Sleep/Zero или Сон, поделенный на ноль

У нас до конца Вселенной осталась всего одна ночь,

Пролитый в окна свет, недопитый бокал.

Я всегда знал, что никто мне не сможет помочь,

Но, если честно, то лучше бы и не знал.

(я)

***

Кария Мато кошмаров не боится — реальность стала для него намного страшнее любых снов. Раньше ему часто снилось, как старик Дзокен находит его и похищает. Как он сам возвращается в отчий дом. Как не может найти выхода из него, блуждает по коридорам, кричит, задыхается, но раз за разом вместо выхода приходит в «тренировочную комнату», кишащую червями. Что ж. Было бы глупо бояться того, что уже произошло. Особенно, если ты выбрал это сам. Последние пару недель реальность стала смешиваться со снами в единое целое — этого он тоже не боялся. Боялся лишь, что, если потеряет рассудок, не сможет спасти Сакуру. Истощенный, вечно терзаемый магическими червями организм отключался каждый раз, стоило его владельцу прикрыть глаза или принять горизонтальное положение. Это еще больше напоминало Карии о том, что теперь он был лишь тенью себя прежнего. Раньше Кария очень много бегал по вечерам — нагрузка помогала ему держать себя в форме и физически, и морально; сейчас его едва хватило бы на то, чтобы пройти до соседнего дома, ни на что не опираясь. В зеркале на него тоже смотрел кто-то совсем чужой. Старый, злой, безумный. Кария Мато версии года назад был совсем не таким — он не считал себя красавцем или успешным человеком, часто ругал себя, но он был живым. Даже почти счастливым. Был. Сейчас Кария засыпает (падает в обморок, это не одно и то же, Кария) на ступенях, пытаясь дойти (доползти) из «тренировочной комнаты» до той, где находится его спальное место. Назвать эту комнату своей у него так и не получилось, несмотря на то, что первые восемнадцать лет жизни он провел в ней. Кария отстраненно цепляется за ощущения — холодная плоскость пола, пульсация в висках, ноющие мышцы и что-то склизкое, мокрое под кожей. Гребаные черви. Этого недостаточно, чтобы удержать себя в сознании. То ли в бреду, то ли просто в кошмарном сне он видит Сакуру. Снова. Она ходит за Карией по пятам, смотрит своими большими глазами живого мертвеца, тянет свои руки к нему. Он тянет руки в ответ, но расстояние между ними увеличивается с каждой секундой, оставляя малышку за линией горизонта. Кария кричит, зовет ее, сопротивляется растущему расстоянию, но все бесполезно. В его руках, протянутых навстречу девочке, копошатся склизкие, мерзкие черви. Только оставшись один, не видя даже ее силуэта, он снова чувствует, как Сакура появляется за его спиной. — Дядя Кария, — говорит она размеренно, нееестественно, смотрит на него своими пустыми глазищами, — почему ты не спас меня? Кария напуган, Кария делает шаг назад, оступается, падает на землю, беспомощно смотря на то, как девочку пожирают черви, как всё пространство вокруг заполняется черной пустотой. — Дядя Кария, — снова повторяет голос из пустоты. Кария не видит ее, но чувствует присутствие. Сейчас кошмар снова повторится. — Дядя Кария, — на этот раз он чувствует прикосновение и наконец открывает глаза. Картинка плывет, его голова нещадно кружится, но он видит перед собой лицо Сакуры. Аккуратная детская ручка держит его за плечо. — Очнулся, — кратко бормочет Сакура, делая шаг назад, — не стоит здесь валяться. — Рад, что ты настоящая, — Кария трясет головой, прогоняя картинку из сна, и улыбается, улыбается совсем искренне, несмотря на то, как сильно сводит скулы и пульсирует в висках. Кошмар вовсе не выводит его из строя — невозможно вывести из строя то, что в строю и не было. Он привык, он видит это так часто, что уже почти ничего не чувствует, раз за разом глядя, как Дзокен (или черви, смотря кто быстрее) убивает Сакуру. Пока это лишь сны — ничего страшного, он заслужил, за то, что сбежал, за то, что из-за него в таком положении оказался ребенок. В его силах лишь сделать всё, чтобы кошмарные сны не стали правдой. И если для этого придется добыть Грааль — он готов. Только вот… Кария пытается подняться со ступеней — малышка права, валяться здесь довольно глупо — и понимает, что не может встать. Под кожей мерзкое ощущение шевеления. Карию передергивает от отвращения и к червям, и к собственной слабости. — Я… пожалуй, еще немного тут полежу, — он улыбается девочке, пытаясь не выглядеть так жалко, как себя ощущает на самом деле. Но ей, кажется, все равно. Ее глаза уже давно ничего не выражают. Сакура все же протягивает руку Карии в попытке помочь подняться. Он смотрит на маленькую, тоненькую, бледную руку и заставляет себя встать самостоятельно. У него даже получается встать и дойти до комнаты, прежде чем упасть в очередной приступ кошмаров и галлюцинаций.

***

Айрисфиль почти никогда не снились кошмары — ее дни редко бывали плохими, так что идеально сконструтированный мозг гомункула почти не показывал ей страшные сны. Айри видела их всего пару раз, и, если честно, совсем не хотела повторять этот опыт. Впервые она увидела кошмар после того, как посмотрела хоррор, привезенный Кирицугу на CD-диске. Айри тогда, получившая новый, непривычный опыт, испугалась факта существования страшных снов не меньше, чем самого кошмара — и еще больше испугалась, когда Кирицугу сказал, что раньше, до встречи с ней, видел страшные сны чаще, чем какие-либо другие. — Странный всё-таки этот человеческий мозг, — удрученно произнесла она тогда, — пугает сам себя. Вот и сейчас — за пару дней до того, как у них был назначен рейс в Японию, за пару дней до того, как ее жизнь ненадолго станет насыщенней, а затем непременно оборвётся, — Айри думала, что ее собственный мозг абсолютно точно решил ее довести. И что это предательство. Это же её мозг, он должен помогать, а не пугать до смерти, кидаясь в нее сном, в котором умирает то Кирицугу, то Илия, то они оба, в котором то Ахт признает негодной саму Айри и убивает ее, то война за Святой Грааль заканчивается уничтожением всего населения Земли. И это всё за одну ночь, как будто психика Айри решила вывалить на нее годовой план по кошмарам. «Что-то ты раньше страдала маловато, получай теперь сразу всё». Айри рывком садится на кровати, зажмуривает глаза и держит голову руками, пытаясь прогнать из головы картинку, в которой восьмилетней дочери вышибает мозги. Наваждение никак не хочет уходить, и ей страшно, страшнострашнострашно, и… — Айри? Голос Кирицугу под боком раздается совсем внезапно, Айри не успевает осознать себя в этой реальности, и поэтому вздрагивает, услышав его. — Айри, — не дождавшись ответа, спрашивает вновь Кирицугу, — что с тобой? Айрисфиль кивает и хочет сказать, что все в порядке. Но теперь, насмену Илие, перед ее глазами встаёт картинка мертвого Кирицугу. Ее мозг не выдавал такого раньше. Она не представляла такого раньше. Она даже не думала о том, чтобы такое представлять. И теперь очень хочет снова забыть, развидеть это, уберите, пожалуйста, спрячьте, я не хочу это переживать сейчас, даже если все может закончится плохо. Чужие руки обхватывают ее сзади, крепко прижимая к себе. Айри чувствует себя чуть-чуть спокойнее, когда любимый держит ее в своих руках. — Почему ты плачешь? — мягко, но серьезно спрашивает Кирицугу. Айри только сейчас понимает, что это так. И удивляется. Она давно знает, что люди плачут из-за сюжетов в голове, которые еще не случились, не реже, чем из-за реальных; но переживает это на себе впервые. — Я стала слишком похожей на обычного человека, да? — Айри даже сквозь слезы улыбается своему открытию. Боль — тоже часть жизни, и она ощущает себя причастной. Это приятно. — Ты уходишь от ответа, — Кирицугу напрягается еще больше, Айри почти физически ощущает это. Но рассказывать о подробностях своих ночных кошмаров совершенно не хочется; хочется только остаться в этом моменте навсегда, и ни в коем случае не вспоминать картинки, подкинутые воображением. Кто-то назвал бы эту мысль банальной, заезженной, глупой, но счастье для Айрисфиль было здесь и сейчас, в руках любимого человека. Для гомункула, Сосуда для Святого Грааля, она стала слишком человечной. — Перенимаю некоторые твои привычки, — уже с более уверенной улыбкой отвечает Айри, и прежде, чем Кирицугу успевает ответить, разворачивается и обнимает его так крепко, как может. — Тебе всё равно придется мне все объяснить, — отвечает Кирицугу, обнимая жену в ответ. Айри слышит к тепло в его голосе, и страшное наваждение спадает окончательно. Теплая ладонь гладит ее по голове. Айри зажмуривается и прижимается еще ближе. В конце концов, она же имеет право напоследок побыть счастливой?

***

Токиоми Тосака — человек весьма спокойный. Состоятельный. Успешный. Токиоми Тосака из тех, кто идет по жизни, не теряя гордости, не опуская плеч. Он не терзается ни сильными моральными дилеммами, ни виной за ошибки прошлого — для мага его уровня это практически неприемлемо. По крайней мере, он убеждает себя в этом. Убеждает, когда отдает младшую дочь в руки старику Мато — ради ее же блага. Он не смог бы передать Магическую Метку двум дочерям сразу, но если Мато заберут Сакуру, то и она, и Рин смогут продолжить свой путь в магии. У них обеих будет шанс достигнуть Истока. Токиоми считает, что поступает, как хороший отец. — Как хороший маг, — поправляет его приятель, остановившийся в гостях у Токиоми, через пару дней после того, как Сакуру отдали Мато, — быть хорошим магом и хорошим родителем — вещи взаимоисключаемые. Токиоми старается не думать об этом, не вспоминать его слова, но в ночных кошмарах они настигают его — он видит самого себя, стоящего на краю пропасти с Рин и Сакурой на руках, и непременно выкидывающего одну из них в пропасть. Это первый раз, когда Токиоми Тосака по-настоящему боится чего-то, пусть и сам не понимает, чего именно — он не привык сомневаться в своих решениях, всегда считая их истинно правильными. Для мага, для родителя — да плевать. Он всегда был в первую очередь магом, и лишь после — всем остальным. Только шестое чувство, развитое у магов сильнее, чем у простых людей, который день будто сверлит ему затылок, говоря, что он допустил ошибку. И это чувство ошибки лишь усиливается после того, как Токиоми Тосака призывает Слугой Гильгамеша. Токиоми снова не может понять, почему. Слуга свободолюбивый, заносчивый, высокомерный, но Токиоми заранее предполагал, что один из первых Героев в истории человечества будет таким. Токиоми обидно, что Слуга не ставит его ни во что, как Мастера, но он готов проглотить обиду, если Гильгамеш приведет его к Граалю. Быть достойным магом — значит уметь выстоять перед лицом трудностей. Только вот шестое чувство продолжает сверлить, кричать, что Токиоми совершает катастрофическую ошибку. Непоправимую. Только вот во снах он с самого ритуала призыва видит, как высокомерный Арчер пускает одно из своих орудий прямо в голову Токиоми.

***

Кирицугу стоит посреди круглого зала, больше напоминающего театр — весь интерьер окрашен в золотой и кроваво-красный, а свет почти не горит, будто кто-то намеренно попытался придать этому месту мрачную атмосферу. Посреди зала — стол, огромный, железный. На столе — россыпь белых волос и стекающее с края белое платье. Кирицугу бросается к столу, не раздумывая ни секунды. Шаги почему-то даются тяжело. Айрисфиль, лежащая на столе, поворачивается к нему, и ее лицо разрезает грустная улыбка. — Стой, Кирицугу, — говорит она нежным шепотом, так, как умеет лишь она одна, вкладывая любовь в каждый вылетающий из нее звук, — не надо. Кирицугу отмахивается, подбегает, поднимает ее на руки, совсем как тогда, в лесу вокруг замка Айнцбернов, когда гребанный Ахт отправил ее на проверку. От одного воспоминания об этом картинка перед глазами преображается на секунду, и Кирицугу мерещится, что жена у него на руках снова задыхается от боли, истекая кровью. Совсем как тогда. Кирицугу моргает, чтобы прогнать слишком яркое воспоминание. Это работает — Айри снова цела и невредима, но смотрит на него с такой глубокой печалью, что у Кирицугу сжимает сердце. — Не смотри на меня так, — улыбается одними губами Айри, — ты же знаешь, чем все закончится. Я умру. Кирицугу замирает. Почему они здесь? Почему она говорит это сейчас? Почему это уже происходит? Разве Война за Святой Грааль уже началась? — Ты же знаешь, что сам меня убьешь, — лицо жены внезапно теряет выражение печали; пара красных глаз смотрит с жестокостью и презрением. Кирицугу не узнает этот взгляд. Существо перед ним выглядит, как Айрифсфиль, но он нутром чувствует, что это не она, это не его Айрисфиль. То, что выдает себя за Айри, спрыгивает с его рук. Она ниже Кирицугу, но смотрит свысока. У Кирицугу от этого взгляда стынет кровь в жилах, он хочет пошевелиться, но тело не поддается. Парализующее заклятие? — Ты же знаешь, кто я на самом деле. Кем я всегда была, — Айрисфиль чеканит слова голосом, словно вылитым из металла. Голос этот тоже совсем чужой. А потом она улыбается. Улыбается жестоко, обнажая белые зубы — его Айрисфиль никогда не улыбается так, его Айрисфиль так и не научилась даже просто злиться на кого-то — а потом Кирицугу видит клыки. Клыки Мертвого Апостола. Не-Айрисфиль мерзко хихикает. — Неужели мне удалось обмануть тебя, несмотря на цвет глаз? Тебя жизнь ничему не научила, Эмия Кирицугу? Кирицугу кажется, что теперь его тело не просто парализовано, но еще и отказывает ему — он не чувствует ни одной своей конечности. Тело в таком состоянии не может трястись, но его трясет изнутри. Гребаные Апостолы. Поначалу, когда они с Айрисфиль стали проводить время вместе, в ее красных глазах ему не раз мерещились глаза Мертвого Апостола. Он замирал, хотел потянуть руку за пистолетом, но вовремя возвращался из воспоминаний в реальность. Со временем наваждение прошло, и Кирицугу научился видеть в ее алых глазах любовь, научился ассоциировать их с этим чувством, а не с тяжестью воспоминаний; с красными лепестками цветов, а не с кровью. И вот — снова ошибся. Снова посчитал, что сможет удержать что-то родное в руках. Что Мертвые Апостолы не заберут у него хоть что-то. Рука Апостола ложится на его щеку с притворной нежностью, проклятые красные глаза смотрят прямо сквозь него. В сознании Кирицугу пробегает отстраненная мысль о том, как, наверное, глупо сейчас выглядят его глаза, как легко прочитать неконтролируемую панику в них. Он все еще не может взять в руки пистолет. Мертвый Апостол все еще хищно улыбается. — Убьешь меня? — он, не она, снова мерзко хихикает, — я тебе помогу. Апостол хватает руку Кирицугу — рука повинуется только чужому движению, Кирицугу не может перехватить управление, — и кладет его руку себе на шею. Сжимает так сильно, как это возможно. Кирицугу хочет закричать, но голос его тоже не слушается. Кирицугу ощущает, как под его ладонью ломается шея. Хруст, словно сломал что-то вроде куриной косточки, только чуть-чуть побольше. Тело повисает у него в руке. Мягкие волосы чистейшего белого цвета касаются его кожи. С этим мерзким, невыносимым звуком вместе с чужой шеей ломается он сам. А затем ощущение пространства вокруг меняется. Кирицугу еще несколько минут смотрит в темный потолок, пытаясь прийти в себя. Он забыл, когда в последний раз сердце стучало так сильно — в момент рождения Илии? В момент призыва Слуги? Даже близко нет. Кирицугу в целом не уверен, что такой пульс не остановит его сердце прямо сейчас, выйдя за пределы возможного. Он бы замедлил его магией, но ощущение парализованности не отпускает. Ощущение ломающихся костей под пальцами тоже. Кирицугу еще не понял, что это фантомные чувства. Еще не понял, что произошедшее было сном. Нынешний Кирицугу совсем отвык от кошмаров. Ледяной замок Айнцбернов слишком сильно отделил его разум от тяжелого прошлого, отделил его самого — от мира вокруг. Это было побегом от реальности, эскапизмом, сладким забвением, Кирицугу понимал это, но позволил себе сдаться и утонуть с головой в иллюзии счастливой нормальной жизни. Для Кирицугу десятилетней давности кошмары были обыденностью. Они всегда шли с ним рука об руку — для того, чтобы увидеть очередной, не всегда нужно было даже закрывать глаза. Кирицугу десятилетней давности никогда не видел в кошмарах будущего, лишь разные вариации того, что уже произошло. Его прошлого хватало с лихвой, чтобы очередной раз проснуться в холодном поту, механически сжав в руке пистолет, который всегда лежал под подушкой. Его прошлое смотрело на него глазами отца и улыбалось задорной улыбкой Ширли, у его прошлого были мозолистые, грубые руки Натальи, тяжесть оружия и звук взорвавшегося в небе самолета. Его будущее смотрело на него Войной за Святой Грааль, но сам он в будущее смотреть боялся. Поэтому сейчас Кирицугу дезориентирован. Ему требуется слишком много времени, чтобы осознать себя в этом времени, в этой реальности. Непозволительно много для Мастера. Кирицугу садится на кровати в темном номере отеля, осознавая наконец, где и зачем находится. Мысли о Войне за Святой Грааль быстро заставляют вернуться в реальность. Ему срочно нужно увидеть Айри, нужно узнать, что она в порядке, она жива, он не переломал ей кости, но Айри далеко, она приедет в Фуюки только следующим утром, а до утра еще так невыносимо много часов, и что если это не сон, что если я правда ее убил. Кирицугу на ватных ногах выходит на балкон, зажигает сигарету, вдыхает привычный дым. Знакомое действие призвано успокоить его, но на деле Кирицугу лишь горько усмехается. Он же сам хотел вернуться в свое прошлое состояние, отринув прошедшие девять лет. Снова стать безжалостным наемником. Так получай — та же страна, та же марка сигарет, такой же пустой номер отеля, список досье тех, кого нужно устранить, на дискете в кармане, почти полное бинго собрал, осталось только бесконечное сражение с собственной головой, а что, собрался убивать людей, а к кошмарам оказался не готов? Вспомни, ты жил так раньше. Привыкай обратно. Привыкать Кирицугу не хочет. Раньше кошмары почти не выбивали его из колеи — он и наяву постоянно видел их, а привычного никто не боится. Сейчас же гул в ушах до сих пор стоит, руки потряхивает, сердце бьется слишком быстро. На улице зима, а он на балконе без обуви, в легкой спальной одежде — Айри бы ругалась на такое, но холод приятен. Холод приводит в чувства быстрее сигарет. «Какой из тебя мастер, ты совсем размяк, одомашнили тебя, приручили, горе-наемничек» — твердит внутренний голос на японском. Кирицугу в ответ посылает его на немецком и набирает номер жены. Трубку берут сразу, но в динамике слышно, как телефон куда-то падает, на фоне кто-то визжит, Айри спрашивает у Сейбер, как этим пользоваться, а та в ответ отвечает что-то вроде «Простите, но я впервые вижу этот аппарат». Живые. — Возьми и поднеси к уху эту штуковину, — говорит он, надеясь, что его слышно. — Да, любимый, — отвечает в трубку Айрисфиль спустя пару мгновений, — прости, я совсем забыла, как обращаться с этой… рацией? — Это телефон, — хмыкает Кирицугу. От звучания ее голоса становится легче, — как ты? — Что-то случилось? — внезапно спрашивает Айрисфиль взволнованно. — Всё хорошо, — отвечает Кирицугу. «Снова ей врешь, недоумок», — комментирует внутренний голос, — хотел узнать, готовы ли вы к дороге. Не разбудил, надеюсь? — Вещи собраны! Нет, мы еще не ложились, я показывала Сейбер нашу теплицу, — радостно отвечает Айрисфиль и чуть тише добавляет: — Илия сказала, что уже скучает по тебе, любимый. — И я по вам… — едва слышно шепчет Кирицугу. «Ты совсем не готов к Войне, — ехидно смеется голос в голове, — ну что за жалкий Мастер». Кирицугу думает, что с утра точно возьмет себя в руки, но не сейчас. Это последняя ночь до начала Войны. Последняя ночь, когда можно быть собой.

***

Вейверу Вельвету снится, как он пересдает несчастную курсовую Эль-Меллою, расписав там опыт призыва Слуги для Войны за Святой Грааль, а тот отчитывает его перед всем классом и отправляет на пересдачу. Хоть у кого-то всё как у людей (пока что).