит ему режущую боль в запястьях. — Игрок 456, Вам приказано молчать. — Иначе что? Убьёте и меня? Как этот ублюдок убил Чонбэ?! Давай, убей, что ты стоишь, как бездушная тварь?! Всё тщетно. Он сорвал голос, у него все руки в крови, сердце заходится в бешеном ритме от ненависти и боли. Но всё это тщетно. Розовые солдаты, он уверен, насмехаются над ним про себя. — Господин, приказ нарушен, — в рацию произносит Квадрат и делает шаг ближе. Гихун смело смотрит ему в «лицо», даже не собираясь испытывать страх. Он своё уже отбоялся. Даже если его сейчас пристрелят, ему станет только легче. Но,48 часов назад
— Это было так необходимо? — Он хочет Вас убить, господин. — Нам всем это было известно с начала игр. Никакой больше самодеятельности, пока я не отдам распоряжение, это понятно? — Да, господин. — Свободен. Гихун становится невольным свидетелем диалога между Квадратом, который огрел его прикладом, и тем, кто испортил всю его жизнь, — Фронтменом. — Ты ответишь за всё, что сделал, — сипло выдавливает из себя Сон, привыкая глазами к яркому свету от панорамы с экранами, на которых все участники и комнаты, как на ладони. — Игрок 456, не находите, что Вы не в том положении, чтобы мне угрожать? Гихун звучно усмехается, обратив внимание на всё те же наручники на своих руках, которыми теперь он прикован к стулу. — Мне плевать. Я готов задушить тебя прямо сейчас, чего бы мне это ни стоило, — и он не врёт. Фронтмен отнял у него всё самое дорогое. Всех самых дорогих ему людей. Никакие деньги не способны это покрыть. Только возмездие, только месть, только смерть Ведущего и прекращение этого ада на Земле. — Это слишком скучно, — произносит искажённый голос. Его обладатель плавно разворачивается маской к Гихуну, заведя руки за спину. — Мы не убиваем никого просто так, разве нет? Игрок 456, Вы здесь уже не впервые и всё ещё не поняли правила? Не разочаровывайте меня. Сон издаёт истерический хохот. — Я с удовольствием разочарую Вас, Фронтмен. Одна мысль о том, что я могу быть Вам полезен, отвращает до безумия. — Давайте остановимся на этом, Сон Гихун, — мужчина не успевает сдержать удивление на своём лице, когда слышит своё полное имя из этой маски. Его словно окатывает холодной водой, ведь ничего хорошего такой жест явно не предвещает. — Наконец, решили избавиться и от меня? — Криво ухмыляется он, пытаясь продумать хоть один вариант отступления или ответной атаки при нападении. — Нет, что Вы. Всё прозаичнее. Предлагаю сыграть Вам в игру. Со мной. — Фронтмен склоняет голову чуть влево и протягивает правую руку вперёд ладонью вверх, будто бы приглашая взять его за руку. Сон чувствует, как его брови ползут к корням волос от удивления. — Вы в своём уме?! — Абсолютно искренне чеканит Гихун. Если до этого момента он ещё предполагал, что за маской скрывается обычный человек с тяжёлой судьбой, то теперь он уверен, что там полный психопат. — Соглашайтесь, выбор у Вас всё равно невелик. — Что будет, если я откажусь? — Отправитесь домой. — Вы смеётесь надо мной? — Нисколько, — Фронтмен опускает руку и делает ещё один шаг ближе. Теперь Гихун смотрит на него снизу вверх, — на моё предложение распространяется наше основное правило: участники остаются в играх добровольно. Если Вы отказываетесь, Вы отправляетесь домой. — Но что будет со всеми этими людьми? — Сон кивает на сотню экранов за его спиной. Он мельком замечает, как его здешняя мини-команда (точнее то, что от неё осталось после бунта) вместе ест свой ужин и выглядит крайне подавлено. — Они продолжат решать свою судьбу сами. Если Вы подумали, что в обмен на Вашу свободу я отдам приказ уничтожить их всех — Вы ошибаетесь. Повторю ещё раз: каждый здесь по собственной воле. Смерть — это проигрыш или нарушение правил. Никаких беспричинных убийств. Гихуну смешно от этих слов. Он мог бы выкатить километровый список, доказывающий обратное, однако нет на это времени. Но есть один пример, который волнует его больше остальных. — Что Вы скажете по поводу Чонбэ, Игрока 390? Вы застрелили его у меня на глазах, но оставили в живых меня. Это ли не беспричинное убийство? — Голос снова срывается, в горле проскакивает ком невыплаканной боли за друга. — Игрок 390 нарушил правила и был исключён. — Вы думаете, я настолько идиот, чтобы не понять, что Вы просто развлекаетесь здесь? Я тоже нарушил правила, но я тут, перед Вами. А его больше нет в живых. Это, по-вашему, оправданное убийство? Вы несёте полную чушь! — Сон Гихун, я повторяю вопрос: вы согласны на игру со мной? Гихун обессиленно опускает голову, понимая, что с этой бездушной машиной разговаривать бесполезно. Он делает несколько глубоких вдохов и выдохов и задаёт свой вопрос: — Какие ставки? — Если выигрываете Вы, я останавливаю эту игру на любом этапе, и все игроки делят между собой выигрыш и отправляются домой, включая Вас. — А если Вы? — Мою ставку Вы узнаете только после проигрыша. Удивление достигает своего предела. Сон поднимает ошарашенный взгляд туда, где у Фронтмена должно быть лицо. — Это нечестно, — выдавливает он, продолжая поражаться изобретательности этого***
С большим трудом подняв себя на ноги, Гихун плетётся в подобие кухни, чтобы выпить таблетку от тошноты и головной боли. Он старательно отгоняет от себя навязчивые воспоминания о прошедшем дне, но перед глазами так и маячит лицо***
Разговор с полицейским дарит Гихуну надежду. Тот повспоминал истории из их с братом детства, поделился информацией о том, что Инхо пожертвовал ему свою почку и в целом говорил о нём так, будто описывал Ёниля, а не Инхо, не Фронтмена. Гихун не дурак. Он прекрасно понял, что никаким раздвоением личности здесь и не пахнет. Просто Хван Инхо запутался в своей жизни и выбрал ту дорогу, которая несколько лет назад была для него понятной и ровной. Ему незачем было бороться. Ему даже незачем было жить. Каким бы парадоксальным ни являлся этот факт, но Гихун признаёт, что у него и Инхо очень много общего. Нет, он ни в коем случае не оправдывает его, не сможет. Он даже не может его полностью понять. Но зато он чувствует. Чувствует то же, что и Инхо в начале своего пути в качестве Фронтмена — бессилие, желание сдаться, но убивать. Однако есть между ними всё же существенная разница — Гихун хочет убивать не людей, а не́людей. И это не даёт ему опустить руки. Пока он жив и пока его сердце бьётся, он будет восставать против этой системы вновь и вновь.Месяц спустя
За тридцать дней Гихун продвинулся лишь на пару шагов в своих поисках выживших игроков. Всё, что у него есть — это имена и адрес квартиры той бабушки с сыном. Ему на руку сыграло знакомство с полицейским, поэтому найти нужный дом не составило труда. Вот только на протяжении недели там никто не открывает дверь. Если бы игры прекратились, эта женщина вернулась бы сюда ещё месяц назад. Гихун не может перестать винить себя. Каждый приход под эти двери заканчивается болью и желанием прикончить Фронтмена. Если тот не пощадил даже пожилую женщину, то он не имеет права называться человеком. — Мужчина, — Гихун выныривает из своих мыслей, когда слышит чей-то голос, — это я Вам, да, — к нему подходит женщина в возрасте. — Здравствуйте. — Вы чего тут каждый день ждёте? — «Соседка» — понимает Сон и хватается за эту возможность. — Подскажите, когда Вы в последний раз видели хозяйку этого дома — Чан Гымджа? — Бабушка задумывается, остановив возле себя свою тележку с покупками. — Это та, чей сын такой кучерявый? Он ещё бегал к ней всё время за деньгами. Бедная женщина, сама едва хлеб могла позволить себе купить. — Да, это она, — прошедшее время в речи бабули очень настораживает Гихуна, он даже скрещивает пальцы за спиной, мысленно молясь, чтобы ему не пришлось услышать то, что он так боится услышать. — Так они переехали с этим неродивым ещё с два месяца назад. — Как это? Куда? — Ой, молодой человек, уже и не припомню. Вроде бы в район поменьше, у неё там тётя раньше жила, вот они в её дом и переехали. Сон чувствует, как его тенью обнимают сначала облегчение, а затем и надежда. — Спасибо Вам огромное! — Он несколько раз благодарит бабушку за эту ценную информацию и предлагает ей купить что-нибудь из продуктов или как-то помочь, но она непробиваемо отправляет его домой. Поэтому он смиряется и, незаметно вложив в её карман пачку вон, берёт каршеринг до нужного района. По пути, конечно же, связывается с Джунхо, чтобы оперативно найти новое место жительства Гымджа с сыном. Дорога не занимает и часа, так что к адресу в навигаторе Сон подъезжает до заката. Дом оказывается огорожен невысоким забором, за которым с ростом Гихуна можно рассмотреть всё, что есть во дворе. На дорожке, мокрой от недавнего дождя, видны следы обуви, и надежда снова протягивает свои руки к сердцу мужчины. Он дрожащими пальцами стучит по железной калитке и ждёт. Смиренно ждёт хоть какого-то подтверждения жизни здесь… — Не выходи, совсем из ума выжил? А если это опять господа треугольники? …и он его получает. — БАБУЛЯ! — С настоящими слезами на глазах изо всех сил кричит Гихун так, чтобы его услышали в доме, — ЭТО Я, СОН ГИХУН. — Мама, это Гихун-хён! Пойдём, он жив! — Ёнсик выбегает из калитки и кидается Гихуну на шею. — Вы тоже живы! Господи, как я рад! — Сон похлопывает парня по спине и затем наклоняется обнять Гымджа, которая тоже прибежала на его голос. — А мы-то! Мы были уверены, что этот монстр сделал с тобой что-то нехорошее, — бабушка обхватывает лицо Гихуна в руки, будто бы убеждаясь, что действительно видит его живым. — А я думал, что вы все… Что… Как вам удалось выбраться? — Сон улыбается сквозь слёзы, с облегчением смотря на женщину, которую так надеялся увидеть более месяца. — Пойдём к нам, всё расскажу! Они гостеприимно провожают его в дом и усаживают за небольшой столик на полу. Пока бабушка приносит все имеющиеся блюда из холодильника и погреба, её сын расспрашивает Гихуна о том, что происходило во время бунта. — Ёнсик, негодник, хватит допытывать человека, дай отдохнуть, — Гымджа шлёпает сына по плечу, и этот жест навевает Гихуну воспоминания о его собственной маме. Эти воспоминания всё ещё ощущаются для него, как открытые раны. Ни одно ножевое и пулевое ранение не смогут сравниться с этой болью. — Скажите, пожалуйста, кто ещё выжил? —Смахнув непрошенную слезу переводит тему Сон, — та девочка, 222, в порядке? А Дэхо? Как они? — Это было очень странно, но, — женщина присаживается рядом и наклоняется допустимо близко к Гихуну, переходя на шёпот, — после того, как тебя забрали к главному, мы все сидели в неведении, молясь, чтобы ты был в порядке и они не устроили нам показательную казнь за непослушание. — Глаза Гихуна расширяются от такой версии, но он понимает, что она не лишена смысла, ведь Фронтмен вполне мог так поступить, это в его стиле. — А потом он сам пришёл к нам. — Он сам? Ведущий? — Удивление всё сильнее отражается на лице Сона. — Да! В этой своей чёрной маске. Отвратительный тип. — Женщина морщится, но продолжает, — в общем, он сказал, что часть игроков отдали свои жизни за то, чтобы прекратить всё это, и теперь нам решать, стоили ли их жертвы того или нет. — И он предложил голосование? — Да! Они снова притащили эти кнопки, и на этот раз 90% участников проголосовали против. Все были очень напуганы, никому не нужны уже были деньги и игры. — Но деньги нам всё-таки раздали, — поддакивает Ёнсик, и Гихун ошарашенно уставляется в тарелку. — То есть, Фронтмен лично пришёл к вам, предложил переголосовать и, после общего решения уйти, действительно раздал всем деньги поровну и всех отпустил? — В голове Гихуна не укладывается, как такой человек, как Инхо, мог поступиться своими принципами. Неужели, его ставка была и правда не в смерти всех участников? Но что тогда? Или он всё же принял поражение? — Да! Вот и мы не поверили сначала, но потом нас усыпили и мы очнулись уже на улице с карточками во рту, — а методы у них всё не меняются. — Получается, освободились все, кто выжил после бунта? — Сон на вскидку вспоминает ещё нескольких участников, за кого переживал сильнее, чем за других, и чувствует, как облегчение постепенно обволакивает его тело и разум. — Да-да, всё так. Мы боялись радоваться, потому что до конца не верили, что сможем выбраться, да даже сейчас не уверены, что это всё не сон, и потому, что не знали, что в итоге с тобой и с Ёнилем, почему тебя вернули, а потом опять забрали. Гихун не хочет рассказывать о последней игре. Это будет предательством, ведь своим решением он мог повергнуть всех на гибель. Поэтому он рассказывает иное: как он выжил в прошлый раз и почему решил вернуться, и таким образом получил некий иммунитет от Ведущего, так как играл в обход правил. — Ты очень смелый, Гихун, — женщина по-матерински гладит его по волосам, даря долгожданное спокойствие и призрачную веру в то, что всё может быть хорошо, — пусть тебе не удалось победить Ведущего, но ты боролся изо всех сил. Поверь, ты сделал даже больше, чем мог. И Гихун верит. Раз эта светлая женщина здесь, раз её сын и другие игроки живы, раз в таком душевном роботе, как Инхо, проснулось что-то человечное, — он действительно сделал даже больше, чем мог.Полгода спустя
После первой встречи с бабулей и её сыном, Гихун регулярно навещал их, чтобы убедиться, что с ними всё хорошо, за ними не следят, в них нет чипов и никто их не вернёт в игру. За то время, что он провёл в этом уютном доме, его душа понемногу начала исцеляться. Он словно видел себя и свою маму в этих людях и поэтому буквально воспитывал Ёнсика, чтобы тот не испытал того, с чем пришлось столкнуться самому. А также он видел, как они легко распоряжаются деньгами, что были заплачены за чужие жизни. Это не давало ему покоя долгие месяцы, он словно видел эту кровь на каждой купюре. Но бабуля раз за разом повторяла, что это всего лишь ресурс и оплата за те ужасы, которые им пришлось пережить. А также то, что иначе они снова окажутся в долгах, и всё может повториться. Доля правды в её словах есть, но Гихун не мог и не может её принять. Он по-прежнему не тронул ни копейки из прошлого выигрыша на свои нужды. Еду и одежду он покупает лишь на ту зарплату, что ему удаётся заработать на различных подработках, и к тем деньгам он обращается только если нужно кому-то помочь. Кому-то, кроме себя. Ночные размышления над противоречивостью этого подхода не дают ему нормально спать, но Гихун упорно продолжает так жить. К тому же, ему действительно грех жаловаться или испытывать нужду в чём-то, поскольку несколько месяцев назад он получил нотариально заверенное завещание от своей матери, где она завещала ему однокомнатный домик в южном районе Сеула. Мужчина проплакал несколько дней, когда получил эту бумагу, ведь знай он раньше об этом доме, он мог бы его продать и оплатить маме операцию, не ввязываясь в эти игры. Однако, история не любит сослагательного наклонения. Поэтому сейчас Гихун в своём доме (теперь действительно в своём и в доме) готовит себе яичницу перед рабочим днём. Словно живёт, как обычный человек. Словно ничего не было. Не было долгов, не было игр, не было… Инхо. Сон с раздражением сжимает вилку в кулаке, снова поймав себя на мыслях об этом мужчине. Ему уже трудно сосчитать, как часто он говорил себе запереть его далеко в подсознании и не вспоминать о нём, как о ночном кошмаре. Но всё бесполезно. Образы Ёниля и Инхо в его голове столько раз всплывали то по-отдельности, то в одном человеке, что Гихуну иногда кажется, что он помешался. Или всё-таки сошёл с ума. Любой из этих вариантов для него гораздо привлекательнее другого одного, который так навязчиво маячит на краю подсознания каждый раз, когда воображение рисует знакомые глубокие тёмные глаза, острые черты лица, пухлые губы и пронзительный, цепкий взгляд. — Ты просто идиот, Гихун, — со злостью шипит сам себе Сон, приступая, наконец, к завтраку. Телевизор и телефон никак не помогают отвлечься. Все новости пропускаются мимо, картинки мелькают безликой массой, и в мыслях лишь один вопрос: где сейчас Инхо? С его братом Гихун общается довольно часто, но тот всегда переводит тему, когда Сон хочет косвенно узнать, удалось ли ему найти остров. Причин этому немного, но большинство из них вызывают тревогу. Как бы Гихун ни ненавидел Фронтмена за его действия, он не может с такой же силой возненавидеть Инхо — того, кто скрывается под той чёрной защитной маской. Лишь потому, что узнав его однажды, он уже не может видеть в нём монстра. Короткий стук в дверь заставляет отвлечься от размышлений. Гихун вздрагивает от неожиданности и настороженно поднимается из-за стола. Его дом находится за забором, на котором функционирует домофон, поэтому в дверь постучать может либо птица, либо никто больше. Вытащив из сейфа один из пистолетов, Сон перебирает пальцами по рукоятке и неслышно подходит к дверному глазку. Перед входом стоит мужчина, облачённый в длинное чёрное пальто, а его голова и лицо скрыты под кепкой. Кто он и как проник сюда — вопросы открытые. Первая мысль, которая посещает Гихуна, — вербовщик. Но не тот, который застрелился у него на глазах, а новый, с обновлённым приглашением лично в руки вместо издевательства с ттакджи в метро. Однако гадать нет смысла, ему в любом случае придётся столкнуться с человеком за дверью, поэтому он решительно открывает её и резко направляет дуло неизвестному в голову. — Кто ты и что тебе нужно? — В голос Гихуна прорывается рычание, и он не сводит взгляда с опущенной головы незваного гостя. Тот же молча проходит вперёд. Он делает несколько шагов по направлению к кухне, пока Гихун пятится назад, всё также направляя на него оружие. — Стой на месте! — Командует Сон, не выдержав этой наглости, — кто ты такой? Тишина, следуемая за вопросом, длится около минуты. А затем мужчина скидывает с себя пальто прямо на пол, оставаясь в строгом костюме, и одним движением снимает с головы кепку. Когда его лицо поднимается, и его глаза смотрят прямо в упор, Гихун за малым не отшатывается назад. — Какого чёрта? Ты самоубийца? Не замечал за тобой склонности к этому. Что ты здесь делаешь? Ты думаешь, я не пристрелю тебя? — Разные эмоции охватывают Гихуна за секунду после того, как он осознаёт, кто перед ним. Он разом вспоминает всё, что было три года назад, полгода назад, все свои кошмары и всю свою боль, — ты действительно сумасшедший, если пришёл лично ко мне в дом, зная, что всё, чего я желал последние годы, — это твоя смерть. Инхо (а это именно он) криво усмехается и делает ещё один шаг. Дуло пистолета упирается прямо в его лоб. — Стреляйте. Одно это слово уже звучит словно выстрел. Звук такого знакомого, ни на секунду не забытого голоса отрезвляет. Рука Гихуна дрогает, но не сдвигается ни на миллиметр. Он продолжает неотрывно смотреть в глубокие глаза, пытаясь найти там ответы на тысячу своих вопросов. — Ты правда думаешь, что я не убью тебя? — Я же сказал: стреляйте. Давайте, Гихун, сделайте это, облегчите мне выбор. Мне будет гораздо приятнее умереть от Ваших рук, чем от рук тех, кто ведёт на меня охоту, ведь Ваша жажда мести превосходит их страх быть раскрытыми. Инхо звучит убедительно, высокопарно, он как обычно держится гордо и статно. Гихун же не понимает. Не понимает, почему за Фронтменом кто-то гонится, не понимает, почему Инхо вообще пришёл к нему, и не понимает, почему он, Гихун, всё ещё не нажал на курок, ведь в его воображении столько раз проигрывалась сцена, где он убивает этого нечеловека лично. Да он даже вернулся второй раз в тот ад только ради такой награды. Так почему сейчас, когда ему подарили эту возможность, он просто стоит и смотрит, слушает, позволяет ему продолжать жить. — Что, чёрт возьми, происходит? — Выдыхает Гихун и опускает пистолет. Он не сможет его убить. Никогда бы не смог. На губах Инхо мелькает тень улыбки. — Как Вы думаете, Сон Гихун, — своим низким, медовым голосом начинает тот, — сыграть с зачинщиком бунта в игру, отпустить его и после помиловать всех игроков соответствовало правилам? — У вас правила только номинальные. Вы их придумывали на ходу, исходя из забавы для ваших мерзких ВИПов, — отрезает Сон, не собираясь снова ловиться на эти удочки с играми и догадками. Он своё уже отыграл. — Не совсем так. Основные правила у нас всё же есть, и они прописаны в контракте на работу. Одним из таких правил является пункт «не влиять на ход событий». — И что? Мне плевать на это, ближе к делу. Что ты здесь забыл? — Я повлиял на ход событий, Гихун, и всё это время искал способ скрыться от наказания, — взгляд Инхо смягчается, он смотрит так, будто пришёл к своему давнему другу или… пришёл домой. Наконец, Гихун понимает. После самовольного решения предложить голосование вне очереди, Инхо больше не мог оставаться Ведущим, его должны были уволить. — То есть, тебя сейчас ищут более влиятельные люди, которые исключат тебя из жизни, как только поймают, так? — Всё верно. — Что ж, в таком случае я на их стороне, — Гихун ухмыляется, старательно заталкивая все свои принципы на дно личности. Как бы ни хотелось ему верить в лучшую сторону людей, Инхо не тот, кто имеет право остаться безнаказанным, — если ты думал, что я помогу тебе, то ты ошибся. Я с радостью сдам тебя им. Где они? На улице? Они же следят за тобой, уже должны быть тут. Давай, выметайся! Я даже не буду марать собственные руки, если есть те, кто сделает это за меня Гихун резким движением разворачивает бывшего Фронтмена за плечи и с силой толкает к выходу. Он больше не может ему верить. Он не обязан ему помогать. Даже если раньше Инхо не был тем, кем стал, Гихун не должен цепляться за прошлое. Он сам выбрал такой путь, несмотря на то, что у него были другие варианты. Когда Инхо останавливается у двери, Гихун прислоняется плечом к стене и ждёт. Он смотрит в спину того, кто так кардинально изменил его жизнь, и ждёт. Внутри него происходит настоящая битва разума и чувств, но он ждёт. Он ждёт хотя бы слова от него. Почему Инхо молчит? Почему сам Гихун так спокоен снаружи? Почему они всё ещё не убивают друг друга? — Ну же, — шипит Сон сквозь зубы, — пожалуйста, уходи. Гихун старался, как мог. Он потратил все моральные силы на то, чтобы не показать своих настоящих эмоций. Но его чёртов голос умоляет Инхо. И не уйти, остаться. Это точка невозврата. — Я уйду, если, — Инхо, наконец, говорит. Он медленно разворачивается и поднимает свой тяжёлый взгляд. Смотря в лицо Гихуна, он шумно сглатывает, — если ты действительно этого захочешь, — понизив голос до шёпота, Инхо впервые переходит на неформальное обращение. Борьба их взглядов продолжается ещё какое-то время, за которое Гихун полностью теряет себя в его глазах. А затем Инхо делает запрещённый метод треугольника: левый глаз — губы — правый глаз. В его взгляде в одно мгновение отражается всё: ненависть, боль, сожаление, вина, огонь, страсть, привязанность и… любовь. И самое ужасное, что Гихун чувствует всё то же самое. Он сдаётся. А Инхо принимает его капитуляцию. Он в один шаг оказывается напротив, его лицо приближается настолько, насколько недопустимо социальными нормами, его чёлка слегка неряшливо спадает на глаза и, Господи, как же он красив. — Инхо, это- — Прости меня, — доносится до ушей Гихуна словно сквозь толщу воды (это давление, бьющее по барабанным перепонкам), а затем он сам подаётся навстречу и, наконец, чувствует тёплые, мягкие, давно желанные губы Инхо на своих губах. Когда Гихун думал об их возможном поцелуе — да, он думал, не мог не — то всегда был уверен, что это будет страстно, жёстко, со взаимной ненавистью, граничащей с обожанием. Но в реальности… В реальности Инхо чувственен, он целует аккуратно, вкладывая все свои тёплые эмоции, прячущиеся в нём столько лет, он обнимает за тонкую талию и явно боится причинить боль. Гихун понимает его, как никто другой. Он также отдаёт ему всю свою нерастраченную нежность, охотно отвечая на каждый поцелуй, на каждое столкновение губ. Руками он зарывается в его мягкие волосы и прижимает всё ближе к себе, опасаясь, что всё закончится, как очередной сон. — Это сумасшествие, мы же ненавидим друг друга, — прямо в губы Инхо выдыхает Гихун. Его пробирает на смех, и он едва не оседает на пол от бессилия, только чужие сильные руки помогают устоять. — Это больше, чем ненависть. И впервые Гихун полностью согласен с
