Глава 20. Дафна
4 ноября 2025 г., 00:29
Они были кладовом зале, служившем импровизированным реабилитационным отделением, здесь стоял запах каменной пыли и сладковатого, лекарственного аромата заживляющей мази. В центре на грубо сколоченном деревянном стуле сидел Рон, его лицо, испещрённое новыми морщинами усталости, было бледным и сосредоточенным. Пустая левая штанина его брюк была закатана высоко, обнажая культю, начинавшуюся чуть ниже бедра. Кожа на ней была розовой, свежей, шрам — багровым и неровным, будто жизнь от него отступила, оставив лишь память о боли.
Дафна сидела перед ним на коленях, её движения были выверенными и спокойными. В её руках лежал протез — сложная конструкция из чёрного металла, испещрённая тончайшими серебристыми руническими линиями. Он не был грубой подделкой под ногу; это был скорее артефакт, хитросплетение магии и механики.
— Готов? — её голос прозвучал ровно, без намёка на жалость, и в этом была её особая поддержка.
Рыжий лишь кивнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели, он смотрел куда-то в стену, будто боясь встретиться с ней взглядом. Она взяла протез, его вес был обманчивым — лёгким для металла, но ощутимым. Аккуратно, с хирургической точностью, она примерила металлическую чашу к его культе. Кожа соприкоснулась с прохладной поверхностью, и Рон вздрогнул, резко выдохнув.
— Держись, — тихо сказала Дафна, подняв палочку, кончик светился мягким, перламутровым светом. Девушка прошептала заклинание, проводя палочкой по линии соединения.
Металл протеза дрогнул, серебристые руны вспыхнули, словно по ним пробежал разряд. Рон ахнул, его тело напряглось, будто по нему ударили током. Он почувствовал нечто странное и пугающее — тысячи невидимых игл, впивающихся в плоть, тонкие щупальца магии, которые сплетались с его нервными окончаниями, искали путь к мозгу, пытаясь обмануть его, убедить, что на месте пустоты снова есть конечность.
— Что чувствуешь? — спросила Гринграсс, её взгляд был прикован к месту соединения, следя за магической вязкой.
— Иголки… — выдавил он, голос сорвался на хрип. — Чёртовые иголки… везде и жар. Будто раскалённую проволоку впивили в кость.
— Это нормально. Нервные каналы синхронизируются, потерпи, — она сделала ещё несколько действий палочкой, её движения становились увереннее. Свет усиливался, и странные ощущения внутри Рона начали упорядочиваться. Иголки сменились глухим, пульсирующим гулом, будто в пустоте забилось второе, металлическое сердце. — Попробуй, — сказала она, отодвигаясь. — Не вставать. Просто… подумай о том, чтобы пошевелить пальцами.
Уизли зажмурился, собрав всё своё внимание на призрачном ощущении левой стопы, которое ещё хранила его мышечная память. Он представил, как шевелит большим пальцем. Но ничего не произошло, он ощущал лишь тупую, чуждую тяжесть там, где когда-то была его нога.
— Не получается, — сквозь зубы прошипел он, ударив кулаком по подлокотнику стула. — Блять, ничего не получается!
— С первого раза ни у кого не получается, — голос блодинки оставался спокойным, как поверхность озера. — Твой мозг не понимает, с чем ему нужно говорить. Он посылает сигналы в пустоту, а теперь у пустоты есть голос. Слушай его. Не командуй. Просто прислушайся.
Парень сделал глубокий вдох, пытаясь заглушить волну разочарования и ярости. Снова сосредоточился, на этот раз он не пытался приказать несуществующим мышцам, а просто вслушался в этот гул, в это странное присутствие. И сквозь общую тяжесть ему почудилось что-то, слабый, едва уловимый отклик, похожий на далёкое эхо.
— Вроде… дрогнуло, — неуверенно вымолвил он.
— Хорошо, — в голосе Дафны впервые прозвучала тень одобрения. — Это начало, теперь попробуем встать, — Гринграсс протянула ему руку.
Рон посмотрел на её ладонь, потом на её лицо — спокойное, без тени сомнения, он взялся за её руку, и её хватка оказалась на удивление крепкой. Медленно, опираясь на неё и на спинку стула, он начал подниматься. Правая нога, сильная и уверенная, упиралась в пол, а левая была куском мёртвого, непослушного металла. Он перенёс на неё вес, и тело дёрнулось, пытаясь найти баланс. Протез отозвался не болью, скорее глухим, выворачивающим суставы давлением в бедре, будто его держали на растяжке.
— Неловко, — пробормотал он, по лицу его градом катился пот. — Будто к тебе привязали гирю и велят танцевать.
— С гирей не потанцуешь, — парировала Дафна, не отпуская его руку. — А с этим — научишься. Сделай шаг, только один, вперёд правой.
Он замер, собираясь с духом. Весь его мир сузился до этого одного движения, он рванулся вперёд, и протез, не согнувшись в колене, волоком потащился за ним, звякнув о каменный пол. Рон бы упал, если бы не цепкая хватка Дафны, удержавшая его.
— Чёрт! — выругался он, тяжело дыша, его тело дрожало от напряжения и унижения.
— С колена, Уизли, — сказала девушка, и в её глазах не было насмешки, только та же усталая решимость, что и в его. — Все с него начинают. Второй шаг. Правой ногой.
Рыжий посмотрел на неё, потом на свою «ногу», на идиотский, блестящий наконечник протеза и снова, стиснув зубы, попробовал. На этот раз чуть менее резко, более осознанно. Металл снова заскреб по полу, но у него получилось. Он сделал ещё один шаг и ещё. Они не говорили, только его тяжёлое дыхание и лязг металла нарушали тишину зала. Рыжий прошёл так несколько метров, до противоположной стены, всё ещё держась за её руку, как утопающий за спасательную верёвку. Остановившись, он облокотился о холодный камень, давая отдых дрожащим мышцам. Он посмотрел на Дафну, она стояла рядом, её белоснежные волосы казались серебряными в тусклом свете, а на лице застыло выражение понимания.
— Думаешь, когда-нибудь снова будет не больно? — выдохнул он, глядя на свой протез.
— Нет, — ответила она без колебаний. — Но будет привычно, и ты найдёшь, ради чего терпеть эту привычку.
Рон медленно кивнул, его взгляд скользнул с протеза на её лицо. Впервые за долгое время в его глазах, помимо боли и злости, теплилась неясная, усталая искра — воли к тому, чтобы этот тяжёлый, неудобный завтрашний день всё-таки наступил. Они сидели на полу, прислонившись к холодной стене. Рон сгорбился, растирая бедро чуть выше культи — там, где отдавалась фантомная боль, назойливая и неумолимая, как память.
— Чёртово железное ведро, — выдохнул он, и в его голосе были усталое, глухое отчаяние. — В детстве, представлял, как потеряю руку в схватке с драконом. Это было бы круто. Шрам, деревяшка, все дела. А тут... просто кусок оторвало каким-то ебучим заклинанием, название которого я даже не запомнил. Как будто споткнулся, только споткнулся и не встал.
«Он пытается это обесценить,» — промелькнуло у Дафны. «Сделать обыденным, чтобы не сойти с ума, знакомый приём. Я сама так делала, когда пошла сдаваться в Орден. Думала: "Вот неудача, мне на голову надели мешок". А не: "Меня схватили враги, и сейчас будут пытать".»
— У пиратов, между прочим, ещё и попугай для компании есть, — сказала она вслух, глядя, как Уизли сжимает и разжимает кулаки. — Кричит «Полундра!», клюёт Малфоя в его выхоленную задницу... Тебе же достался только язвящий Драко, не самая справедливая сделка.
Рон фыркнул, но уголок его рта дёрнулся.
— Спасибо, что не втираешь, будто всё будет как раньше. Терпеть не могу, когда Гермиона так начинает. Говорит: «Мы справимся, Рон», а в глазах у неё — пустота, будто она сама в это не верит.
— Потому что это бред, — Дафна отломила кусок от лепёшки, что принесла с собой, и протянула ему. — Ничего не будет «как раньше». Твоя нога не отрастёт, как у ящерицы хвост. Но это не значит, что ты обречён до конца дней ползать по этим катакомбам, чтобы все на тебя глазели с тем выражением, от которого тошнит.
«Выражение, которое я сейчас старательно скрываю», — подумала она, отводя взгляд. «Потому что жалеть его — последнее, что ему нужно. Ему нужна рука, чтобы подняться и кто-то, кто не будет врать».
— Просто... тебе выдали новый, неудобный, дурацкий инструмент, — продолжала она, разминая затекшую шею. — Сначала ты только об него обжигаешься, роняешь всё подряд и материшься на всё на свете. А потом... глядишь, привыкнешь и даже найдёшь ему применение, о котором прежним инструментом и не подумал бы. Например, вышибать двери с размаху или бить Малфоя по голени, когда он опять начнёт умничать.
Рон хмыкнул, и в этот раз это было ему было почти смешно.
— Ладно, калека, — Дафна встряхнула головой, словно отгоняя мрачные мысли. — Хочешь, я расскажу тебе глупейшую историю из моего детства? Чтобы ты понял — нелепо выглядеть это моя врождённая черта, а не твоя временная.
— Только если там будет мораль, — буркнул Рон, отгрызая кусок лепёшки. — Я люблю мораль. Как в сказках, что мама читала. Там всегда ясно: не суй нос в чужой котёл, а то обожжёшься.
— О, мой друг, мораль будет, — пообещала Гринграсс, и в её глазах на мгновение вспыхнул озорной огонёк, так не вязавшийся с её обычной сдержанностью. — Мне было лет семь. Мы с Пэнси — она, блять, всегда была катализатором всех моих провалов, — решили, что можем стать невидимками. Не с помощью заклинаний, нет. Мы вычитали в какой-то алхимической книжке, что если смешать побег мяты, яйца докси и лунную росу, то получится зелье прозрачности.
— Звучит как рецепт для вызова вонючки в гостиную, — фыркнул Рон.
— О, это было куда эпичней. Мы пробрались на кухню, нашли самые похожие ингредиенты... В итоге это оказалась куркума, пепел от сожжённого любовного письма моей няни и капля маминых духов «Ночной фиалки». Всё это мы смешали в салатнице семейной реликвии и выпили.
Рон смотрел на неё, широко раскрыв глаза.
— И? Вы стали невидимками?
— Мы стали ярко-оранжевыми, — мёртвым голосом констатировала Гринграсс. — С ног до головы. И пахли, как сбежавшая из борделя пряность. Вывести это оказалось невозможно три дня. Мой отец, когда увидел меня, сначала подумал, что это новый вид домашнего паразита, и чуть не швырнул в меня заклятие. А Пэнси... её чуть не отправили в школу для магглов, пока не разберутся, «что это за рыжая погань с ней приключилась».
Рон искренне, громко рассмеялся, смеялся так, что схватился за бок, и даже его протез дёрнулся, звякнув по полу.
— Боже... Оранжевые, я представляю лицо твоего отца!
— Лицо у него было ещё то, — Дафна позволила себе улыбнуться в ответ, чувствуя, как странное тепло разливается по груди. «Он смеётся. Чёрт, когда я в последний раз слышала, чтобы кто-то так смеялся?» — Так что видишь? Даже без войны, взрывов и протезов я умудрялась выглядеть полной дурой. Просто сейчас... сейчас для этого есть более веские причины. И компания, — она кивнула на него, — куда приятнее.
Смех стих, оставив после себя тёплую, комфортную тишину. Рон вытер глаза и посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни жалости, ни снисхождения.
— Спасибо, — сказал он тихо, уже не смеясь. — Не за историю. Хотя, и за неё, конечно, спасибо. А за вот это всё, — он мотнул головой в сторону протеза. — За то, что не смотришь на меня, как на инвалида, а как на того же долбоёба Рона, только с железной ногой.
«Он благодарит, — пронеслось в голове у Дафны, и комок подкатил к горлу. — После всего, через что он прошёл, после того, как... Он находит в себе силы быть благодарным за этот кусок хлама, который даёт ему шанс снова научиться ходить. Может, в этом и есть мораль? Не в том, чтобы стать прежним, а в том, чтобы найти в себе силы сказать «спасибо» за самый чёрный день, потому что в нём нашёлся кто-то, кто подал тебе руку».
— Не за что, Уизли, — её голос дрогнул, и она прочистила горло. — В конце концов, кто-то же должен следить, чтобы ты с этой штуковиной не рухнул в ближайшую пропасть. Считай это общественной работой по спасению идиотов.
— Общественной работой, — рыжий усмехнулся и, сделав усилие, с её помощью поднялся на ноги, опираясь на плечо Дафны. — Ладно, мой надзиратель. Давай ещё раз. До той стены и обратно, пока это чёртово ведро не начало мне нравиться.
— Это уже куда более здоровая амбиция, — заметила Дафна, чувствуя, как его рука лежит на её плече, тяжёлая, тёплая и по-своему твёрдая. И в этом прикосновении были взаимная нужда и зарождающегося доверия, что в их мире было куда ценнее любой романтики.
Уизли вновь начал шагать, немного более уверенно, чем раньше и всё же некоторые его движения выдавали неловкость. Когда они дошли до другой стены, парень устало выдохнул.
— Ладно, на сегодня хватит, — Дафна вытерла ладонь о бедро, смахивая невидимую пыль. — Ты уже не шатаешься, как пьяный гоблин. Прогресс налицо.
Рон, опираясь на посох, что помогал для передвижения, тяжело дышал, но в его глазах горел упрямый огонёк.
— Ещё бы пару шагов...
— Нет. Перегрузишь культю, и завтра будешь выть от боли. Всё, твой бой здесь окончен.
Он нехотя кивнул, и в этом его смиренном жесте было что-то такое, отчего у Дафны сжалось внутри.
— До палаты дойдёшь? — спросила блондинка, отведя взгляд к потолку. — Хотя, ладно, я пойду с тобой.
Уизли посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто ожидал, что её миссия на этом завершена.
— Я... Да, спасибо, — рыжий немного замявшись, кивнул. — Если не сложно.
Они зашагали по коридору медленно, под лязг металла и постукивание посоха. Дафна шла рядом, готовая подставить плечо, но он практически не опирался. В этой его упрямой самостоятельности сквозило что-то до боли знакомое. Вспомнилось, как Пэнси, сломав руку на третьем курсе, отказывалась от помощи, таская свои учебники одной левой и злобно шипя на всех, кто пытался подержать сумку. Та же самая гордая, глупая стойкость, только у Пэнси это было вызовом миру, а у Рона — борьбой с самим собой. Он остановился у двери своей палаты, обернулся. Его лицо было испачкано пылью и потом, но взгляд оставался ясным и, будто в его глазах появилась надежда.
— Ну... мне сюда.
— Да, — кивнула Дафна, ощущая внезапную и нелепую неловкость. — Завтра в то же время?
— Ага. Только, может, попробуем по лестнице спуститься? — он с вызовом посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула та самая азартная искра, что бывала у Пэнси, когда та затевала что-то заведомо безумное.
Уголок губ Дафны дрогнул.
— Решил сразу и на вторую ногу захромать? Ладно, попробуем.
Рон коротко кивнул, повернулся и скрылся за дверью. Дафна ещё секунду постояла, слушая, как удаляется лязгающий шаг.
***
Дафна прошла в свою комнату, вернее, в ту узкую нишу в камне, что служила ей комнатой. Помещение было таким тесным, что вытянуться в полный рост можно было, лишь в определённом положении. Стены, холодные и шершавые, впитывали свет, казалось, что ещё звуки и надежды. Единственный источник света — тускло горящий факел, прилипший к потолку, — отбрасывал на стены беспомощные, пляшущие тени. Гринграсс сбросила плащ на единственный стул и провела рукой по лицу, чувствуя, как за сегодняшний день напряжение влилось в кости железной тяжестью. Рука сама потянулась к потайному кармашку старого, потрёпанного рюкзака — тому самому, что когда-то был собран в спешке, для побега. Пальцы наткнулись на что-то маленькое и твёрдое, завёрнутое в мягкую ткань. Дафна замедлила дыхание, будто собираясь совершить что-то запретное, она вытащила свёрток и развернула его. На её ладони лежала заколка для волос, простая, изящная шпилька из светлого дерева, с крошечным, искусно вырезанным цветком на конце. Адонис, Астория подарила ей её в день их последнего совместного дня рождения в Хогвартсе, до того как всё рухнуло. «Носи, — сказала тогда сестра, её глаза сияли нежной радостью, которой уже не было места в их мире. — Чтобы ты, куда бы ни пошла, помнила, что дома растут цветы, а не только чертополох». Дафна сжала шпильку в кулаке так, что дерево впилось в кожу. В ушах зазвучал её собственный голос, холодный и отрезающий, в том последнем их разговоре: «Я выбираю возможность дышать! А здесь... здесь мы все медленно умираем. Я не могу тебя утянуть на дно вместе с собой». Дафна не взяла сестру, но взяла заколку — глупый, бесполезный кусок дерева, который ничего не весил, но сейчас тянул её вниз с силой целого якоря. Она стояла посреди своей комнатушки, сжимая в руке этот абсурдный символ всего, что она потеряла, и всего, от чего сбежала. Сбежала, чтобы оказаться в другой ловушке, с другими стенами, но с тем же самым чувством вины, которое, казалось, пропитало самый камень катакомб. Её взгляд упал на дверь, там, за ней, был Рон со своим протезом и упрямым желанием жить. Там, через несколько палат, была Пэнси — живое воплощение её прошлого, её предательства и её самой неизменной платонической любви. А здесь, в её сжатой ладони, была Астория — сестра, которую она бросила ради сомнительной свободы, что теперь обернулась новой формой плена. Гринграсс не плакала, слёзы высохли в ней давно, их место заняла плотная, тягучая тяжесть, осевшая где-то в районе желудка. Она медленно, ритуально, снова завернула заколку в ткань и спрятала её обратно в потайной карман. Не как напоминание о доме, как напоминание о цене, которую она заплатила за то, чтобы сделать шаг в ту ночь. И о том, что каждый новый шаг с тех пор имел свою, новую, не менее высокую цену.***
Спальня Слизерина тонула в закатных сумерках, пропущенных сквозь толщу чёрной воды озера. Зеленоватый свет медленно перекатывался по стенам, не в силах разогнать мрак в углах, здесь пахло свечным воском, старым пергаментом и едва уловимым ароматом дорогих духов — наследием Пэнси. Дафна стояла спиной к двери, у своей кровати под балдахином из зелёного бархата, её движения были быстрыми, точными, лишёнными всякой суеты, потому что девушка упаковывала побег. Две пары прочных мантий, свитера, никаких платьев; аптечка с базовыми зельями; книга, которую Пэнси назвала «самым скучным чтивом на свете» — руководство по маскировочным чарам для начинающих. Всё это исчезало в бездонных недрах походного рюкзака, который она купила себе пару недель назад. Она не услышала шагов, но почувствовала на себе взгляд, Дафна обернулась. В проёме между двумя кроватями стояла Астория. Младшая на два года, она казалась в этот момент совсем ребёнком, хотя уже была подростком, — в длинной ночной рубашке, с растрёпанными светлыми волосами. Её большие голубые глаза, широко раскрытые в полумраке, были полны немого вопроса. — Ты… уезжаешь? — голос младшей Гринграсс дрогнул, был тише шороха крыс за стенами. Дафна на секунду замерла, её пальцы сжали край свитера, внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок, она затаила дыхание на несколько долгих секунд. — Да, — ответила она, и её собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Уезжаю. — На всё лето? — в голосе Астории зазвучала надежда, хрупкая, словно первый осенний лёд. — К тёте в Испанию? Ты обещала написать… — Нет, Астория, — Дафна резко повернулась к рюкзаку, запихивая внутрь последний свёрток с едой. — Не на лето. Молчание за её спиной вызывало безумно сильное напряжение, потом раздался тихий, прерывистый вздох. — Ты… ты берёшь меня с собой? Вот он. Главный вопрос, которого она боялась больше, чем стычек с Пожирателями. Дафна закрыла глаза на долю секунды, собирая волю в кулак. Когда она обернулась, её лицо было маской спокойствия, высеченной из льда. — Нет. Слово повисло в воздухе, холодное и окончательное, будто Дафна была судьёй, выносящей вердикт. Астория отшатнулась, будто её ударили. — Почему? — прошептала она, и её губы задрожали. — Я… я буду тихой и послушной. Я не помешаю, я могу помочь! Я уже почти научилась варить Оборотное зелье… — Тебе здесь безопаснее, — перебила её Дафна, и от собственных слов у неё заныло под ложечкой. — С матерью и отцом, после учёбы ты поедешь к родителям в поместье. Война не для тебя, сестрёнка. — Безопаснее? — голос сестры внезапно сорвался, в нём впервые зазвучали нотки горькой, детской обиды. — Или я буду тебе мешать? Мешать твоей идеальной дружбе с твоей драгоценной Пэнси? Дафна вздрогнула, будто Астория плеснула ей в лицо ледяной водой. — Не говори о том, чего не понимаешь. — Я всё понимаю! — Астория сделала шаг вперёд, её худенькие плечи напряглись. — Ты всегда выбираешь её! Всю жизнь! Она говорит «прыгни», а ты только спрашиваешь «откуда?». А я… я твоя сестра! Ты выбираешь её вместо своей семьи! Вместо меня! Каждое слово било точно в цель, в самое больное место. Дафна чувствовала, как по щекам у неё ползут предательские мурашки. Она сжала кулаки, впиваясь своими идеальными ногтями в ладони. — Я выбираю возможность дышать! — её голос, наконец, сорвался, прорвав ледяную плотину. Он прозвучал резко, громко, полный отчаяния, которое она так тщательно скрывала. — А здесь… в этих стенах, за этим озером, здесь мы все медленно умираем. Я вижу это каждый день! Я не могу… я не могу тебя утянуть на дно вместе с собой. Поняла? В спальне воцарилась гробовая тишина. Астория смотрела на неё, и в её глазах что-то погасло, слёзы, наконец, покатились по её бледным щекам, оставляя блестящие дорожки в зеленоватом свете. — Я бы пошла за тобой на дно, — прошептала она, и её голос был полон такой горькой взрослой правды, что у Дафны перехватило дыхание. — А ты даже не попросила. Астория развернулась и побежала к своей кровати, зарывшись лицом в подушки, её плечи мелко вздрагивали. Дафна стояла как вкопанная, рюкзак в её руках внезапно показался невыносимо тяжёлым. Комок в горле мешал дышать, она сделала шаг в сторону сестры, рука сама потянулась, чтобы утешить, но замерла в воздухе. Что она могла сказать? «Прости»? Это ничего не изменит. «Я люблю тебя»? Это прозвучало бы как насмешка. Вместо этого она снова повернулась к рюкзаку, медленно, механически, затянула ремни. Каждое движение отдавалось болью в груди, она не смотрела больше на содрогающуюся спину сестры. Если бы она посмотрела, ей бы не хватило сил сделать следующий шаг. Девушка накинула плащ, взвалила рюкзак на плечо. Последний взгляд на спальню — на зелёный бархат, на гобелены, на тёмные воды за окном, на свою младшую сестру, которую она оставляла в этом умирающем мире одного. Дафна застыла у двери, её рука уже сжимала холодную металлическую ручку. Тихие, подавленные всхлипывания за спиной впивались в спину острее любого клинка. Она стояла, разрываясь между свободой, что манила за дверью, и маленькой, содрогающейся фигуркой на кровати, которую она учила ходить, читать, которой заплетала косы, когда та болела. Воля, собранная в тугой, стальной комок, внезапно лопнула, она бросила рюкзак на пол с глухим стуком и резко развернулась. — Астория, — тихо сказала она, подходя к кровати. Астория не отреагировала, лишь сильнее вжалась головой в подушку. Дафна медленно, будто боясь спугнуть дикое животное, села на край кровати и осторожно положила руку на её напряжённую спину. — Астория, прости, — прошептала она, и голос её снова предательски дрогнул. В ответ сестра резко дёрнулась, вырываясь из-под её руки. — Не трогай меня! — Тори, послушай меня… — Не зови меня так! — Астория перевернулась, её лицо было красным, искажённым гневом и обидой, слёзы текли по нему ручьями. — Только ты можешь так меня называть! Но сейчас ты не имеешь права так меня называть, потому что я для тебя — помеха! — Это не правда, — попыталась сказать Дафна, снова стараясь обнять её, но Астория отбилась, её маленькие кулачки беспомощно ударили Дафну по груди и плечам. — Уходи! Уходи к своей Пэнси! Я тебя ненавижу! Дафна схватила её за руки, удерживая, но не сильно, чтобы не причинить вреда и боли. Она просто держала, чувствуя, как та дрожит в её объятиях, и это дрожь проходила сквозь кожу прямиком в душу. — Я не хочу тебя бросать, понимаешь? Я… я пытаюсь тебя спасти, оставив здесь. — Врёшь! — рыдала Астория, вырываясь. — Ты спасаешь себя! И её! Меня ты просто выкинула, как ненужную вещь! Сестра выскользнула из её объятий и отползла к изголовью, смотря на Дафну горящим от слёз и ненависти взглядом. Дафна опустила руки, всё, что она хотела сказать, застряло комом в горле, все слова казались пустыми и лживыми. Гринграсс медленно поднялась с кровати, каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Она вновь подняла рюкзак, ощущая его невыносимую тяжесть, сделала последний шаг к двери. И в этот момент за её спиной раздался голос, тихий, но полный такой ледяной, окончательной обиды, от которой кровь стыла в жилах. — Уходи. Ты мне больше не сестра. Дафна замерла на пороге, она не обернулась, не могла. Если бы она обернулась и увидела её лицо в этот момент, то рассыпалась бы в прах. Она сжала дверную ручку так, что костяшки побелели, и резко дёрнула на себя. Дверь захлопнулась, отсекая её от спальни, от прошлой жизни, от сестры. Она прислонилась лбом к холодному дереву, слушая, как из-за него доносится сдавленное рыдание, потом она оттолкнулась и пошла по тёмному коридору, не видя ничего перед собой. Слова Астории жгли её изнутри, как раскалённое железо. «Ты мне больше не сестра». Они стали приговором, который она унесла с собой в ночь и самым страшным было то, что в тот момент, заливаясь слезами где-то в глубине души, она понимала — Астория была права. Та Дафна, которая была ей сестрой, действительно умерла в ту ночь, а та, что шла по коридору навстречу неизвестности, была уже кем-то другим. Кем-то, кому предстояло научиться жить с этим грузом и с этим незаживающим шрамом на сердце.***
Следующий день они встретили в самом глухом крыле катакомб, где грубые каменные ступени вели в заброшенный цокольный этаж. Воздух был особенно сырым и пахло плесенью, но зато здесь не было посторонних глаз. — Ну что, капитан, приступим к штурму высот? — Рон, опираясь на посох, смотрел на лестничный пролёт с видом полководца, оценивающего поле предстоящей битвы. — Только если ты обещаешь не спускаться кубарем, — парировала Дафна, занимая позицию сбоку от него, готовая в любой момент подхватить. — Мне не хочется объяснять Шеклболту, что один из его символов сопротивления скатился с лестницы, как мешок с картошкой. — Эй, я как минимум мешок с очень ценной картошкой, — фыркнул он, перенося вес на протез и делая первый шаг вниз. Это было медленное, мучительное танго, лязг металла, скрежет по камню, короткие, сдавленные ругательства Рона и его тяжёлое дыхание. Он двигался боком, держась за перила и за плечо Дафны, его лицо было искажено гримасой концентрации. — Отлично, — подбадривала она, когда он благополучно преодолел ещё одну ступеньку. — Всего-то осталось... э-э-э... двадцать. — Ободряюще, блять, — прошипел он, по лицу его градом катился пот. — Напоминай мне никогда не приглашать тебя на мотивационные речи. — Моя задача — следить, чтобы ты не разбил свою ценно-картофельную голову, а не гладить тебя по макушке. На полпути Рон замер, дрожа от напряжения, мышцы бедра горели огнём. — Чёрт, кажется, эта железная хуйня решила, что пора на обеденный перерыв. — Это не железная хуйня, — поправила Дафна, давая ему передохнуть. — Она твой новый лучший друг. Друг-садист, который любит смотреть, как ты страдаешь, но всё же друг. — Ага, самый засраный друг в мире, хуже, чем Гилдерой Локхарт. По крайней мере, от Локхарта можно было отмахнуться книгой по самообороне. Он сделал ещё несколько шагов, и вдруг протез, наконец, согнулся в колене в нужный момент. Это было неловко и резко, но это был прогресс. — Опа! — крикнул Рон с неподдельным удивлением. — Кажется, этот ублюдок меня всё-таки услышал! — Видишь? — Дафна не смогла сдержать улыбки. — Нужно было просто вежливо попросить. — Вежливо попросить мою ногу? Даф, я в этой войне уже всё, что можно, вежливо просил. Результат, как видишь, — он мотнул головой в сторону протеза. — Может, просто не умеешь просить? — она подняла бровь. — Ох, — он фыркнул, снова сосредоточившись на спуске. — Теперь ты и эксперт по этикету. Скажешь ещё, что я неправильно вилку для улиток держу. — С твоей-то координацией, Уизли, ты, скорее всего, этой вилкой в глаз себе попадёшь. Наконец, они достигли нижней площадки, Уизли облокотился о стену, тяжело дыша, но в его глазах горел огонь настоящей победы. — Ну что? — он вытер лоб. — Обратно вверх, мой надзиратель? Или боишься, что твоя ценно-картофельная ноша не выдержит? — Боюсь, что если ты сейчас полезешь наверх, твой новый друг-садист тебя предаст и сбросит с третьей ступеньки, — ответила Гринграсс, но в её глазах светилось то же самое упрямое одобрение. — На сегодня хватит. Ты же не хочешь, чтобы у меня работа была без выходных? — А что, у тебя есть другие калеки в работе? — поинтересовался он, с явным намёком. — Нет, — она покачала головой, поворачиваясь к лестнице. — Но если ты будешь слишком стараться, то станешь первым калекой на моём счету, который нуждается в двух протезах. Пойдём, Уизли, твоё картофельное величество требует обратно в тронный зал. И они снова полезли наверх, и на этот раз лязг металла и его тяжёлое дыхание звучали не как звуки отчаяния, а как аккомпанемент к их странному, полному стёба и теплоты, танцу на краю пропасти. Обратный путь из глухого крыла в медотсек был уже не таким напряжённым. Рон, хоть и опирался на посох, шагал твёрже, а его рука на плече Дафны лежала скорее для подстраховки, чем от безысходности. Лязг протеза по каменным плитам теперь звучал как привычный, почти ритмичный аккомпанемент к их шагам. — Знаешь, — хрипло проговорил рыжий, прерывая тишину, — если бы мне год назад сказали, что я буду вот так, в обнимку с Гринграсс, ковылять по подземелью и ещё шутить при этом... я бы подумал, что меня сглазили. Или что я откусил не с того конца шоколадной лягушки. — Сохрани квитанцию. Возможно, ещё можно вернуть время, — уголок губ Дафны дрогнул. — Сомневаюсь. Слишком увлёкся процессом, — он бросил на неё искоса взгляд. — А ты... ты всегда такая едкая? Или это специально для меня включаешь? Они миновали поворот, и вдали показались знакомые огни основного медотсека. — Это моя базовая настройка, Уизли. Как у этого твоего друга, — она кивнула на его ногу. — Только у меня нет кнопки «выкл». — Жаль, а то я бы уже нашёл. В её груди снова шевельнулось что-то тёплое и колючее. «Он шутит. После всего. И заставляет шутить меня». Это было так странно и так нормально, что становилось почти пугающим. Они дошли до двери его палаты. Рон остановился, обернулся, его лицо было усталым, но спокойным. — Ну... я дошёл. Спасибо. Опять. — Не за что, — Дафна кивнула, ощущая внезапную неловкость. «Сказать что-нибудь. Что-нибудь обычное». — Завтра? Лестница, второй этаж? — Только если ты обещаешь не подкладывать на ступеньки банановую кожуру, — он усмехнулся и, открыв дверь, скрылся за ней. Она осталась стоять одна в коридоре, гулкая тишина снова накатила на неё, но на этот раз она была не такой давящей. Дафна сделала несколько шагов, и её ноги сами понесли её вглубь медотсека. Мимо палат с тихо стонущими ранеными, мимо столов, заваленных склянками и бинтами. И вот она остановилась у другой двери, более мрачной. Та, что отделяла пленников от свободных, за которой находилась Пэнси. Дафна бесшумно толкнула дверь и скользнула внутрь, здесь было практически темно, единственный источник света — старая лампа, выхватывала из мрака койку и силуэт в ней. Пэнси лежала на спине, одна рука с капельницей была вытянута поверх одеяла, другая повисла сбоку. Её лицо, обычно такое оживлённое и язвительное, сейчас было бледным и разглаженным во сне, даже во сне её губы были плотно сжаты, будто отказываясь выпускать ту боль, что копилась внутри. Дафна присела на табурет у изголовья, не издавая ни звука, она просто смотрела, не стараясь брать подругу ни за руку, чтобы не разбудить. Смотрела на знакомые черты, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на ту едва заметную морщинку между бровей, которая появлялась, когда Пэнси была чем-то недовольна. И странное чувство раздвоенности охватило её. Всего несколько минут назад она шла по коридору, и её щёки болели от сдержанной улыбки, а в ушах стоял звук чужого, но такого живого смеха, а сейчас она сидела здесь, в гробовой тишине, и её сердце сжималось от совсем другой, старой и неизлечимой боли. Гринграсс сбежала от одного мира, чтобы найти себя в другом. А оказалась зажата между ними — между теплом, которое только начало прорастать сквозь боль, и грусть прошлого, которая навсегда останется частью её. И глядя на спящее лицо Пэнси, она понимала, что никакой побег не сможет разорвать эту связь, он может только добавить к ней новые, ещё более сложные и болезненные узлы. Дафна сидела неподвижно, будто заворожённая бледным, неземным спокойствием на лице Пэнси. Такой она её не видела никогда — все маски сняты, все стены разрушены, осталась лишь хрупкая оболочка, изможденная болью и сном. И тогда её рука, будто против воли, медленно поднялась. Пальцы, всё ещё помнившие вес Рона, дрогнули и коснулись тёмных, спутанных волос Пэнси. Она с нежностью, которой сама от себя не ожидала, откинули чёрную прядь с её влажного лба, кожа под пальцами была прохладной и слишком гладкой, как у фарфоровой куклы. Этот простой жест словно сломал какую-то плотину внутри. Слова, которые она годами носила в себе, вырвались наружу тихим, срывающимся шёпотом. — Прости... — прошептала она, и голос её звучал чужим, разбитым. — Прости, что бросила тебя тогда... в Германии. Прости, что сдалась. Я думала... я думала, это даст нам обоим шанс. А получилось... получилось вот это, — взгляд блондинки упал на руки Пэнси, лежащие поверх одеяла. И тут воздух перехватило окончательно, оба её запястья — изящные, с тонкими костями, которые она помнила такими живыми и выразительными, — были туго замотаны грубыми бинтами. Из-под белой ткани местами проступали ржавые пятна запёкшейся крови, а поверх бинтов, холодные и бездушные, лежали магические наручники. Глухой металл тускло поблёскивал в полумраке, подавляя её магию, напоминая о статусе пленницы. Это зрелище было ужасающим в своей простоте, нагляднее любых слов, кричало о предательстве, о боли, о системе, которая перемалывала их жизни, не разбирая, на чьей они стороне. Эти наручники на изуродованных руках были символом всего, что пошло не так. Слёзы, которые она так яростно сдерживала все эти недели, наконец, вырвались наружу. Они текли по её щекам беззвучно, горячие и солёные, оставляя на её безразличном лице мокрые дорожки. Блондинка плакала, тихо и безнадёжно, глядя на то, во что превратили её лучшую подругу, её Пэнси. Она не пыталась их смахнуть. Что было толку? Они были лишь внешним проявлением той лавы из вины, горя и ярости, что бушевала у неё внутри. — Я так устала, Пэнс, — выдохнула она, её шёпот едва ли был слышен. — Я так чертовски устала от всего этого. От этой войны, от этих стен... от необходимости выбирать, кого предать, а кого попытаться спасти, — её пальцы снова коснулись волос Пэнси, задерживаясь в них, будто пытаясь найти в этом прикосновении утешение, которого не было ни в чём другом. — Ты была права, — продолжила она, глотая слёзы. — Мы все тут сгнили. И Орден, и Пожиратели... все. И я... я не знаю, что теперь делать. Не знаю, как это исправить. Девушка сидела так, может, минуту, может, десять, не в силах оторвать взгляд от бинтов и холодного металла. Слёзы постепенно иссякли, оставив после себя лишь пустоту и тяжёлую, ноющую боль в груди. Она больше ничего не говорила, все слова казались бессмысленными перед лицом этого молчаливого укора. Её собственное дыхание казалось ей грубым и громким в этой тихой палате, нарушающим хрупкое спокойствие Пэнси. Она уставилась на узор из теней, который отбрасывал тусклый светильник на противоположную стену, пытаясь силой воли остановить поток мыслей, но образ забинтованных запястий стоял перед глазами, как клеймо. Шаги за спиной были твёрдыми и быстрыми, без стука, но с таким знакомым звуком решимости, что Дафна вздрогнула, даже не оборачиваясь, она узнала эту походку. Двери отворилась, и в палату вошла Гермиона Грейнджер, она не смотрела на Дафну. Её взгляд, тяжёлый и пристальный, был прикован к спящей фигуре на койке, воздух в комнате мгновенно наполнился напряжением, холодным и острым, как лезвие ножа. Гринграсс подняла на неё глаза и на мгновение застыла, она знала, что Гермиону ранили в последней вылазке, но видела её впервые так близко. Через пыль и усталость на её лице проступали следы недавней битвы: тонкий, только что зарубцевавшийся шрам на щеке, а из-под ворота её мантии виднелась плотная повязка, охватывающая шею, а от глаза через лоб, уходя в рост волос был ещё один рубец. Гермиона двигалась чуть скованно, будто каждое движение отзывалось болью в недавно заживших рёбрах, но в её осанке не было и намёка на слабость, — только стальная, почти злая собранность. — Дафна, — Гермиона кивнула в знак приветствия, а затем указала ладонью в сторону койки, её голос прозвучал низко и ровно, — как давно она спит? Дафна почувствовала, как по её спине пробежал холодок, этот тон, этот взгляд, устремлённый куда-то в пространство над головой Пэнси, он говорил яснее любых слов: «Ты здесь не в счёт. Ты — часть обстановки. Меня интересует только она». — Не знаю, — шёпотом ответила Дафна, заставляя свой голос звучать нейтрально. — Я пришла минут десять назад, она уже спала. Гермиона молча подошла к изголовью, встав с другой стороны койки, напротив Дафны. Она скрестила руки на груди, и её пальцы сжали собственные локти так, что костяшки побелели, Грейнджер смотрела на Пэнси с таким сложным выражением — в нём была и незаживающая боль, и ярость, и что-то ещё, глубоко спрятанное, что Дафна могла лишь угадывать. — Давали снотворное? — снова спросила Гермиона, на этот раз бросив короткий, стремительный взгляд на Дафну. Её глаза, казалось, сканировали её на предмет лжи, оценивая, взвешивая. — Не видела, чтобы давали, — сказала Дафна, чувствуя, как под этим взглядом по коже ползут мурашки. — Но... она выглядит так, будто спит глубоко. Возможно, зелье ещё действует. Гермиона кивнула и снова уставилась на Пэнси, молчание снова повисло в комнате до жути неловкое. Две девушки, разделённые всем на свете — идеологией, войной, прошлым, — стояли по разные стороны койки человека, который для каждой из них значил нечто совершенно разное, но одинаково важное и в этой тишине было больше сказано, чем в любом разговоре. Дафна наблюдала, как Гермиона, прервав свою стоическую позу, медленно и даже как-то неуверенно опустилась на край койки. Движение было осторожным, будто она боялась разбудить Пэнси или, возможно, саму себя, её пальцы, обычно сжимавшие палочку или страницы отчётов, дрогнули и коснулись забинтованной кисти Пэнси. Она лишь легонько прикрыла своей рукой, и в этом жесте было столько немой, отчаянной нежности, что у Дафны снова сжалось горло. Этот простой, интимный жест был словно проведённой чертой, но ясно давал понять: здесь, в этой палате, у Дафны больше нет места. Она была свидетельницей чего-то личного, чужого, чего-то, во что её больше не допускали. Блондинка медленно поднялась с табурета, дерево скрипнуло под её весом, нарушая хрупкую тишину. Гермиона не подняла на неё глаз, её всё внимание было поглощено спящим лицом Пэнси и её рукой под своей ладонью. — Я... пойду, — тихо сказала Дафна, и её голос прозвучал хрипло. Она сделала шаг к выходу, затем остановилась, обернувшись, слова шли с трудом, застревая комом в горле. — Передай, когда проснётся... передай, что я заходила. Девушка не ждала ответа, ожидаемо, его и не последовало. Гермиона лишь слегка кивнула, не отрывая взгляда от Пэнси, её профиль в тусклом свете казался высеченным из камня — твёрдым и безжалостно печальным. Дафна вышла в коридор, и тяжёлая дверь захлопнулась за её спиной, окончательно разделив два мира. Один — там, за куском дерева, где царили боль, тишина и невозможная, отравленная любовь. Другой — здесь, в гулких каменных тоннелях, где её ждали свои призраки, своя вина и хрупкое, едва зародившееся тепло, которое сейчас казалось такой далёкой и неуместной иллюзией.
