Солдатами не рождаются, ими умирают

      Изумрудный пар поднимался над котлом, закручиваясь в причудливые кольца, напоминавшие спящих змей. Гринграсс, стоя на низком табурете, медленно, по часовой стрелке, помешивала варево длинной, стеклянной палочкой, в такт её движений в гуще жидкости вспыхивали и гасли крошечные золотые искры, что было признаком правильной экстракции лунного камня. Дышать в этой подземной лаборатории было до невозможности тяжело: сладковатая вязкость сока пузырчатых желёз болотной жабы перебивалась резкой, химической нотой корня мандрагоры и дымным шлейфом сушёного папоротника, тлевшего в жаровне.       Рядом, за другим столом, заваленным ретортами и весами с перламутровыми чашами, работал Рудольфус Лестрейндж. Его движения были точными, лишёнными малейшего излишества, он будто собирал, как часовой механизм, отмеряя капли тёмного эссенция безумия в колбу с мутным настоем полыни. Тишину нарушал лишь аккуратный стук фарфора, шипение перегонного куба и размеренное, чуть хрипловатое дыхание Рудольфуса.       — Чёртовы торговцы испортили шкуру бумсланга, — произнёс он, не поднимая головы, его голос был похож на скрип перелистываемого пергамента. — Говорят, последнюю партию испортили при выделке.       Астория кивнула, продолжая помешивать, она знала, что это не упрёк. А Лестрейндж просто делился новостями, заполняя тишину, решал задачи, как шахматные этюды, отодвигая в сторону всё лишнее.       — Можно попробовать заменить настойкой из чешуи речного змея, — осторожно предложила она. — Кислотность будет выше, но если добавить щепотку толчёного жемчуга для баланса…       — Потребуется пересчитать пропорции сушёных пиявок, — отозвался Рудольфус, уже мысленно делая это. — И увеличить время варки на один лунный цикл. Да, это приемлемо.       Его немногословие было высшей оценкой, и Астория ощутила тонкое, неосязаемое удовлетворение. Одобрение мужчины выражалось в том, что он принимал твоё предложение в расчёт, встраивал в свою безупречную логическую схему.       Блондинка перелила часть закипающего зелья в плоскую кристаллическую чашу, где жидкость тут же успокоилась, приобретя глубину и блеск тёмного нефрита. Оборотное зелье или искусство быть другим, растворяться в чужом лице, как тень в сумерках.       — Гойл-старший пал в стычке с патрулём в Годриковой Впадине, — снова заговорил Рудольфус, перекладывая тигель с угольным порошком. — Неосмотрительность, шёл без прикрытия.       Астория вздохнула про себя, смерть Гойла не вызывала в ней ни горя, ни злорадства.       — Его отряд? — спросила она, отфильтровывая осадок.       — Рассеян, трое пойманы. Один, кажется, переметнулся, — Рудольфус произнёс это с тем же равнодушием, с каким констатировал бы окисление реагента. Предательство было для него ошибкой в расчётах, слабостью материала. — Алекто требует репрессий против семьи перебежчика. Глупость, ведь это привлечёт лишнее внимание и деморализует других.       Астория замечала, что Кэрроу была для него воплощением шумной, беспорядочной энергии, которую невозможно корректно вписать в уравнение. Астория молча согласилась, её существование здесь держалось на тонкой нити полезности и невидимости. Любая излишняя жестокость, любой всплеск, они были угрозой этой хрупкой устойчивости.       Она закончила с первой фазой зелья, аккуратно поставив чашу в нишу, высеченную в каменной стене, где её окутает прохладная, стабильная тьма до следующего этапа. Работа на сегодня была сделана, лаборатория погрузилась в молчание, нарушаемое лишь потрескиванием углей в жаровне.       В этой тишине, царстве упорядоченных процессов и предсказуемых реакций, Гринграсс находила странное, извращённое успокоение. Это была её крепость, молчаливый, пахнущий дымом и травами бунт против хаоса, что царил наверху. И Рудольфус Лестрейндж, этот сухой, безэмоциональный человек, казался странным, молчаливым союзником, хранителем тех же самых законов, что и она.       Ритмичный стук ступки о фарфор вдруг разорвали сдавленные, торопливые шаги, отдавшиеся эхом по каменному коридору. В проёме двери появился Яксли, обычно сдержанный и холодный, сейчас был бледен до зелёного оттенка, а на его переносице вздулась тонкая, влажная прожилка. Его глаза, широко раскрытые, метнулись к Астории, но тут же, будто сожжённые её присутствием, отпрыгнули к Рудольфусу. Атмосфера в лаборатории, секунду назад пропитанный лишь запахом трав и терпения, вдруг наэлектризовалась ледяным, животным страхом.       Рудольфус поднял голову от весов, где отмерял точку до миллиграмма, его движение было неспешным, вопиюще спокойным на фоне этой тихой паники. Он уставился на Яксли безразличным, аналитическим взглядом, которым изучал неудачный опыт.       Корбан, не дожидаясь приглашения, шагнул вперёд, и его дыхание вырвалось коротким, хриплым облачком в прохладный воздух. Он наклонился к Лестрейнджу, и его губы, побелевшие и подрагивающие, едва коснулись его уха. Шёпот был таким тихим, стремительным и сдавленным, что Астория, стоя в трёх шагах, уловила лишь бессвязные обрывки: «…прибыл… нежданно… южное крыло… все немедленно…»       По спине у неё прополз холодный, скользкий холодок тревоги. Южное крыло, заброшенная часть поместья, где даже Пожиратели не селились, предпочитая сырость более обжитым коридорам.       Рудольфус слушал, не шелохнувшись, только его пальцы, лежавшие на краю стола, медленно сжались в бледный кулак, а потом так же медленно разжались.       Когда Яксли отпрянул, задыхаясь, Лестрейндж медленно кивнул. Его взгляд, скользнув мимо перепуганного посыльного, упал на Асторию.       — Астория, — произнёс он, и его голос прозвучал так же ровно и сухо, как и всегда, будто он просил передать реагент, а не совершить что-то в условиях нарастающей бури. — Будь добра, подготовь самое лучшее вино из подвальных запасов. И шесть кубков, в малую гостиную в южном крыле. Немедленно.       Яксли, бросив на неё ещё один испуганно-подозрительный взгляд, выскользнул из лаборатории, словно его и не было. Рудольфус уже отвернулся, возвращаясь к своим весам, но Астория видела, что его спина была напряжённой, словно под плащом скрывалась пружина, сжатая до предела.       «Самое лучшее вино. Шесть кубков. Южное крыло», — вновь пронеслось в её голове. Она отставила ступку, её пальцы, только что тёршие коренья, были ледяными и чуть дрожали. Её разум, отточенный годами выживания в чужих ролях, начал работать с лихорадочной скоростью, отбросив все мирные химические формулы. Лучшее вино, значит, гость самого высокого ранга. Кто мог прибыть так внезапно, что даже Яксли, который обычно держался уверенно и катался, будто сыр в масле, был выбит из колеи? Мысль была одна, огромная и чёрная, но она не позволяла себе даже думать о ней, боясь, что само намерение будет прочитано.       Гринграсс на автопилоте направилась к узкой лестнице, ведущей в винный погреб, её ноги сами несли по знакомому маршруту, пока мозг лихорадочно искал щель в этой новой, внезапной стене опасности. Если гости, действительно были такими высокопоставленными, то ей нужно было подслушать. Но как? Войти в гостиную с подносом и что? Остаться у двери, её заметят, а поведение Рудольфуса ясно давало понять: её присутствие сверх необходимого нежелательно, даже опасно.       В погребе, в прохладной, пахнущей дубом и пылью полутьме, её взгляд упал на полки. Бутылки стояли ровными рядами, каждая в своём гнезде и тут блондинку осенило. Кубки, Лестрейндж сказал: «безупречно чистые». В южном крыле, давно необитаемом, чистой посуды не будет и её нужно будет принести из основной кладовой, что через коридор от малой гостиной. А в той кладовой… была старая, едва заметная трещина в стене, ведущая в смежное помещение, бывшую комнату для домовых эльфов, откуда, если прильнуть ухом к самой трубе старого, заброшенного камина, возможно, можно было уловить обрывки разговора из гостиной. Она проверяла это однажды, из праздного любопытства, ещё когда только осваивала лабиринты Розье.       План был хрупким, но страх быть слепой, быть пешкой в игре, где ставки внезапно взлетели до небес, был сильнее. Она выбрала бутылку: тёмное, бархатистое бордо двадцатилетней выдержки, вино для особых случаев, для сделок или высокопоставленных гостей, и, прижав её к груди, будто это была ледяная грелка для онемевшего сердца, двинулась выполнять приказ. Её лицо представляло из себя маску почтительного спокойствия, но внутри всё звенело от напряжения, с каждым шагом было всё тяжелее унять сбитое дыхание. Она должна была успеть: отнести вино, принести и вымыть кубки, и найти предлог задержаться в той кладовой у трещины достаточно долго. Любая секунда, звук за спиной казались теперь прицельным взглядом.       Гринграсс поднялась по лестнице, и тяжёлая дверь погреба закрылась за ней с чуть слышным звуком, отрезав её от прохладного уединения. Впереди был только холодный камень коридоров, запах страха, витавший теперь даже здесь, и немой вопрос, горевший в её голове ярче любого заклинания: кто эти шестеро, ради которых теперь откупоривают лучшие запасы и в чьей власти решить, станет ли это вино напитком союза или последним тостом перед кровопролитием?       Когда Астория стояла над каменной раковиной в кладовой, и её пальцы, обычно такие уверенные в обращении с хрупкими алхимическими инструментами, теперь двигались с оцепенелой точностью. Тёплая вода, струившаяся из ржавого крана, омывала хрустальные бокалы, смывая пыль забвения, при этом оставляя въевшуюся тревогу в её душе. Размышления о трещине в стене, о прильнувшем ухе, казались теперь детскими, опасными и явно недостаточными. Им могли пользоваться слуги столетия назад. Риск был слишком велик, а ставка, её жизнь, и, возможно, что-то большее, что она пока боялась определить.       И тогда взгляд её упал на один из кубков изящный, с длинной, тонкой ножкой и гранями, ловившими даже тусклый свет кладовой, чтобы рассыпать его по стенам тусклыми радужными зайчиками. Дыхание у девушки перехватило, ведь это было чистое, беспримесное безумие. Если заклятие обнаружат… Но если не рискнуть, она останется слепой, и эта слепота в ближайшие часы может оказаться смертельной. Её разум, тот самый, что годами учился выживать через наблюдение и расчёт, уже прокручивал варианты. Простое, старое, почти забытое школьное заклятие для подслушивания через тонкие перегородки. Оно было слабым, ненадёжным, но его прелесть была в его простоте и незаметности, оно на время превращало материал кубка в подобие резонатора.       Руки её действовали быстрее, чем паника, блондинка поставила вымытый кубок на сухое полотенце, оглянулась на дверь в коридор, где было тихо, лишь далёкие, невнятные шаги где-то в глубине поместья. Она вынула свою палочку, спрятанную в кармане платья и одними губами прошептала заклинания, выписывая в воздухе нужную формулу.       На поверхности хрусталя на миг пробежала слабая, золотистая рябь, словно от брошенного в воду камня, и тут же исчезла, кубок выглядел точно так же. Теперь всё, что в него будет говориться вблизи, должно было еле слышно отзываться в её ушах, если она будет держать свою палочку наготове и сконцентрируется. Заклятие было хлипким, как паутина, и действовало недолго, но это было всё, на что она могла решиться.       Собрав кубки на серебряный поднос, где уже стояла бутылка вина, она глубоко вдохнула, выравнивая дыхание, и вышла в коридор. Путь в южное крыло казался бесконечным, каждый шаг отдавался в пустоте гулким эхом, движение теней заставляло сердце биться чаще. Девушка подошла к тяжёлым дубовым дверям малой гостиной, оттуда не доносилось ни звука, Астория слабо, почтительно постучала.       — Войди, — раздался знакомый голос Рудольфуса.       Блондинка зашла, опустив глаза, неся поднос перед собой как щит. Комната, давно необитаемая, была освещена теперь трепещущим светом факелов и одним магическим шаром, висевшим под потолком. Пыль с мебели исчезла, будто её смели впопыхах и в центре комнаты, за массивным столом, их было пятеро.       Волдеморт сидел во главе стола, его красные глаза скользнули по ней, как по предмету мебели, и продолжили созерцать что-то в пространстве над столом. Рядом с ним, почти вися на его плече, извивалась Беллатрикс, её безумный взгляд тут же впился в Асторию, и на её губах расползлась мерзкая и хищная улыбка. Рудольфус сидел прямо, его лицо было каменной маской. Сидели ещё двое, молодая девушка с бледным, как лунный свет, лицом и тёмными, неподвижными глазами, Кассиопея, дочь Рабастана Лестрейнджа. Её взор был аналитическим, он прошёлся по Астории, будто считывая параметры. И Персей Паркинсон — отец Пэнси, высокий, худощавый, с лицом, высеченным из гранита презрения, его глаза, такие же зелёные, как у дочери, но лишённые всякого огня, холодно отметили её присутствие.       И шестое кресло, у правой руки Волдеморта, было пустым, Астория, стараясь не дышать, подошла к столу и начала расставлять кубки. Сначала перед Тёмным Лордом, её пальцы едва дрогнули, потом перед Беллатрикс, которая тут же схватила её за запястье костлявыми, цепкими пальцами.       — Ой, какая прелесть, наша красавица подоспела, — просипела Белла, и её голос был похож на скрип ржавых петель. Она потянула Асторию ближе, её дыхание, пахнущее металлом и чем-то гнилым, обожгло щёку. — Всё такая же аккуратная, чистая... Прямо так и хочется испачкать, — женщина провела шершавым языком по собственным губам, глядя на Асторию так, будто та была десертом. Гринграсс замерла, не отводя глаз, не позволяя нарастающей панике проступить на лице, она просто ждала, когда её отпустят.       — Белла, — строго и тихо сказал Рудольфус, пальцы Беллатрикс разжались, но её ухмылка стала лишь шире.       Астория поставила последний кубок, зачарованный, перед пустым креслом, её разум лихорадочно гадал, чьё оно. Кто мог позволить себе опаздывать на такую встречу? Кого ждут?       — Останься, — снова произнёс Рудольфус, уже обращаясь к ней. — У двери, нам может потребоваться ещё вино.       Её план рухнул в одно мгновение, страх сменился леденящим ужасом, теперь её заклинание стало миной замедленного действия у неё в руках. Если его обнаружат, пока она стоит здесь, то последствия не заставят себя ждать. Блондинка молча кивнула и отступила к стене у двери, растворяясь в тени, стараясь стать частью гобелена и каменной кладки. Она сжала в кармане платья свою палочку, чувствуя под пальцами её тёплое дерево, теперь её единственной защитой была эта ниточка магии, протянутая к кубку на столе, и надежда, что её присутствие забудут, как забывают о предметах интерьера.       Гринграсс стояла, затаив дыхание, глядя на пустое кресло, и ждала, когда откроется дверь и в комнату войдёт тот, чьё отсутствие висело в воздухе тягостнее любого присутствия. И пока она ждала, её слух, обострённый страхом, уже начинал улавливать первые, неясные вибрации от хрустального резонатора, глухой голос Рудольфуса, что-то докладывающего. Игра началась и она, сама того не желая, поставила на кон всё, вложив свою судьбу в тонкие стенки бокала с лучшим бордо. Каждое слово било по нервам, но важнее был сам факт, что хрупкая паутина её колдовства висела в этой комнате, и любой, кто взглянул бы на кубок с должным вниманием, мог бы её заметить, пот выступил на спине ледяной испариной.       И тут дверь в гостиную отворилась, в проёме появилась женщина, которую Астория ожидала увидеть меньше всего. Это была Рита Скитер, она вошла с видом запоздалой, но бесспорной хозяйки положения. Её знаменитый хищный блеск в глазах был приглушён, на ней было строгое, тёмное платье, лишённое её обычных кричащих аксессуаров, и этот несвойственный этой женщине аскетизм, делал её ещё более пугающей. Она бросила быстрый, всеохватывающий взгляд по комнате, который скользнул и по Астории, застывшей у стены, но не задержался на ней.       — Мой лорд, прошу прощения за задержку, — проговорила она, и её голос, обычно сладкий от яда, звучал низко и ровно, с уверенной твердостью. — Светские обязанности.       Волдеморт не ответил, лишь слегка склонил голову набок, глядя с ожиданием, Беллатрикс прошипела нечто невнятное об уважении ко времени, а в глазах Персея Паркинсона мелькнуло что-то вроде холодного уважения. Рита двинулась к пустому креслу, и тут случилось нечто, от чего кровь в жилах Астории застыла окончательно.       Рита подошла сначала к Кассиопее Лестрейндж, она быстро, по-деловому обняла её, одной рукой обхватив её плечи, и её тонкие губы едва коснулись щеки бледной девушки и Астория не заметила нежности в этих действиях. Это было раздражающее показное выступление.       — Я скучала, дочка, — отчётливо прозвучало в гробовой тишине комнаты.       И в этот миг в голове Астории сошлись все обрывки: холодные, оценивающие глаза Кассиопеи, её противоестественная, отстранённая жестокость, её положение при Волдеморте и её глаза, теперь, когда они были рядом, сходство было неоспоримым. Та же форма, тот же пронизывающий, беспощадный взгляд, что и у Риты, но смешанный с высокомерной жестокостью Лестрейнджей. Кассиопея Лестрейндж-Скитер, дочь Рабастана и Риты. Мысль была настолько чудовищной, сколько идеальной в своей извращённой логике, что мир вокруг Астории на секунду поплыл. Два самых отвратительных мира — желтой прессы и фанатичной инквизиции, сошлись в одном человеке. Это казалось одновременно гениально и ужасающе.       Пока Астория пыталась переварить этот шок, её инстинкт выживания наконец сработал. Заклятие, которое нужно было срочно снять, пока все смотрят на Риту, пальцы девушки, дрожа, сжали палочку в кармане. Она сделала едва заметный взмах и уставилась на тот самый, злополучный кубок, мысленно представляя, как золотистая паутина заклятия рвётся и тает.       — Фините Инкантатем, — прошептала блондинка беззвучно, лишь движением губ, вкладывая в ментальный приказ всю силу отчаяния.       На кубке ничего не произошло, но Астория почувствовала, как слабая, невидимая нить, связывавшая её с ним, оборвалась. Риск был ликвидирован и сейчас она была просто тенью у двери.       Рита тем временем заняла своё место, она взяла тот самый кубок, из которого только что исчез след колдовства, и ждала, пока Рудольфус нальёт в него тёмное вино. Она подняла бокал, её взгляд скользнул по присутствующим, и остановился на Астории.       — Ах, да, — произнесла Рита, и её голос снова приобрёл знакомые, ядовито-сладкие нотки, она сделала маленький глоток, не отрывая глаз от Астории. — Наша маленькая Гринграсс. Такая полезная и незаметная, — женщина помедлила, наслаждаясь моментом, зная, что каждое её слово сейчас весит тонну. — Интересное наблюдение, кстати. Твоя сестра в Ордене, не так ли? Дафна, она прекрасно справляется с кровью и бинтами, я слышала.       Скитер сказала это непринуждённо, как будто обсуждала погоду, но в этих словах был стальной лязг капкана. Это было напоминание и угроза. Женщина-репортёр, словно говорила: «Я знаю, где твоя слабость. Я знаю всё. И я здесь, по эту сторону стола, а ты — служанка у двери, помни об этом».       Астория встретила взгляд Риты, в её глазах отображалась только пустота и безразличие, которые она годами тренировала, чтобы выжить. Игра усложнилась до немыслимых пределов и отступать было некуда.       Тяжелое молчание, последовавшее за словами Риты разорвалось движением, Реддл медленно поднял длинную, бледную, с неестественно длинными пальцами руку. Простой жест, но в нём была такая концентрация абсолютной власти, что даже Беллатрикс замерла, затаив шипение на полуслове. Его красные глаза, лишённые моргания, медленно обошли стол, и каждый, на ком они останавливались, чувствовал ледяное прикосновение к самой душе.       — Разговоры о родственных связях могут подождать, — произнёс он спокойно. — Нас собрала не семейная сходка, а провал, — мужчина сделал паузу, давая словам осесть, превратиться в обвинительный приговор. — Чаша Хаффлпаффа была изъята из-под нашей защиты и уничтожена месяц назад, — он не повышал голос, но каждое слово било, как будто ток. — Это позор и дыра в безопасности, которую пропустили все, — его тяжёлый взор остановился на Рудольфусе, затем на Персее. — Охрана была недостаточной, а разведка слепой.       Рудольфус сидел неподвижно, но Астория, знавшая его, видела, как мельчайшие мышцы у его виска напряглись, Персей Паркинсон лишь ещё усерднее сжал губы.       — Диадема, — продолжил Волдеморт, и его палец бесшумно постучал по дереву стола, — была спасена чудом. Благодаря бдительности мисс Лестрейндж, которая вовремя отправила отряд Персея в заброшенную психиатрическую клинику, — он кивнул в сторону Кассиопеи, и та, не меняясь в лице, слегка склонила голову. — Но она остаётся уязвимой. Она здесь, под этой самой крышей и это риск, пока она не перемещена в новое, абсолютно надёжное место, она является целью, — Реддл обвёл взглядом присутствующих, и в его глазах на миг вспыхнуло что-то древнее и хищное. — Последняя опора — Нагини, она неприкосновенна и всегда со мной, но необходимо срочно спрятать диадему, — он повернулся к Рудольфусу. — Оборотное зелье, его мне потребуется гораздо больше и безупречного качества в кратчайшие сроки. В идеале в ближайшее пару дней, чтобы стать призраком в их же рядах, чтобы слышать то, что они не скажут на допросах. Ваша лаборатория утроит производство, всё остальное второстепенно.       — Но, мой Лорд, оборотное зелье требует большего времени для приготовления... — Лестрейндж не успел договорить, когда его перебил властный голос.       — Это не имеет значения, Лестрейндж! — Том хлопнул когтистой ладонью по столу, затем взгляд Тёмного Лорда обратился к Рите и Персею.       — В Европе нам нужно новое место. Заброшенное, забытое, но с сильными естественными магическими потоками. Там, куда не сунется нос Ордена, пока они роются в пепле нашей старой славы. Найдите его, проверьте и подготовьте перенос. Диадема Рэйвенкло один из последних крестражей и мы не должны его утратить.       Скитер прищурилась, её умственный архив грязных секретов и забытых мест уже мчался с невероятной скоростью. Персей что-то пробормотал про старые алхимические лаборатории в Карпатах и заброшенные астрономические обсерватории в Румынии.       Волдеморт слушал, его лицо оставалось каменным, в комнате воцарилась атмосфера напряжённого, беззвучного мозгового штурма под ледяным взглядом хозяина. Провал с Чашей висел в воздухе невысказанным приговором всем, теперь каждый из них должен был искупить его работой, страхом и беспрекословной эффективностью.       Астория, невидимая у стены, впитывала каждое слово, информация, каждая крупица которой была дороже золота и её жизни, если раскроют. Блондинка стояла, затаив дыхание, чувствуя, как её собственная судьба, Дафны где-то далеко в катакомбах, и этой безумной войны теперь висели на волоске, который тянулся от этого стола, уставленного кубками с лучшим бордо, в самый ад. И она, случайно оказавшаяся в эпицентре, теперь знала слишком много, чем незаметная девушка.       Ровный голос Рудольфуса разрезал тяжёлую паузу, последовавшую за приказами Волдеморта.       — От пленника, Фреда Уизли, получена информация, помимо очевидных данных о структуре и численности патрулей в секторе восточной части Лондона, он, в попытке… смягчить условия содержания, упомянул один любопытный факт, — Рудольфус слегка откашлялся. — В Ордене, в настоящий момент, содержится в качестве пленницы... Пэнси Паркинсон.       Астория, стоя у стены, почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое качнулось в её груди. Персей Паркинсон, до этого момента бывший воплощением ледяного, невозмутимого высокомерия, вдруг изменился. Это было едва уловимое замирание, будто всё его существо на секунду сконцентрировалось в одной точке, его пальцы, лежавшие на столе, слегка сжались. И когда он заговорил, его голос, всегда отточенный и холодный, приобрёл новую жёсткость.       — Это... открывает определённые возможности, мой лорд. Не только как личная озабоченность, моя дочь была у них в руках, она знает их методы, их слабости, кроме того, она — Паркинсон. Её кровь, её воспитание... — мужчина сделал крошечную паузу, подбирая слова. — Если бы нам удалось её освободить или добиться обмена, её потенциал как источника информации и... символа перешедшей на нашу сторону чистокровной волшебницы, был бы значителен. Она могла бы стать ценным активом.       — А-ха-ха-ха! — резкий и визгливый смех Беллатрис пронзил малую гостиную, она откинулась на спинку стула, её глаза сверкали безумным весельем. — Ценный актив?! Персей, дорогой, ты слеп! Твоя девочка сбежала от нас! Она предпочла грязь и гриффиндорское отребье чести своей семьи! Она не актив, а пятно! Пятно на твоей репутации, которое нужно не спасать, а выжигать! Освободить? Чтобы она снова могла лизать ту грязнокровочку Грейнджер? Я предлагаю более веселое решение: когда мы возьмём её обратно, я сама займусь её... перевоспитанием. Мы выясним, на чьей она стороне на самом деле! — сумасшедшая женщина облизнулась, и в её взгляде промелькнуло сладострастное предвкушение.       Персей повернул к ней голову, на его лице появилось лишь абсолютное, леденящее презрение.       — Твои методы, Беллатрикс, годятся для того, чтобы выбивать крики из скота, а не извлекать стратегическую пользу. Ты превращаешь людей в мясо, а потом удивляешься, почему от них нельзя получить ничего, кроме этого самого мяса. Моя дочь не зверь, она выгодный инструмент и сломать его проще, чем правильно им воспользоваться. Твоё «перевоспитание» оставит от неё лишь окровавленный обрубок, бесполезный для чего бы то ни было, кроме твоего больного удовольствия.       — Как ты смеешь?! — Беллатрикс приподнялась, её пальцы впились в ручки кресла. — Я...       — Достаточно, — голос Реддла раздался тихо, он был таким, что даже Беллатрикс замерла на полуслове, её ярость мгновенно сменилась страстным страхом. Все взгляды устремились на Тёмного Лорда. Он смотрел в пустоту перед собой, игнорируя взор своих последователей, но каждый в комнате чувствовал тяжесть этого взгляда на себе.       — Ваши семейные склоки, — произнёс он с холодным отвращением, — не представляют для меня интереса. Девочка Паркинсон всего лишь пешка. Полезная или нет покажет время и её собственная воля, — мужчина медленно перевёл взгляд на Персея. — Твоё желание спасти её проистекает из слабости и сентиментальности. Ты видишь в ней продолжение своего рода, свою собственность, забывая, что собственность, которая убегает, уже доказала свою ненадёжность, — затем его взгляд красных змеиных глаз скользнул к Рудольфусу, но слова были обращены ко всем. — Вы говорите о захвате активов, о спасении родственников, а я напомню вам о недавнем провале. Когда Орден пришёл за диадемой, они проникли в самое сердце нашей старой безопасности. Что было тогда? Где были ваши захваты? Где были ваши активы? — его тон оставался ровным, но в нём нарастала страшная, нечеловеческая холодность. — Они ушли, все. Билл Уизли, раненый, но живой, уполз в свою нору. Грейнджер, хоть и измятая, но дышащая, вернулась в свои катакомбы. И предатель-Малфой, который должен был гнить в темнице за свою измену, но кто вместо этого продолжает снабжать их информацией, которая бьёт по нам снова и снова. Вы не поймали никого, Вы позволили им уйти, оставив нам лишь дым от сгоревших надежд и трупы наших же людей, — Реддл откинулся в кресле, и в его красных глазах вспыхнуло пламя настоящей, немой ярости. — Прежде, чем строить планы по спасению одной заблудшей девочки, научитесь держать то, что уже у вас в руках! Научитесь ловить тех, кто осмеливается нападать на нас! Пока вы этого не сделаете, все ваши разговоры о ценных активах и стратегической пользе, не более чем сотрясение воздуха. Диадема здесь, зелья будут готовы! Новое укрытие будет найдено и, если в следующий раз, когда враг постучится в нашу дверь, я услышу о том, что они снова ушли безнаказанно... то те, кто отвечал за эту дверь, пожалеют, что их мать не выкинула их в выгребную яму в день рождения.       В переговорной воцарилась гробовая тишина, даже Беллатрикс не смела дышать. Облик холодного стратега исчез, обнажив такое знакомое и беспощадное чудовище, для которого любая ошибка и слабость была личным оскорблением.       Астория, прижавшись к стене, поняла главное: Пэнси для них была разменной монетой в игре, ценность которой определялась лишь её потенциальной полезностью. И в этой войне за её жизнь теперь боролись не только Гермиона и Драко в катакомбах, но и её собственный отец здесь, в логове зверя и проигрыш любой из сторон для Пэнси, скорее всего, означал смерть.       — Уизли, — произнес Тёмный Лорд, глядя на Рудольфуса строгими глазами. — Вы говорите, он сломался, дал информацию о патрулях и о Паркинсон. Что ещё? В его болтовне, в его попытках смягчить условия... Были ли намёки на других? На слабые места, которые не касаются численности стражей? На разногласия среди них?       Рудольфус выпрямился, его каменное лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнула тень напряжённого размышления.       — Прямых указаний не было, мой лорд. Его попытки были... грубы. Он предлагал себя в качестве источника по незначительным бытовым деталям катакомб, о распорядке, о запасах. Настойчиво повторял, что его ценность живым выше, чем мёртвым. Касательно разногласий... Он упоминал трения между Малфоем и некоторыми членами Ордена, но не конкретизировал. Это могла быть как правда, так и попытка посеять недоверие среди нас, предложив мишень для мести.       — Месть, — повторил Волдеморт, пробуя это слово на вкус. — Примитивный, но эффективный мотиватор. Его брат, однако, продолжает сражаться. Искалеченный, но не сломленный, хотя, когда он отправился в вампирское логово к нашим приспешникам, его обратили, интересная дихотомия в одной крови. — Его взгляд скользнул к Кассиопее, молча сидевшей рядом с дядей. — Лестрейндж, передаю этого пленника под твою ответственность ответственность, добудьте из него больше. Страх за оставшихся на свободе, перед тем, что его уступки ничего не изменят. Превратите его надежду на снисхождение в крюк, на который можно поймать кого-то другого.       Кассиопея уверенно кивнула один раз, её лицо, прекрасное и холодное, как маска из фарфора, ничего не выражало. В её опущенных ресницах, в безупречной осанке, Гринграсс вспомнила девочку семнадцати лет.       Поместье Лестрейнджей, стояло жаркое лето, им обеим было невыносимо скучно среди взрослых разговоров о чистоте крови и предстоящем триумфе. Кэсси, на два года старше, казалась Астории воплощением загадочности и взросления. Девушки прятались в старой оранжерее, где пахло сырой землёй и увядающими розами. Кассиопея, не глядя на неё, говорила тихим, ровным голосом: «У меня есть только отец, дядя Рудольфус и тётя Белла. Матери… нет и никогда не было. Иногда я думаю, была ли она вообще, или я просто появилась из тумана, как призрак, чтобы продолжить эту великую линию». Она тогда с холодным любопытством, как будто изучала чужую, а не свою жизнь. Астория, затаив дыхание, слушала, чувствуя, что ей доверяют великую, страшную тайну.       Теперь эта девочка методично будет выбивать душу из пленного Фреда Уизли, чтобы угодить покойному отцу, дяде, тётке и матери, — единственной семье, которую она знала и чьё одобрение было для нее воздухом.       — Алекто говорила, что он упоминал сестру, — вдруг тихо сказала Кассиопея, все взгляды прилипли к ней. — Джинни Уизли, скорее как точку напряжения. Говорил, что «ей там нелегко», что она «тащит на себе слишком много». Возможно, это слабость или приманка.       Волдеморт внимательно смотрел на неё, и на его тонких губах дрогнуло подобие одобрения.       — Хорошо. Маленькая ниточка, ародолжайте тянуть. Узнайте, что значит «нелегко». Чувство вины? Любовь? Всё это рычаги, — Волдеморт снова откинулся в кресло, и его внимание, казалось, рассеялось, уйдя вглубь стратегических глубин. — Оставьте его пока в живых, но сделайте его существование настолько зависимым от наших милостей, чтобы мысль о возможности их лишиться сводила его с ума. Когда придёт время, он сам предложит нам всё, что мы захотим, лишь бы не вернуться в ту яму, которую вы для него выкопаете.       В наступившей тишине Персей Паркинсон, всё ещё бледный от недавней вспышки, но уже полностью собранный, изрёк:       — Это мудро, мой лорд, длительная игра требует терпения, как и в случае с другими нашими активами.       Намёк был ясен, Персей не отступал, просто переводил свою цель в долгосрочную перспективу, встраивая её в общую стратегию.       Волдеморт не удостоил это ответом. Вместо этого он взглянул на Асторию, стоявшую у стены.       — Девочка, ещё вина. Того, что из погребов Розье. Самого лучшего, — мужчина кивнул на графин.       Астория вздрогнула, словно её ударили током, её мысли, только что витавшие в прошлом и в анализе страшной информации, с резкой болью вернулись в настоящее.       — Сейчас, мой лорд, — выдохнула она, делая низкий, незаметный реверанс.       Её уход из зала был спасением, давящая аура страха и безумия осталась позади тяжёлых дубовых дверей. В прохладной, полутемной галерее, ведущей в подвалы, она прислонилась к стене, позволив дрожи, которую сдерживала всем телом, вырваться наружу. Мозг девушки старался правильно отфильтровать и проанализировать полученную информацию, чтобы она верно смогла передать её Драко.       Гринграсс глубоко вдохнула, выпрямилась и пошла дальше, в темноту погребов, пальцы сами нашли нужную бутыль, в ней болталось тёмное, густое вино, которое когда-то пили предки Розье на праздниках.       Бутыль была тяжёлой и холодной в её руках, словно слиток отлитого из ночи металла. Вернувшись в зал, Астория ощутила, как атмосфера слегка сдвинулась, ярость Волдеморта осела густым осадком всеобщей скованности, но под ним зашевелились иные, более тихие токи. Она беззвучно скользнула к столу, где стояли пустые бокалы из тёмного хрусталя.       Её движения были отрепетированно точны: наклон, лёгкий хруст вытащенной пробки, тихое журчание тёмно-рубиновой жидкости. Гринграсс разливала вино, начиная с Тёмного Лорда, затем Лестрейнджу, Персею, избегая встретиться взглядом ни с кем, когда она наклонилась, чтобы наполнить бокал Рите, от неё перегаром и блевотно-сладкими духами. Она бросил на неё оценивающий, тусклый взгляд, но промолчала, после очередь дошла до Беллатрикс.       Астория почувствовала её пристальный, изучающий, словно хищница, уловившая новый, странный запах, взгляд. Блондинка налила вино спокойно, без лишних движений, когда она уже собиралась отступить, холодные, цепкие пальцы с силой впились ей в поясницу, прямо над копчиком, задерживая её на месте.       Астория замерла, прикосновение было грубым, властным, лишённым даже намёка на ласку. Это была демонстрация обладания и проверка реакции.       — Какая старательная малышка, — прошипела Беллатрис прямо у неё в ухо, её дыхание пахло металлом и чем-то сладковато-гнилым. — Всё бегаешь, всё подносишь... Такая тоненькая талия, Долохов всегда выбирал себе хороших девок.       В животе у Астории всё сжалось в тугой, мерзостный узел, отвращение поднялось комом в горле, горькое и жгучее. Но её лицо осталось гладким, пустым сосудом, она позволила себе слегка напрячься под этим захватом, что было естественной реакцией испуга, не более.       — Спасибо, мадам Лестрейндж, — прошептала она, опуская взгляд.              Беллатрикс на секунду сильнее вдавила пальцы, будто проверяя упругость мышц, а затем так же резко отпустила, её губы растянулись в оскале, в котором не было ни капли тепла.       — Иди, мышка, не задерживайся.       Астория отступила, чувствуя на спине жгучее пятно от того прикосновения, будто его выжгли раскалённым железом. Она поставила бутыль на сервант и замерла у стены, пытаясь раствориться в тенях, в пыльных складках гобеленов.       Совет медленно клонился к завершению. Обсуждали рутину: распределение стражей для новых укрытий, отчёт о запасах зелий. Рудольфус, отхлебнув вина, обратился к ней, даже не поворачивая головы:       — Гринграсс, ты помогаешь в лаборатории. Корень мандрагоры, рог двурога, безоар всё на исходе. Наш торговец ждёт поставку, ты отправишься туда завтра на рассвете. Список ингредиентов и золото получишь у Августа Руквуда.       Обычное дело, сходить к полубезумному старику на окраине магической Британии, выменять у него подпольные ингредиенты, избежав по пути патрулей и мародёров. Идеальная работа для незначительной, но полезной девчонки вроде неё. И в этом Гринграсс увидела свой идеальный шанс, чтобы передать всё то, что она узнала своему соратнику.       — Слушаюсь, мистер Лестрейндж, — чётко ответила она, снова опускаясь в реверансе. Канал.       Голова Гринграсс лихорадочно работала, даже когда она покидала зал следом за расходящимися Пожирателями. Прикосновение Беллатрикс всё ещё пылало на коже, но теперь этот физический дискомфорт тонул в море куда более важных расчётов. Она шла по коридору, словно шахматист, увидевший на доске единственный, головоломный путь к спасению.       Астория вошла в свою комнату, только тут она позволила себе сесть на край койки, обхватить руками колени и задуматься, глядя в потрескавшуюся стену. Возможно, именно её завтрашнее сообщение приблизит конец этой бессмысленной войны.

***

      Треск и сжатие аппарации отозвались в костях тошнотворной судорогой, Астория выплюнула на землю привкус железа и огляделась. Заброшенное кафе навсегда застыло в прошлом: выцветшие полосатые тенты, разбитые стёкла, внутри поваленные стулья и толстый слой пыли на стойке. Нейтральная территория, потому что ни Ордену, ни Пожирателям не было дела до этого призрака мирного времени.       В тени под навесом стояла фигура, мужчина в поношенном дорожном плаще, лицо скрыто глубоким капюшоном и, очевидно, чарами оборотного зелья.       Сердце блондинки колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Времени не было, только секунды, она шагнула вперёд, голос сорвался на хриплый шёпот:       — Белая роза цветёт даже в пепле.       Фигура вздрогнула, подняла голову, из-под капюшона донёсся знакомый, но нарочито искажённый голос Драко:       — Но только ботаник знает, где её искать. Говори быстро, ты как будто сейчас взорвешься.       Гринграсс заговорила, слова вылетали пулемётной очередью, спотыкаясь, накладываясь друг на друга:       — Фред сдал патрули в восточном секторе, всё, карты, расписания, всё скомпрометировано. Он же выдал Пэнси, Волдеморт знает, что она у вас. Персей хочет её вернуть, но как актив, чтобы выгоднее использовать её, Белла хочет её пытать. Волдеморт считает её пешкой, фокус на тебе, он в ярости из-за провала в Шварцвальде, ищет тебя, хочет поймать любой ценой. Фред сломлен, они давят через Джинни, упоминали её как слабость, мишень для шантажа, будьте осторожны. Кассиопея ведёт допрос, она умна, терпелива. Они заставляют Фреда зависеть от их милостей, это долгая игра и зелья, они готовят новые партии, регенерирующее, оборотное, запасы пополняю я сейчас. И самое важное, диадема прямо сейчас в Розье. Я не знаю, как помочь достать её, но возможно, я смогла бы узнать будущее место локации. И ещё на собрании присутствовала Рита Скитер, как выяснилось, она мать Кассиопеи.       Девушка выдохнула, в глазах потемнело от головокружения. Всё вывалила, что копилось и давило эти сутки. Драко замер, его силуэт в плаще казался вырезанным из напряжённой атмосферы.       — Чёрт, — тихо выругался он. — Патрули поменяем, про Джинни передам, про Пэнси... это хуже всего, теперь за ней будет настоящая охота с двух сторон. Про Риту я тоже передам,— парень сделал резкий шаг вперёд, схватил её за локоть, его пальцы, даже через ткань, были ледяными. — Слушай внимательно, если диадема, всё ещё в Розье. А она ещё там, потому что Волдеморта паранойя насчёт новых укрытий, он боится потерять её снова в пути. Но охрану удвоили, утроили, каждую щель заткнули, — блондин наклонился ближе, и Астория сквозь чары увидела знакомый пронзительный блеск его глаз. — Орден скоро будет атаковать, когда я передам всё это... они не станут ждать. Это будет кровавый штурм. Второго шанса может и не быть, ни у них, ни у тебя. Ты понимаешь? Когда это начнётся, Розье превратится в ад, ты должна быть далеко. У тебя есть план? Укрытие? Хотя бы намёк?       Астория покачала головой, чувствуя, как внутри всё пустеет. План? Её план заключался в том, чтобы выжить сегодняшний день, укрытие — это её каморка в логове врага.       — Я... я буду в лаборатории или на складе. — прозвучал безнадёжный ответ.       Драко стиснул зубы, его лицо исказила гримаса ярости и беспомощности.       — Блять, ладно, запомни: восточное крыло, там самая слабая защита и выход в лес, ещё есть заброшенный сток для воды. Я отправлю туда своего человека, ты его знаешь. Просто доверься мне, не рискуй, я все устрою. Когда всё полетит к чертям, беги туда. Не пытайся никого спасать, не оглядывайся, просто беги. Мы... мы попробуем создать отвлекающий манёвр, если сможем.       Малфой отпустил её локоть и сунул руку в складки плаща, вытащил маленькую, старую, поцарапанную зажигалку из латуни.       — Если что-то критическое случится до штурма. Если поймут, что это ты. Раздави её, я пойму, что это сигнал бедствия. Он очень громкий и очень заметный и привлечёт всех, включая нас. Это твой последний шанс, если другого не будет, поняла?       Астория взяла зажигалку, что была холодной и невероятно тяжёлой в ладони.       — Поняла.       Соратники стояли секунду в гробовой тишине развалин, два шпиона на краю пропасти, связанные нитью невозможного доверия.       — Иди, — резко сказал Драко, отступая в тень. — Обратно тем же путём, не оставляй никаких следов и, Астория, — он запнулся. — Держись, хотя бы до штурма, потом... посмотрим.       Драко развернулся, и его фигура растворилась в полумраке задней комнаты кафе, будто её и не было.       Астория зажала зажигалку в кулаке так, что металл впился в кожу, затем сунула её в потайной карман платья, она ещё раз обвела взглядом пустырь, вдохнула воздух, пахнущий пылью и свободой, которой здесь уже не было.       Потом, не позволяя себе думать и чувствовать леденящий ужас от услышанного, о грядущем штурме, о ловушке, в которой она сидела, сосредоточилась на координатах. На образе душной лаборатории в Розье, на запахе зелий, на лице Руквуда.       Снова сжатие от аппарации и её вырвало обратно в реальность, она оказалась рядом с особняком Розье, прошла через защиту. Когда блондинка оказалась в коридоре рядом со складом, где пахло сушёным пузырём и полынью, на плече висела сумка с ингредиентами, спина была мокрой от холодного пота.       Она сделала шаг, потом другой, ноги слушались, лицо было гладкой маской, она шла варить зелья, как будто только что не предопределила своей информацией кровавую бойню и не получила взамен предупреждение о собственной неминуемой гибели. Игрушка судьбы в кармане отдавала холодом через ткань.       Шанс был передан, его цена озвучена, сейчас оставалось только ждать, когда грянет буря, и пытаться не сойти с ума от ожидания.       Астория несла ингредиенты в сумке по длинному, слабо освещённому коридору, ведущему в подземную лабораторию. Тяжесть в руках была приятной, отвлекающей, она заземляла её в настоящем, в простой задаче, когда весь мир внутри взрывался от тревоги. Аромат корней мандрагоры и пыльного рога двурога пробивался сквозь щели дерева.       Поворот за поворотом, шаги отдавались эхом от голых каменных стен. И вот, из тени ниши у стрельчатого окна, возникла фигура. Кассиопея Лестрейндж стояла, прислонившись к косяку, её тонкий силуэт казался высеченным из бледного мрамора. Она просто наблюдала, как серый свет позднего дня ложится на пыльные плиты пола, услышав шаги, она медленно повернула голову.       — Астория, — её голос был ровным, без приветствия. Просто констатация факта. — Припасы? Торговец не пытался надуть?       Гринграсс замедлила шаг, приняв выражение вынужденной покорности.       — Он знает, что надувать мистера Лестрейнджа, будет последним, что он сделает в жизни. Цены были стандартно грабительскими, но всё ещё приемлемыми.       Кассиопея кивнула, её внимание, казалось, уже уплывало обратно к окну и пустоте за ним, но, когда Астория сделала шаг, чтобы пройти мимо, та заговорила снова, не глядя на неё:       — Я слышала, твоя сестра… Дафна. Она там, с Орденом, в катакомбах.       Лёд пробежал по спине Астории, она замерла, чувствуя, как пальцы впиваются в грубую ткань сумки.       — Да, — тихо ответила она. Куда деваться от правды? Отрицать было бы глупо и подозрительно.       Кассиопея наконец оторвала взгляд от окна и устремила его на Асторию, в её светло-серых, почти бесцветных глазах не было ни сочувствия, ни злорадства, лишь холодный интерес.       — Переживаешь за неё?       Астория опустила глаза на сумку, сделала вид, что поправляет хватку.       — Она... выбрала свою сторону, — выдохнула блондинка, заставляя голос звучать смиренно и с небольшой, искусно встроенной горечью. — Что я могу сделать? Мы... не одна кровь, не в том смысле, который здесь ценят.       Это был хитрый ход, не отрицать связь, но преподнести её как трагический разрыв, как факт, который больно констатировать. Игра на том самом «чувстве долга к семье», которое Кэсси так ценила.       Кассиопея несколько секунд молча её разглядывала, затем губы её дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем понимание.       — Кровь обозначает многое, но бывает, что слабая ветвь отмирает, чтобы не ослаблять всё дерево, — она сделала паузу, и её следующий голос прозвучал ободряюще, в том леденящем ключе, на который она была способна. — Не переживай, мы вытащим её из лап этого проклятого Ордена. Когда придёт время, всё вернётся на круги своя. Твоя сестра поймёт, где её настоящее место.       Слова обжигали, как кислота, Астория ясно видела, что это означало на деле: допросы, возможно, та самая «перековка», о которой мечтала Беллатрикс. Сердце сжалось болезненным спазмом, представив Дафну, уже хрупкую, травмированную в руках Кассиопеи или, что хуже, её тётки.       Но на её лице расцвела слабая, благодарная улыбка, девушка даже слегка кивнула.       — Спасибо, Кэс. Я… я верю, что ты права.       Ложь была горькой на языке, но она легла идеально на маску покорной, немного потерянной девушки, тоскующей по семье.       Кассиопея, удовлетворившись, снова отвернулась к окну, ясно давая понять, что разговор окончен.       — Не задерживайся с зельями, Волдеморт будет ждать отчёт.       Астория кивнула ещё раз, уже беззвучно, и пошла дальше, чувствуя на своей спине пристальный, холодный взгляд, пока не завернула за угол.       Только тогда дыхание вырвалось из неё прерывистым, дрожащим вздохом. Эта короткая беседа была страшнее, чем встреча с Драко в заброшенном кафе. Там был риск, но была и честность, здесь, в стенах Розье, каждый шаг, каждое слово были минным полем. Кассиопея давила, напоминала о связи, зондировала лояльность и давала ложное обещание, которое было хуже любой угрозы.       «Мы вытащим её», — значит, Дафна уже в списках, Астория только что подтвердила, что эта тема для неё эмоционально значима и дала Кэсси рычаг для манипуляций.       Гринграсс шла к лаборатории, и тяжёлая сумка в руках вдруг показался ничтожным грузом по сравнению с тем, что давило ей на плечи: необходимостью готовить зелья для армии, которая скоро пойдёт убивать её друзей; страхом за сестру, которую та же армия считала своей законной добычей; и леденящим знанием, что часы до штурма тикают неумолимо, а она заперта в самом его эпицентре с зажигалкой-сигналом в кармане, как единственной надеждой.       В лаборатории пахло вечным химическим смрадом и тишиной, Астория поставила сумку на стол, её пальцы сами собой потянулись к зажигалке в кармане. Холодный металл, обещание огня и шума, которые станут её последним криком.       Она глубоко вдохнула, отгоняя панику, пока надо было работать, быть тенью и ждать, когда начнётся буря, в надежде успеть нырнуть в восточное крыло, к лесу и заброшенному стоку, прежде, чем этот древний каменный гроб рухнет ей на голову.       Лаборатория в подвале Розье представляла собой царство полумрака и концентрированных запахов. Тусклый свет шаров-светил выхватывал из тьмы массивные дубовые столы, заставленные ретортами, котлами и рядами склянок. В комнате висела сложная, едкая смесь: кисловатый дух корня мандрагоры, тяжёлая сладость соков белладонны, металлический отзвук толчёного рога двурога и вездесущая нота пыли и старого камня.       Астория, стараясь не шуметь, приступила к сортировке принесённого, её точные пальцы, раскладывали сушёные травы, корни и органы магических существ по полкам и ящикам, сверяясь с мысленным списком. Каждое движение было медитативным, лишь так она могла на время заглушить гул тревоги в голове. Рядом, у центрального стола, работал Рудольфус Лестрейндж.       Мужчина варил оборотное зелье, процесс был долгим, требующим нечеловеческого терпения и концентрации. Гринграсс удивляло, что он не суетился, несмотря на приказ Тёмного Лорда. Каждое движение его рук: добавление щепотки порошка, точный поворот реторты над пламенем синего огня, снятие пробы серебряной ложечкой, было идеальным. Его лицо, обычно застывшее в маске высокомерного безразличия, сейчас отражало сосредоточенную отрешенность алхимика, полностью поглощенного своей работой. Тишину нарушало тихое бульканье жидкостей и скрежет ступки, в которой Астория растирала в тончайшую пыль безоар.       Прошло, наверное, с полчаса, прежде чем Рудольфус заговорил. Он не поднял головы, продолжая наблюдать за изменением цвета зелья в колбе.       — Торговец продал всё, что требовалось? Без нареканий?       — Всё в порядке, мистер Лестрейндж, — тихо откликнулась Астория. — Качество стандартное для чёрного рынка. Безоар чуть мельче, чем в прошлый раз, но чистый.       — Хм, — промычал он в ответ.       Но когда Астория потянулась за очередной банкой, чтобы убрать её на верхнюю полку, его голос остановил её снова. На этот раз в нём появилась странная, непривычная нота, вымученной светской любезности, звучащей абсолютно чуждо в этом подземном аду.       — Моя жена... — начал он, и слова будто давили ему горло, он всё ещё не смотрел на Асторию, уставившись в колбу с кипящим зельем. — Беллатрикс, она может быть... чрезмерно экспрессивной в своих проявлениях. Особенно с теми, кого считает... частью общего хозяйства.       Астория застыла с банкой в руках, сердце ёкнуло, блондинка медленно опустила руку, повернувшись к нему, но он по-прежнему смотрел на своё зелье, как будто разговаривал с ним.       — Она обладает своеобразным чувством юмора, — продолжил Рудольфус, и в его голосе послышалось ледяное, сдержанное раздражение, направленное не на Асторию, а, казалось, на саму необходимость этого разговора. — И очень развратным, вульгарным умом. Её выходки... не должны восприниматься всерьёз или как угрозу, это просто её манера.       Астория поняла, что это предупреждение, Рудольфус видел сцену в зале и теперь, как ответственный за порядок и дисциплину (и, что не менее важно, за бесперебойную работу своей лаборатории и своего помощника), он старался нейтрализовать возможный ущерб. Он давал ей понять: «Не обращай внимания. Не выводи её из себя. Не создавай проблем. Игнорируй и терпи». Он заботился о стабильности системы, частью которой она являлась.       Девушка опустила глаза, приняв позу почтительности.       — Я понимаю, мистер Лестрейндж. Я не придаю значения... личным шуткам. Моя задача помогать в работе.       Рудольфус наконец кивнул, его лицо снова стало непроницаемым.       — Именно, работа важнее. Эти зелья, что ты сейчас сортируешь, пойдут на линию фронта. Оборотные для наших агентов. Регенерирующие для наших раненых. Ошибка здесь стоит нашей крови.       Это был уже чистый, безличный расчёт, угроза, но иной природы. Он напоминал ей о её месте в пищевой цепочке: мелкая, полезная сошка, чья ценность определяется безошибочностью действий. Чувства, страх, отвращение, всё это было роскошью, которую она не могла себе позволить.       — Я буду внимательна, — сказала она, возвращаясь к сортировке, её пальцы снова задвигались, ровно и точно. Внутри же всё кричало. «Не придаю значения...» Значение было огненным пятном на пояснице. «Личные шутки...» Шутки, за которыми стояла реальная сила, способная сломать её, как тростинку, по одной лишь прихоти.       Но она кивала и раскладывала травы, зная, что Рудольфус, по-своему, только что оказал ей милость. Мужчина отметил её как полезный элемент, нуждающийся в минимальной «смазке», чтобы не заклинить от постороннего давления. Это была хрупкая, отвратительная защита, но в мире Розье и она что-то значила.       Блондинка работала в гробовой тишине, нарушаемой лишь звуками алхимии, и думала о том, как все здесь связаны паутиной долга, страха и холодной, утилитарной пользы. И как в самый неподходящий момент эта хрупкая паутина должна будет порваться под грохотом штурма, который она сама же и приблизила.