застежка

      Ладно, хорошо, Хайтам и правда старается быть аккуратным: открывает двери — брелок издает мелодичное бряцанье — и толчком, побуждающим к действию, пропускает Кавеха вперед. — Я и сам могу всё сделать!       Практически щеки надувает от возмущения, хотя понимает же, что стоит Хайтаму убрать руки, что придерживают чужое тело за плечи, и неаккуратный — пьяный — Кавех по инерции полетит вперед.       Делает шаг, спотыкается, и впечатывается большим пальцем ноги прямо в порог. — Какой идиот проектировал этот дом? — шипит возмущённо, пока сам в полутьме ищет стену, чтобы перенести точку опоры. — Ты. — Я? Что опять я? — поднимает бровь почти театрально, словно собирается возразить. — Ты проектировал этот дом, Кавех…       Хмыкает громко, поднимает голову вверх, всем своим видом демонстрируя оскорблённую гордость. Хайтам его — такого — ненавидит, он такой — это нескоординированость движений, растрёпанные волосы, мятая одежда, полу распахнутая рубашка и стойкий запах вина.       Цепляет рукой чуть выше локтя, берёт крепкой хваткой и почти роняет — швыряет — на пуф у двери. Это точный расчет мечника — Кавех не ударится.       Но и встряска не повредит.       Кавех снова хмыкает, фыркает на такое к себе обращение, бурчит что-то под нос. Аль-Хайтам пропускает это мимо ушей, даже не пытаясь уловить суть протестов. Знает, что не услышит ничего нового. «Бесчувственный!», «Без эмоциональный!» и прочее оценки его личности, повторяющиеся из раза в раз. Снова ничего нового.       Кавех тем временем наклоняется вперед и глубоко вздыхает. Голову ведет уже не от количества выпивки, а от того, что опьянение начинает отпускать. — Да что такое!       Водит непослушными пальцами, пытаясь нащупать эту странную застёжку сзади своей не менее странной обуви. С него почти что капает вода; волосы мокрыми змейками прилипают к лицу, чёлка, которая выбилась из-под заколок, теперь падает на виски и, дальше, касаясь скул, обрамляет шею, липнет к губам тонкими волосками. Кавех дует вверх, чтобы смахнуть пряди, и чертыхается, когда ничего не выходит.       Пьяный, открытый, нервный — он был словно ещё моложе, словно главная его проблемы в жизни — это чёртова золотистая застёжка на обуви.       Аль-Хайтама, он, такой, раздражает.       И можно обойти Кавеха, обогнуть его в узком коридоре, даже не споткнувшись об длинные ноги, зайди, наконец, в ванную и сдёрнуть с кожи липкую холодную одежду, но…       Аль-Хайтам вздыхает и присаживается на колено перед Кавехом. — Что ты делаешь?       Спрашивает недоуменно, глотая конец вопроса вместе с комом, пережавшим горло.       Хайтам рядом. Стоит ему склониться чуть ниже, и длинная прядь у левого виска коснется чужих коленей.       Кавех машинально выставляет руки вперед, упираясь пальцами в золотистый орнамент на чужой груди. Детали наушников в этом полумраке отдают нефритовым свечением. Амулеты и кристаллы на чужом поясе смещаются от каждого движения, сталкиваясь друг с другом, издавая мелодичный звон. — Не видишь? Танцую.       Кавех вспыхивает, словно чужой саркастичный ответ обжег его лицо, и одергивает руки.       Неловкость сбивает градус алкоголя в крови. — Считай, что всё ещё тлею тщетную надежду получить свою арендную плату и поспать эту ночь в тишине. Сиди тихо, — говорит, а после с нажимом добавляет: — Кавех.       Берет за голень, аккуратнее, чем мог бы предположить кто-то иной. Касается ткани штанин, неприятно-холодной, ведёт рукой вниз, почти интимно. Тоже пытается нащупать хитрую золотую застёжку.       Слегка дёргает уголком губ из-за раздражения, и уперев чужую стопу о своё колено, не может удержаться: — Твоя жизнь стала бы в разы проще, если бы ты разучился надевать столько украшений перед тем как напиться. Взял бы пример с нашего главы Махаматра.       Отстегивает, наконец, крепления, позволяя золотой отделке ослабнуть, аккуратно помогает высвободить лодыжку и, напоследок, словно случайно ведёт вверх по стопе, чтобы невесомо очертить тонкую кожу на косточке.       Опускает ногу на пол, переводит внимание на вторую. Не замечает, кажется, что ему уже не отвечают.       Кавеху жарко. Он не дышит, даже не знает, что сейчас течет у него по спине: пот, вдруг выступивший на теле, словно его кинули на угли, или стекающие с прически капли дождя.       Первое, что он чувствует — дрожь, стоит лишь крепким чужим пальцем его коснуться. У Аль-Хайтама хватка мечника, каждое движение его выверенное и отточенное, крепкое. Дрожь идёт по ноге вверх, противоположно чужим движениям снизу.       У Кавеха пересыхают губы и горло, словно он сейчас в пустыне в самый полуденный зной.       Дрожь доходит до рук, и первое, что возникает в мозгу, еще витающим в алкогольном мареве — это желание вцепиться, встряхнуть, схватиться, то ли за пряди своих же волос, то ли, как минутами ранее, попытаться оттолкнуть чужое тело, упершись руками в грудь.       Это не первый такой раз, но каждый — почти последний.       Это — сладкая пытка.       Такая, что кажется, если провести языком по зубам, почувствуешь вкус сахара во рту.       Аль-Хайтам сейчас такой осязаемый, такое настоящий: не отгороженный томами книг, не прячущиеся за звуком наушников в ушах, не надевший на себя маску секретаря Академии. Живой, не кажущийся недосягаемой звездой в небе.       Это их общей маленький секрет на языке тактичности. Маленькая традиция, известная лишь двоим. Ночи после попоек, проведенные в попытках забыться, в попытках принять наконец мысль, что стоит отвергнуть прошлое и жить настоящим, в попытках простить свои же ошибки.       Ночи после попоек, когда чужие руки помогают расстегнуть все застёжки и вытащить заколки из спутанных волос. Ночи, когда совсем не страшно подпустить к себе ближе. Ночи, после которых остаётся сплошное сожаление о своей трусости.       Хайтам аккуратно освобождает вторую ногу от обуви и опускает её на пол. Вот такой, сидящий почти на коленях у его ног, он рушит каждую клеточку в теле, он сводит спазмом лёгкие и заставляет кровь бежать всё быстрее.       Хайтам медлит секунды, и лишь покачав головой, поднимается на ноги единым движением. Разворачивается и отходит, чтобы скинуть плащ и отстегнуть наручи. Кавеху только и остается, что замершим и дрожащим сидеть на месте.       Дрожь доходит до сердца, сбивая привычный ритм до звуков, что похожи на военные напевы пустынников. — Тебе нужно поспать.       Говорит, и, подавшись чуть вперед, нежно очертив скулу, опускает руку.