Алисента переворачивает песочные часы

      Иногда приходится довольствоваться уксусом вместо вина. Эта фраза не оставляла Алисенту всё утро.       Обычно она вставала рано, но в тот день решила дождаться, когда свет, проникавший через единственную бойницу ее башни, станет ослепительно-ярким. Обычно она пыталась что-то поесть или попить. Кормили ее прилично — те, кто держал ее в плену, всё же были вассалами ее семьи, пусть и не слишком богатыми. Еда зачастую была застарелой, но ее хотя бы давали в избытке. Сыр был жестким, хлеб — каменным, а суп — кислым от излишества овощей и полным масла.       Фразу про уксус, помнится, говорила ее мать, но порой заменяла в ней слова. Она предлагала довольствоваться хлопком вместо шелка, солью вместо меда, пижмой вместо жасмина — одним словом, хоть чем-то вместо того, чего хочется. Алисента не могла похвастаться великими деяниями или крупными достижениями, но, безусловно, могла претендовать на звание той, кто лучше всех знает, каково это — не получать желаемого.       Сегодня септа принесла ей вести из столицы.       Септу звали Труд — во всяком случае, так она представилась, но на деле же ее звали Кларис. Алисента узнала об этом, когда один из стражников, дежуривших днем у ее двери, окликнул септу на самом пороге. Как оказалось, они знали друг друга с детства. Насколько Алисента знала, за септами не водилось привычки менять имена после того, как они посвящают себя Вере.       Но она не стала спрашивать, зачем септа так поступила.       — Можно называть тебя Кларис? — спросила у нее Алисента.       — Лучше не стоит, — ответила Кларис. Но потом, подумав, добавила: — Ваша милость.       — Меня вполне устроит «леди Алисента», — как-то так ответила ей тогда Алисента. От прежнего обращения ее словно охватило льдом и воскресило непрошенные воспоминания, многие из которых она погребла глубоко-глубоко ради сохранности собственного рассудка.       Кларис сообщила ей, что король Эйгон III вскоре должен жениться на Джейхейре. Алисенту не должно было это удивлять, ей следовало понимать, что рано или поздно это произойдет, но от услышанного у нее все равно перехватило дух. На Джейхейре — единственной, кто остался от ее семьи.       Девочка ни разу не пришла навестить ее, но и Алисенте более не позволяли принимать посетителей — Старомест всё сильнее разоряли болезни и голод.       Джейхейра, которую Алисента первой взяла на руки. Джейхейра. Когда она посмотрела поверх головы девочки, то увидела Хелейну — маленькую, измученную и посеревшую от потери сил. Да. Именно в тот момент Алисента впервые искренне пожалела о том, что она устроила. Тогда она еще не знала, какая длинная череда сожалений ее ждет — сожалений, которые будут накапливаться, как песок, у ее ног, сожалений, что будут бить в дверь, пробивать окна ее темницы и наполнять ее сны сотней лиц и сотней голосов, пока не сольются в одно, имя которому — Хелейна.       — Это радостная новость, — ласково сказала Кларис. — Она принесет всем мир.       — Да, — прошептала Алисента.       — В городе будут звонить в колокола, — добавила Кларис. — Как только церемония завершится.       — Славно, — Алисента опустила взгляд на молитвенник. В последнее время она с трудом могла разобрать слова на его страницах. Порой даже в самые ясные дни ей казалось, будто наступила ночь — настолько уже подводило ее зрение. Она долгие годы не видела собственного отражения, но представляла, что выглядит намного старше своих пятидесяти.       — Вы похрипываете, — заметила Кларис. — Хотите, я заварю вам ячменный чай?       — Да, пожалуйста, — ответила Алисента. — Спасибо тебе, Труд.       За некоторыми воспоминаниями коротаешь долгие часы, когда больше нечем утешиться, но Алисента старалась лишний раз к ним не обращаться. Среди них было не так уж и много хороших.       Она помнила, когда впервые ощутила горькую, жгучую злобу. В тот миг она увидела, как Рейниру с любовью обнимают и ее мать, и ее отец. Тогда она подавила это чувство, стыдясь своей мелочности, но оно застряло в ее душе, как камешек в туфле.       Она помнила и другие несправедливости — например, как брат обещал дать ей сладость, а на деле скормил что-то кислое, или как отец буравил ее железным взглядом, или как другие леди задевали ее локтями, вынуждая ее отшатнуться с их пути.       Но ей смутно вспоминалось и что-то хорошее. Например, медовые пирожные. Запах дождя, прошедшего по саду, полному цветов — резкий, поднимавшийся по ночам и достигавший ее покоев. Жители Староместа, праздновавшие на улицах в честь дня ее именин. Рейнира, зачитывавшая старые стихи и намеренно искажавшая их, чтобы позлить… Рейнира. Это она помнила тускло, но знала, что это было. Забредила старая рана. Сожаление, отчаяние.       Скрипнула дверь — стражник снаружи слишком сильно на нее навалился. Но это спасло Алисенту от мрачных мыслей.       Она взяла с собой в кровать остатки ячменного чая и насладилась последними ледяными, но сладкими глотками.       Воздух в ее покоях всегда был спертым, но на следующее утро показался кусаче ледяным. Алисента завернулась в одеяла, пытаясь завершить вчерашнюю вышивку. На ярком свету хорошо прослеживался узор, но у нее слишком замерзли руки, чтобы орудовать иглой.       Кларис пришла значительно позже обычного, а когда всё же явилась, Алисента заметила на ней огромные черные сапоги, тяжелый коричневый плащ и перчатки. Плащ был обернут вокруг шеи и подбородка, и выглядело это столь забавно, что Алисента впервые за долгое время улыбнулась.       — Я так странно выгляжу? — спросила Кларис, разворачивая плащ. — Простите, миледи, повсюду прокатился страшенный холод.       — Вот как?       — Да, все дороги перекрыты — ни повозки, ни люди пройти не могут, застревают намертво, — Кларис была родом с Севера, и порой даже в ее поставленном в септе голосе слышался говор тех мест. — Говорят, еще как минимум пару недель лучше не станет.       — А что в городе?       — Смотреть больно, миледи, Зимняя горячка никого не щадит.       — Понятно, — Алисента опустила взгляд на руки.       — Пока не привезут припасы, вам, возможно, придется обходиться без мяса и эля, — сказала Кларис. — Но я могу принести вам грелку, миледи. Для ваших коленей.       — Коленей?       — Моя бабушка часто жалуется на ломоту в коленях, когда наступают холода, — бодро ответила Кларис.       — О, вот как, — отозвалась Алисента. Должно быть, я выгляжу совсем старухой.       Кларис немного почитала ей и тут же ушла, сказав, что ей нужно поспешить в септу, чтобы расчистить снег со ступеней. Алисента часто задавалась вопросом, действительно ли Кларис нравится проводить с ней время или же она втайне негодует, что ей поручено столь неблагодарное занятие — развлекать злую королеву.       Кларис неизменно было добра к Алисенте. Вероятно, она полагала, что Алисента — всего лишь беспомощная пленница, к которой нет нужды проявлять жестокость: жизнь и без того расквиталась с ней сполна.

.

      Проснувшись на следующее утро, Алисента ощутила, как холод пробирает ее до костей. Стуча зубами, она сжимала ноги и обхватывала себя руками, силясь задержать тепло в теле. Укутавшись в одеяла, она кое-как добралась до двери и дважды в нее постучала.       — Можете, пожалуйста, принести мне грелку?       — Попросите об этом свою маленькую фрейлину, когда она явится, — ответил ей грубый голос.       Алисента вернулась в кровать, слыша, как стражник за дверью фыркнул, подивившись ее наглости. Она весь день прождала Кларис, стараясь как-то согреться водянистым супом и куском хлеба, но септа так и не пришла.       На следующее утро стало еще холоднее. Алисента обнаружила, что даже не может встать с кровати — не то что добраться до двери. Она видела облачка своего дыхания в воздухе. За морозную ночь ее лицо онемело. Весь день она провела на краю кровати, закрыв глаза и пытаясь хоть мыслями отвлечься от холода. Поднималась она лишь для того, чтобы воспользоваться ночным горшком и забрать с пола кусок хлеба и чашку плохо заваренного чая.       Чай был ледяным.       Когда день погас, дверь приоткрылась, и вместо Кларис в проеме показалась другая девушка. Но одетая не как септа, а как кухарка или судомойка. Она присела в поклоне, не открывая взгляда от пола.       — Меня прислали ваш горшок вынести, миледи, — быстро проговорила она. Понятное дело, по какой-либо другой причине она бы не пришла.       — Прошу, — кое-как выдавила Алисента, с трудом повышая голос. — Где моя септа? — девушка пожала плечами.       — Говорят, заболела, миледи.       — Заболела? Чем?       — Не знаю, миледи, — девушке явно не терпелось сбежать отсюда. — Доброй ночи.       Когда она ушла, Алисента подумала, что девушку, вероятно, прислали так поздно, потому что думали, что она уже будет спать. На следующий день ей вновь ничего не сказали о Кларис, как и на последующий, и вскоре дни вновь слились в серую полосу, в которой время от времени наступала ночь. Именно ночами Алисента подолгу лежала в кровати, ожидая смерти. Холод иссушил ей горло, заложил нос, сковал суставы — но всё ещё мог положить конец ее страданиям. Еды ей приносили всё меньше и меньше, словно все вокруг тоже надеялись на ее медленную кончину. Ночами Алисента шепотом призывала смерть, звала ее так ласково, как не звала возлюбленного — но она, как и другие желанные ей вещи, так и не была подарена ей.       Наконец, к ней приставили новую септу — краснолицую, высоченную, с копной топорщащихся, как сноп соломы, волос, которые без конца лезли из-под ее монашеского одеяния.       — Вы не слышали ничего о Кларис? — первым делом спросила у нее Алисента.       — О ком?       — О… Труд? О предыдущей…       — Ах, Труд, — небрежно ответила новая септа. — Так она померла, миледи, да и давно уже. Как и все остальные в ее приходе. По глупости пошли убирать снег ночью, и все, как одна, подхватили Зимнюю горячку, — она скрестила руки. — Миледи, я равнодушна к чтению и вышивке, так что, надеюсь, вы не против, если мы вместо этого будем плести веревки. Их можно будет отдать рыбакам на сети.

.

      Алисента привыкла к печали. Более того, исключительно печаль ей удавалось выносить с невероятным достоинством. В то утро она думала о Рейнире.       Возможно, потому что именно в это утро король Эйгон должен был взять в жены ее внучку, и ей вместо хлеба принесли кашу — то ли в издевку, то ли из жалости. Несомненно, приготовления к свадебным торжествам шли полным ходом, несмотря на холодную погоду.       Рейнира вывихнула руку, слезая с Сиракс, хотя ее несколько раз предупреждали, что нужно облачиться в подходящую одежду, способную защитить кости. Она не плакала — не позволяла себе этого — но при этом уткнулась лицом в плечо Алисенты, а Алисента обнимала ее, как маленькую, пока мейстер обрабатывал руку успокаивающей мазью.       — Ну-ну, — прошептала тогда Алисента. — Я с тобой, милое дитя.       — Хватит надо мной издеваться, — послышался приглушенный голос Рейниры. Ее растрепанные серебристые волосы пахли дымом.       — И ничего я не издеваюсь, — ответила ей Алисента. — Вот закончат, и я тебя убаюкаю, чтобы спалось лучше.       — А я тогда подброшу тебе за ужином соль в молоко.       Скрип отпираемой двери прервал воспоминания Алисенты. Ее новая септа никогда не приходила вовремя, порой по часу воркуя со стражником у двери, к которому она явно испытывала некую слабость. Алисента частенько слушала, как они болтают о том о сём. Веселья ей это не доставляло — она не испытывала особой симпатии ни к одному из них, — но, за неимением других дел, скрашивала этим пустые дни.       — Вот и септа идет, — нараспев заметил стражник. — Подарок несет.       — Всего-то еду для государыни.       — Ах, да, — ответил стражник. — Для этой угрюмой карги.       Септа рассмеялась.       — Сложно поверить, что на такую старуху когда-то позарился сам король.       — Говорили, в свое время не было девицы умнее и прекраснее нее.       — Ее-то? — фыркнула септа. — Зеленой суки из Староместа?       — Ну тише, она же может нас услышать.       — Да она от старости так оглохла, что ничего, кроме мыслей своих, не расслышит.       — Но она хотя бы не буянит, так что долго тебе с ней сидеть не придется.       — Думаешь, я бы лучше провела время с тобой?       — Несомненно.       Алисента глядела в окно, пока они продолжали о чем-то спорить за дверью. Их болтовня отражала ее собственные мысли, от которых сегодня было не ускользнуть, и воспоминания, в которые обычно не погружалась.       — Вон она, — послышался ей новый голос, голос принца Деймона. — Зеленая сука.       Эти слова он прошептал Рейнире, а Рейнира склонила к нему голову, и они оба улыбнулись. Это воспоминание казалось ярче, свежее остальных. Она прекрасно слышала голос Деймона, каждую его интонацию. Она видела блеск длинных волос Рейниры. Было время — бесспорно было — когда Рейнира и ей вот так же улыбалась.

.

      Алисенте не спалось. Она легла спать с наступлением темноты, но в последнее время солнце заходило раньше, чем приходила пора отходить ко сну. Обычно тихий, оглушительно тихий город вдруг ожил от голосов, от едва слышной музыки. Тень стражника у двери исчезла — он ушел, чтобы насладиться праздником и обществом септы. Беспокоиться ему было не о чем — он ведь знал, что Алисента никуда не уйдет.       Как только Алисента попыталась подумать о чем-то другом, ей вспомнилась ужасная картина. Поток драконьего пламени. Плач Рейниры. Не крик — плач.       А потом она услышала и голос Рейниры.       — Я прочту тебе стих, пока ты не уснула, — и увидела ее лицо — юное, игривое, сияющее. Ее огромные глаза, знакомые черты, теплое дыхание. — От этого тебе станет полегче?       А затем снова раздался плач, словно трубящий свыше.       — Хватит! — Алисента вскочила с кровати, схватила стоявший рядом кувшин с такой силой швырнула его в стену, что он разбился. — Как долго я должна мучиться? Разве я не страдала? Разве я не проиграла? Разве я не присоединюсь к ним всем в следующей жизни, будь у меня хоть пол… — она закашлялась, и больное горло не позволило ей произнести последние слова. Кашель затем сменился глухим стоном, потом — криком, а под конец она заплакала.       Прошло немало времени с тех пор, как она в последний раз давала волю слезам. Чем больше она размышляла о горечи своего жалкого существования, тем сильнее погружалась в отчаяние. Но в ту ночь отчаяние было ей другом. Отчаяние присело рядом с ней и взяло ее за руку. Отчаяние сказало: Я прочту тебе стих, пока ты не уснула.       Затем что-то промелькнуло на свету, и по комнате, будто птица, пролетела тень, несущая на крыльях мрак.       Алисента приподнялась и заметила женщину, сидящую на ее скамеечке для шитья; лицо ее было закрыто саваном.       — Вот и всё, — прошептала она, чувствуя, как чудесное облегчение переполняет грудь и охватывает ее теплом. — Смерть явилась за мной.       — Я зовусь отнюдь не Смертью, — заметила женщина. Ее голос был глух и отдавался эхом в пустоту.       — Вот как? — удивилась Алисента. Немного придя в себя, она посмотрела в сторону двери. — Тогда кто ты? Как ты сюда попала?       — Задавай мне по вопросу за раз.       — Кто ты такая?       — В данный момент это не столь важно, — ответила женщина.       — Как ты сюда проникла?       — Проникают люди, а мне нет нужды ходить их путями.       Алисента откинулась на подушку.       — Ты пришла помучить меня, — заключила она. — Ты — бродячая ведьма, которой захотелось втянуть меня в свои игры.       — Хм, — заметила женщина. — Можно и так сказать.       — Чего ты хочешь?       — Воззвать к тебе, — ответила женщина. Хотя казалось, что голос ее принадлежал живому существу, тело ее было застывшим, как у мертвеца; Алисента даже не видела, движутся ли под саваном ее губы. — Я хочу узнать, возможно ли переписать прошлое или же ему суждено повториться.       — О чем ты?       Женщина помолчала.       — Ты ведь не помнишь меня, верно?       — А мы раньше встречались?       — Очень, очень давно.       Алисента покачала головой.       — Нет, не помню.       — Я думала, ты узнаешь мой голос.       — Ведьма, я тебя впервые вижу, — огрызнулась Алисента. — Если уж пришла мучить меня, продолжай именно этим и заниматься.       — Ты никогда не умела слушать, — Алисента открыла было рот, но женщина не дала ей вставить и слова. — Если ты, Алисента Хайтауэр, согласишься на мои условия, я позволю тебе попытаться изменить твою судьбу.       Алисента снова села, хоть суставы и ныли от боли.       — Изменить судьбу? Как это?       — Ты вернешься в тот самый миг, когда ты впервые столкнулась со своей судьбой, и сможешь противостоять ей. Я перенесу тебя — но на своих условиях. Желаешь их выслушать?       Алисента молча взирала на нее. Терять ей было уже нечего, и потому она сказала:       — Да.       — Первое, — впервые за весь разговор женщина пошевелилась и подняла высохший палец. — Ты никому не расскажешь о своей первой жизни и не намекнешь, что знаешь будущее.       — О моей первой жизни?       — Второе, — продолжила женщина. — Ты не станешь убегать, — она помолчала. — И, наконец, третье условие: ты будешь переворачивать песочные часы не чаще трех раз от полнолуния до полнолуния.       Алисенте начало казаться, что она всё-таки сошла с ума. Заточение, смерть Кларис… Возможно, ее рассудок наконец помутился.       — Ты согласна?       — Согласна на что?       — На мои условия.       — Я… Да, согласна, — ответила Алисента. — Но я не понимаю. Куда ты собралась меня перенести?       — В прошлое, — женщина одним плавным движением поднялась и зависла над полом. — Почти за тридцать лет до сего момента.       Алисента напряглась, когда женщина подлетела ближе.       — Не бойся, — сказала та. — Путешествие выйдет не столь уж длинным, но я бы посоветовала закрыть глаза, чтобы ненароком не увидеть того, чего видеть не стоит.       За окнами звенели колокола, возвещая о свадьбе ее внучки, но Алисента уже не слышала их.

.

      В ту ночь, когда родилась Алисента, разразилась ужасная буря. Ее отец и брат частенько вспоминали об этом, рассказывая, как она, едва появившись на свет, завывала громче самого ветра. Так они подзуживали ее, посмеивались над тем, что было понятно лишь им троим, но в глубоком детстве Алисенте всегда казалось, что именно она повинна в той буре. Что это она, должно быть, зазвала ее с моря. Повзрослев, она уже никогда не предавалось столь глупым мыслям. Нелепость какая — чтобы она, да могла призвать хоть что-либо откуда-либо? Даже будучи девицей пятнадцати лет отроду она осознавала, насколько бессильна перед природой.       А вот странная ведьма, казалось, имела силу сбросить ее с высоты Высокой башни прямо в бушующий шторм.       Может, если повезет, ее вернут в день ее рождения, пока она не окоченеет до смерти. В безумном порыве изнеможения Алисента мечтала, как окажется в объятьях матери.       Однако же она ощутила, как ее щека коснулась чего-то мягкого. Алисента вдохнула слабый запах свечного дыма. Должно быть, я вновь сплю и вижу сны, подумала она. Они бы ни за что не принесли мне свечу.       Она ненадолго приоткрыла глаза, заметила сумеречное небо в окне, и перевернулась на другой бок. Волосы упали ей на лицо, и вместо боли она почувствовала покалывание в конечностях.       Что ж, подумала она, сейчас мне хотя бы не больно и не холодно.