Шахматная любовь.

Топот, топот, топот. Солдаты, облачённые в белую военную форму, белокурые и все с ледяными очами — все по очереди шагают вперёд. Они выжидают, когда враг шагнёт в ответ. Чёрное, пропитанное мглой войско не заставляет долго ждать. Один за другим падают трупы отважных и смелых мира сего. Вот совсем юный боец присматривается к противнику. Он возвышает к небу свой клинок, замахивается и пронзает шею врага острым лезвием, прямо в артерию. Точно такой же юнец падает замертво, покуда из раны фонтаном бьёт алая кровь, а лужа растекается по полю брани, смешиваясь с кровью других поверженных. У каждого есть своё звание, и у солдат оно называется пешкой. Это даже звучит несерьёзно. Их пускают в битву в первую очередь. Но стоит недавно убившему немного продвинуться вперёд, как, незаметно для него самого, собственная голова летит с плеч, катясь назад — туда же, где им был совершён удар по чёрному воину. Более высокий, более мужественный человек в доспехах пронёсся мимо, оттуда, откуда не ждали, убил несчастного, а спустя секунду оказался уже так далеко от обезглавленного трупа, что невозможно было и заподозрить его в этой гибели. Пешка подобралась слишком близко к благородному чёрному королю. Его взгляд сверкает алым вопреки угольному цвету глаз. Его волосы, точно густой чёрный дым от пожара, взъерошены и закрывают смазливое лицо. Видны только губы и глаза. Он высокий, облачённый в обсидиановые доспехи, на голове корона из того же камня, с вкраплениями рубинов. Взгляд абсолютно холоден. Он видит только врагов, будто бы белый цвет для него — метка будущей жертвы. Но он ходит редко. Стоит до поры до времени и ждёт, когда настанет подходящий момент. Всегда высматривает все движения соперника и прорабатывает в своей голове тактику, лишь бы убрать с глаз долой этот раздражающий белый цвет. Белый цвет ослепляет, рябит перед глазами, сводит с ума. Натренированный убийца, машина без чувств и эмоций, человек, что не знает иного смысла жизни, кроме как воевать за своего короля. Потому что его так научили. Иначе на что королю неверная королева? Ферзь знает своё предназначение. Он знает, что война идёт долго. Знает, что её начал белый король. Знает, что его король слишком труслив и прикрывается за спинами близстоящих. Действует из тени, отправляя своих подданных на верную смерть, на поле, усеянное многочисленными изуродованными телами. Знает, что рокировка — любимый ход чёрного короля, под чьим началом он действует. Знает, что без правителя его жизнь не имеет особой ценности. Ферзь — единственный, кто может двигаться в любом направлении, потому что он — правая рука короля. Дадзай воспитан Мори, и ничего уже не изменить. Просто так умереть он не может, но порой страстно желает, потому как устал убивать за него. Он видит другого короля. Единственный представитель белых, не вызывающий раздражения, а даже напротив. Уже давно он наблюдает, как тот сам решается действовать сам рвётся в бой, но его останавливают, ибо не пристало Его Величеству руки марать. Стройный стан и горящий взор ледяных очей. Его волосы — само пламя. Быть может, это то пламя, которое рождает густой дым на его голове. А ведь Мори даже не подозревает, что собственный Ферзь готов променять его на извечного врага, к которому уже долгие годы питает страстные чувства, тайно грезя о поцелуе. Дадзай Осаму слишком сильно влюблён в Чую Накахару.

Тайно чёрная королева

Любит белого короля.

Но военное ценит дело

Эта клетчатая земля.

***

Осаму поднимается по лестнице, держась одной рукой за стену, по которой полз алый след, а другой за кровоточащую рану на животе. Поднимается уже мучительно долго, а кровь и не думает останавливаться. Голова кружится, парень не в силах что-то сказать. Он лишь вздыхает, как всегда в последний раз вздыхают убитые им пешки, хватается за рану и стонет от дикой боли. На эти звуки выходит и обеспокоенный король. Медицинские способности Мори — пожалуй, единственная его заслуга как короля. Проходит всего три часа, а рана уже зашита и Дадзай может разговаривать, хоть и с отяжелённым дыханием. — Ну? Я жду от тебя объяснений, — говорит Мори, снимая перчатки. Тон его голоса холоден, низок, под стать правителю царства тьмы. Он стоит чуть поодаль от постели, на которой раскинулся Дадзай, и смотрит в окно, обращает взор к интерьеру комнаты, но никак не на своего Ферзя. — Я почти убил её.. Я почти убил белую королеву. Я был так близко к нему! — Дадзай произносит это с горечью и сожалением. Для короля этот тон — признак верности, ведь его Ферзь приблизился к белому королю. А сейчас жалеет, что не смог убить его правую руку. Это значит, что Огай всё сделал правильно в его воспитании. Дадзай Осаму жаждет смерти врага, как внушил ему Мори. Но у Осаму был совершенно другой взгляд на это. Мори ухмыляется, даже при всей неудаче своего Ферзя. Дадзай же, выравнивая дыхание, кажется, вот-вот снова задохнётся от собственных чувств. Во время сражения, убив очередную пешку, он совершенно не заметил, как приблизился к королю. Королева ещё не отходила от него. Ревность обожгла грудь, ужалив в самое сердце. Однако же её быстро затмило любование. Ясные, горящие голубым глаза посмотрели убийственно и ненавистно, как и должен глядеть король на чужого Ферзя. Осаму услышал его командирский тон, его голос, грозный и громкий, но такой приятный слуху. Не бархатный баритон, какой чаще всего встречался у белых, а звонкий, чистый голосок. После команды короля королева двинулась к Дадзаю. Их разделяло лишь небольшое расстояние, которое они не могли пресечь; оба обнажили сталь и скрестили мечи. В какую-то жалкую секунду меч Дадзая успел соскользнуть с лезвия меча белой королевы и пронзить её плечо, тогда как она ранила его в живот. Их откинуло друг от друга и обуяло болью, когда какой-то генерал, верхом на коне, снёс обоих на повороте. Чуя смотрел на всё это непоколебимо, покуда истекающий кровью Дадзай держался за рану, а белая королева продвигалась дальше. Мори сбивает его с мысли, когда оказывается совсем рядом и склоняется над ним, подхватывает подбородок пальцами и поднимает голову на себя. — Ты — военного дела мастер, — озвучивает Огай, строго смотря на Дадзая, словно на пешку. — В следующем сражении я жду от тебя лучших результатов. Ты же не хочешь подвести меня? — Нет. Я клянусь, в следующий раз я точно убью и её, и его, закончив эту многолетнюю войну. — Я бы был очень доволен таким исходом, — вновь ухмыляется Огай. Он с довольным видом отпускает лицо Дадзая и удаляется из комнаты, оставляя того переводить дух.

Так влечёт тебя враг извечный:

Стройный стан и горящий взор,

Но в привязанности сердечной

Для тебя роковой позор.

***

Прежде помешавший всадник падает замертво вместе с конём. После него погибает ладья. Ход за ходом Осаму пробирается всё глубже. На сей раз его цель — белая королева. Его глаза застилает пелена злости, решительность будто сама двигает его ноги и совершает за него ходы, а в груди что-то приятно трепещет от предвкушения, и вот... Он!.. Стоит прямо перед ним. Вблизи Чуя ещё прекрасней, и Ферзь невольно засматривается на его лицо и буквально тонет в прелестных голубых очах. Он готов продать душу дьяволу, только бы стоять вечность перед ним, своей любовью, и созерцать... Находиться рядом — уже наслаждение. Хочется приблизиться ещё более, нарушить приемлемое расстояние на клеточном поле, но он уже итак стоит вплотную, а переступить на клетку вперёд — означает убить. Ему хочется перечеркнуть все правила и просто соприкоснуться с этими бледными, наверняка приятными на ощупь губами. Сначала едва касаясь, будто бы спрашивая разрешения, а потом впиваясь в чужие уста ненасытно, крепко и — о боже! — переплетаясь с чужим языком своим в страстном танце. Хочется мокрого, глубокого поцелуя. Безудержно хочется. Хочется, чтобы он перерос во что-то большее, чтобы белый король властно обхватил пальцами шею, облизнул губы своей новой королевы после поцелуя, затем вовлёк в новый, попутно снимая кое-как доспехи. Бог с ним! Дадзай готов сдаться в плен, если там будет Накахара, но дилемма в том, что с этого поля можно уйти либо приближённому короля, непременно вместе с Его Величеством, либо мёртвому. Но как было бы прекрасно, окажись он в царстве белых, всего на несколько минут уединившись с их правителем, где тот касался бы его чувствительных телесных зон, оставлял бы удары кнутом — куда же без наказания за предательство своей страны — и сминал бы его губы своими. Осаму ухмыляется в той же манере, в какой это делает Мори. Парень мысленно оставляет себе пощёчину, дабы перестать думать о разврате со своим врагом, и сурово объявляет «шах» прямо в лицо Чуи, склонившись чуть ближе.

Не боишься ты быть убитой,

Нет — презренье тебя страшит.

Молча скроется он за свитой,

Разыграв удалой гамбит.

Чуя одним только взглядом приказывает королеве выйти вперёд, в качестве защиты, а та и подчиняется беспрекословно. Дадзай не медлит — тут же пронзает её грудь острым лезвием, и по белой королевской ткани расползается красное пятно, а из раны вытекает кровь. Даже она у белых светлее, чем у чёрных. Удивительно. Дадзай практически задыхается — и от радости, и от гнева одновременно, который преследовал его всю битву вплоть досюда. Подумать только! Больше нет белой королевы! Он старается скрыть улыбку, но как же это чертовски сложно! Ему нужно сосредоточиться и быстро вернуться в строй, что он и делает, хоть и с трудом. Замечает, как на противоположной стороне какая-то пешка подходит к краю.

Нет соперницы — он свободен!..

От любви, но не от войны…

Ведь у белых интриги в моде –

Пешкой сыграна роль жены.

Он корону другой наденет,

Той, что в тыл пробралась врага,

Кто же здесь чью-то жертву ценит?

Жизнь у белых недорога.

В воздухе витает запах крови, как и перед небольшим перерывом, на который пришлось отправиться Дадзаю, но в этот раз запах явно сильнее. Он ощущается намного ярче и смешивается с запахом пота. То ли воины начали действовать более активно, то ли от собственных эмоций у Осаму аномально обострилось восприятие окружающей действительности. Чувствительность возросла в разы. Гнев только усилился. Обычно в таком состоянии, напротив, не замечаешь ничего вокруг, но, чёрт возьми, сейчас Дадзай обращал внимание на каждую мелкую деталь, бегая глазами по полю, продумывая будущий ход, а между тем его ослеплял блеск стали, — от которого приходилось на мгновение жмуриться, — и оглушал лязг лезвий огромных мечей и мелких клинков, а где-то на фоне слышались хрипы и стоны умирающих. Отнюдь ему не было жаль тяжело покалеченных, но оставленных мучителями в живых — это ненадолго, тем более они чужие, посторонние, так и зачем проявлять гуманизм? Более того, Дадзая никогда не учили милосердию. Мори всегда воспитывал его хладнокровным и жестоким, так как готовил его исключительно к войне с самого начала пути. Кровь брызнула ему на лицо, оставив мелкие капли под глазами и на щеке. Кто-то провёл лезвием ему по скуле, но понял он это, только когда красная капля стекла вниз, щекоча нижнюю челюсть. Утёр её рукой в чёрной, как и всё его одеяние, перчатке и с размаху проткнул кого-то насквозь, неровно проводя мечом вверх и вниз, отчего в теле осталась довольно крупная дырка, из которой чуть позже, когда труп уже лежал, выпала часть отрубленного органа, вероятно, лёгкого. От какого-то из убитых уже смердило, отчего пришлось морщить нос. Тела валялись повсюду, и всем на них было глубоко плевать. На поле брани о морали не шло и речи. Чего уж там — королева надела корону без всякого торжества и вернулась в бой. Как же отвратительно! Почему жизнь так несправедлива? Почему, если Дадзай просто с другой стороны, к нему нельзя обратить никаких чувств, кроме как ненависти? Все желали друг друга убить, но вряд ли хоть кто-то смог бы назвать действительно вескую причину участия в войне. Нет, почти все сказали бы, что сражаются за свой народ и короля, но это было бы откровенной ложью. Глубоко в душе каждый уже давно понимает, что эта борьба бессмысленна. Особенно когда никто уже даже не помнит, почему всё началось. Множество жизней потрачено впустую, а тех, кто точно так же, как сейчас Дадзай, начинали это понимать, просто по-быстрому убирали. На войне нельзя думать и иметь своё мнение. Нельзя испытывать эмоции, кроме ненависти ко всему и вся. А, ну и патриотизма! Точно. Но любить нельзя. Да почему же? За что это наказание? Левая пешка добралась до противоположной стороны на поле и уже имеет право стать королевой? Никакой свадьбы, никакой коронации и никаких чувств. Даже элементарной симпатии нет между правителями, и абсолютно каждый — лишь инструмент, который Его Величество использует для своих целей. Смысла существования никакого, но, когда появляется риск смерти, Дадзай сразу защищается и убивает покусившегося на него. Вероятно, наивно полагает, что у него ещё есть какой-то шанс с Накахарой. Ха. Наивный. И глупый. Влюблённый идиот, который прекрасно знает, какой это бред, но продолжает делать то же самое. Он готов даже проиграть только потому, что искренне любит. Бред-бред-бред! Вся жизнь бред. Весь мир бред! Горько и обидно от этого на душе. Он снова убивает, с каждым разом атакуя сильнее, точно выплёскивая неозвученные чувства наружу. Дадзаю необходимо выговариваться — такой он человек. Однако он держит всё в себе до последнего, даже когда чувствует, как это пожирает его изнутри. Мазохист проклятый!

И внутри у тебя сцепились

Белый демон и черный бес,

Расчертив чёрно-белым стилем

В клетку страсти твоей эксцесс.

Дадзай всё ближе и ближе к возлюбленному. Ещё совсем немного, и они точно будут вместе! Так ведь? Да..? От нужды вновь изображать спокойствие на лице — морально больно. А ведь была такая отточенная маска! Даже обидно. Чуть напуганный, но привычно озлобленный взгляд голубых глаз. Зрачки сужены, и он, Чуя, уставился прямо на Дадзая, отчего чёрное сердце пропустило удар, но вида парень не подал.

Вот… в душе побеждает черный.

Игнорируя в сердце ад,

Со спокойствием ты притворным

Подойдёшь и прошепчешь:

— Мат, — очень тихо, опаляя горячим дыханием, произносит Дадзай Чуе на ухо, пока лезвие меча медленно выходит с обратной стороны тела белого короля. На лице его отражается агония, колени подкашиваются, и он едва не падает, хватаясь за Дадзая. Первые объятия с любимым. — Ублюдок... — сквозь зубы шипит Накахара, а Осаму успевает использовать последний миг его жизни, воплощая свою давнюю мечту. Шатен впивается в его губы, сминает их своими, целует одновременно нежно и страстно, упиваясь небывалым наслаждением от момента. Он наконец-то сделал это! Боже.. — Если бы только была такая возможность... — на выдохе говорит чёрный Ферзь. — Я бы хотел быть только твоей королевой, Чуя, — имя короля звучит очень нежно, а тот не успевает ничего ответить, падая на землю. Теперь это обычное тело. Труп, каких оставлено на этой войне миллионы. По щеке Дадзая скатывается слеза, ломая маску спокойствия. Он заносит руку с мечом вперёд и пронзает себе живот, надеясь, что хоть теперь они смогут быть вместе...

Рог победы трубит напевы,

Мёртв агрессор, ликуй земля!

Только чёрная королева

Любит белого короля…