Искры

Совершенно случайно заметил, что мне приелись моти. Раньше я их тоннами ел, покупал в магазине, заказывал в кафе, а до этого клянчил, чтоб мама сделала. Я их все перепробовал, и классические, и шоколадные, с клубникой, ванильные, лимонные. Всякие. Все возможные. Помнишь же нашу поездку в Корею? Даже там все прошерстил и попробовал все, что было. Не то чтобы там был хороший улов, и тем не менее, план же был — найти лучшие моти в стране. Я заметил это почти 4 месяца назад, но пишу об этом только сейчас. Прости. — Слушай, раз ребята придут, закажем что-нибудь или приготовим? Как-никак праздник… Хината откинулся на спинку стула, глянул в сторону закрытой дверцы холодильника, ответил нараспев: — А если готовить, то что? — Хочешь, сделаю моти? У меня в последний раз уже немного лучше получалось, и тебе зашел вкус. Объедимся сладким, пока в отпуске. В зале нагоним. Или в спальне. Хината задумался, прикусил несильно губу, будто хотел чего-то другого, но никак не смог понять, чего именно. Покачал головой в ответ на свои же мысли и в итоге кивнул: — Да. Почему бы и нет? Я могу помочь с готовкой. Это и правда всего лишь глупый десерт с рисовой мукой и сладостью внутри, и в тот вечер даже не заметил, как изменился вкус. Я понял это позднее. Казалось, что все накрылось за 20 минут до выхода: Атсуму вышел из комнаты понуро опустив голову: — Шое, прости, я не успеваю с дурацкими бумажками… Едь пока без меня, ладно? Я как закончу, подъеду. Хината уже выгладил рубашку, потратив на это добрых полчаса, уложил волосы, натер кремом туфли и, конечно, наобещал ребятам, что они скоро будут. Отступать некуда. — Ладно, постарайся тогда побыстрее. — Атсуму заслужил поцелуй в щеку. Рука Шое зарылась в крашеные отросшие локоны, прошлась вдоль шеи ниже. — Я буду ждать. И твой брат тоже! Атсуму хохотнул: — Вот уж вряд ли! — Ладно, но Бокуто наверняка хочет затискать нас обоих до хруста костей! И там будет Кагеяма. Лицо Тсуму меняется каждый раз при упоминании этого имени, правда реакция уже не такая яркая, дело прошлое. — Да я в курсе. Поэтому не сильно там усердствуй с весельем. — целует, горячо и очень требовательно. Напоминает «Мы вместе. Ты мой. Я твой. Ты же знаешь?» Хината знает. Но тем же вечером замечает, что предпочел бы не знать или забыть на секунду или две. Может, на час. А потом думает, что это все глупости с пьяну, и продолжает тянуть коктейли через трубочку. Безалкогольные. Тсуму пишет, что выедет минут через 30 и просит не сильно поить сову, потому что переживает за свои внутренности. Хинате легко общаться вот так с ребятами, кружиться в танце в такт музыке, покачиваясь едва-едва из стороны в сторону. Снимать рилс, в котором Бокуто пытается языком выловить вишенку, плавающую в бокале. Ловкости у него 0, зато энтузиазма 500 процентов. Кагеяма на это зрелище скалится, культурно прикрывая ладонью часть лица и Хината улыбается тоже, потому что Бокуто-сан каждый раз находит способы подурачиться. — Бокуто-сан не изменился ни капли. — заключает Кагеяма и смотрит, кажется, будто украдкой. — Ты тоже, бестолочь. — А у тебя улыбка как будто ты семью из пятнадцати человек перерезал, тоже не поменялась. Все жду твое лицо в утренней сводке новостей, но, кажется, ты умело заметаешь следы. — Жди, жди, придурок. Это так привычно и странно одновременно — болтать с Кагеямой, будто старые приятели. Словно ничего не было. Ловить губами поцелуй Атсуму, который уже подоспел, привычно тоже. Ожидаемо. Знакомо. Хината наперед знает каждое действие и каждое касание, они ведь так давно вместе. Хината знает, что Тсуму пошутит «Не пытайся Хинату украсть, здесь много народа, и я тебе голову оторву» и знает, что сразу после сам же его и обнимет. А потом пойдет тискать ребят и в конце концов встретится с Бокуто. И полночи будет стенать о ноющих от объятий ребрах. Хината знает, что Тсуму выпьет максимум полтора бокала и через пару секунд Хината почувствует на своем бедре его руку. У него взгляд будет шальной и игривый, язык нашепчет на ухо пошлостей, от которых краснеют уши, и еще через полчаса он поманит домой — продолжать вечеринку. Тсуму в такие моменты готовый на все и податливый, и наверняка подготовленный. Хинате даже не нужно запускать под тугую ткань джинс ладонь, чтобы узнать, что тот опробовал новый подарок своего бойфренда. Пульт управления лежит в левом кармане, потому что в правом — ключи от машины и конфетка, скорее всего лимонная или мятная. Мне стала колоть твоя щетина. Через два дня после бритья — целоваться стало невозможно. Дурацкие пятна пошли по лицу. Я прикинул, может это уже психосоматика. — Гугл-фото опять подкинуло воспоминания… — Хината показывает на телефоне слайды, что сотворила машина. На фотках — поездка в горы, что была четыре года назад. Они восходили на нее два дня, по пути Тсуму проглотил комара и долго плевался, а потом вспоминать это стало традицией. Как ныли конечности от усилий при подъеме и немного обветрило лицо, как Хината стучал зубами в спальнике на двоих, а потом расслабился под родными горячими руками. Как чай из котелка с горными травами был самым вкусным в его жизни. Как они договаривались повторить поход, но так и не повторили, а ведь уже четыре года прошло. Как захватило дух, когда они, наконец, взобрались на вершину и ошарашенно озирались по сторонам, делили этот момент на двоих, дышали этой жизнью, а потом на привале долго и голодно целовались, скрывшись от остальной группы. — Я, кстати, смотрел недавно туры. Если хочешь, можем на следующих выходных сгонять. — Поближе посмотрим, как там будет… Это ужасно, Тсуму. Я хотел снова съездить. Я думал, что я боюсь, что все сорвется и не питал надежд, мы же оба работаем. Предложил Бокуто и Акааши съездить с нами, и вздохнул с облегчением, когда они согласились. Не потому что мы редко с ними выбираемся, а потому что иначе мы бы были вдвоем. Я отвратителен, Тсуму. Вообще у Хинаты тоже есть триггер и имя ему Сакуса Киеми. С Сакусой Атсуму встречался три месяца еще во время старшей школы. Атсуму говорил, что именно с ним он учился целоваться, хоть на это его приходилось неделями уговаривать. Сакуса был высоким, красивым и стройным — это Хината мог заметить и сам. Он ухаживал за собой в сотню раз лучше Хинаты и даже Атсуму, он красиво укладывал волосы, у него были черные и невероятно длинные ресницы — просто картинка. Хината не мог к такому не ревновать. Он не настолько сильный. Прошло два года с последней встречи Атсуму и Сакусы. После нее Атсуму вернулся домой заряженный и ласковый, похитил Хинату прямо из-за компьютерного стола, целовал плечи и руки, бормотал о любимых рыжих локонах и о том, как вкусно Хината пахнет. Тогда было ясно, отчего Атсуму такой заведенный. Хината тогда почувствовал укол ревности, небольшой, но достаточно ощутимый. И продолжил по течению плыть — какая разница почему Тсуму завелся, ведь делить свою страсть он приехал к Хинате. Восхищаться чужой красотой — нормально. Хотеть, чтобы твой бойфренд восхищался этой красотой — наверное, нет. — Я слышал, что Сакуса приехал в Токио. Не хочешь с ним встретиться? — Да, он говорил. А ты хочешь? — Да мы с ним не особо. — пожимает Хината плечами, меланхолично листая ленту. — Просто ты как-то упоминал, что немного соскучился по нему. — На самом деле я с радостью — в глазах у Атсуму загораются звезды, и через секунду Хината ощущает всю тяжесть его неутомимых объятий. Тсуму целует его в лоб и в нос, к губам тянется: — Ты самый прекрасный парень на этой планете, я так люблю в тебе это… твое понимание и твою заботу! Мне так повезло! Мы ругались. Помнишь же? Это было сотню раз, из-за всяких мелочей. Кто-то не так глянул в мою сторону, кто-то из поклонниц не так потрогал твою руку… Твой Сакуса. Мой Кагеяма. Я даже не помню, когда это прекратилось. Мы договорились, что теперь мы — это только мы двое. У нас отношения. Мы вместе. Мы единое целое. И ревность ушла. Мне стало так легко и спокойно, что даже слишком. Несмотря на то, что я тревожник, и ты, по сути тоже. Я ведь до сих пор замечаю, как меняется твое выражение лица, если я говорю про Тобио. Но стоит тебе заговорить о Киеми — я спокоен, Тсуму. Я слишком спокоен. Когда ты уехал встретиться с ним и у тебя заглохла машина… Боже мой, Тсуму… Я тогда вздохнул с облегчением. Я же сам предложил остаться у него, ведь погода на улице дерьмовая и на такси возвращаться не стоит. Я придумал сотню сценариев, как вы остаетесь вдвоем в одном доме и ничего не почувствовал. Ни раздражения, ни боли, ни ревности. Хотя нет. Я почувствовал. Облегчение. Облегчение, Тсуму! Помнишь что ты написал мне в тот вечер? Ты написал, что я лучший парень на свете, разглагольствовал о глубине чувств. Похоже, чтобы заслужить звание «лучший бойфренд» достаточно просто тебя отпустить, хоть и мысленно. — Не прижимайся, жарко. — ворчит Хината, уворачиваясь от Тсуму, который настырно хочет закинуть на него хотя бы одну из своих конечностей, но, по возможности, все сразу. Тсуму самозабвенно его целует в затылок, щебечет «Тебе же так нравится» Под «так» Тсуму подразумевает, что он прижмется, приласкает, и расцелует. А потом они займутся сексом и свалятся спать обсолютно без сил. Хината наперед это знает, поэтому беззастенчиво врет: — Спину тянет после тренировки, давай потом. — Может, тебе намазать? — Уже намазал. Тсуму все равно его целует, горячо и прямо за ушком. У Хинаты раньше от такого бежали по телу мурашки, а теперь раздражение и ненависть к себе. Я бы хотел вернуться в прошлое, Тсуму. Хотя бы года на два назад. Я бы понял, в какой момент что-то сломалось и починил бы это. Я бы все сделал. Я бы лил в этот костер все попавшее под руку масло и скупил бы весь бензин, чтобы горело дольше, хотя бы до конца жизни, или дальше. Чтобы горело лет сто или двести. — Ты какой-то грустный, Шое. Все в порядке? — Тсуму подсел на край дивана и Хината подогнул под себя ноги, чтобы не касаться, даже так. По телевизору шла какая-то занюханная мелодрама, Хината бы даже сказал название если бы ее смотрел, а не молча втыкал перед экраном. — В порядке. Устал просто. — врет. — Я немного потуплю тут и отойду. Хорошо? — Ладно. — Тсуму целует, колется щетиной и Хината, практически незаметно, морщится. А потом Тсуму ставит на колени чашу с мытой клубникой и прикрывает дверь, осторожно так, тихо. Ведь когда-то они договорились: не лезть, пока кто-то из них не отойдет и сам ни расскажет о проблеме. Хината смотрит на эту тарелку сочных, красивых, спелых ягод и у него на глазах наворачиваются слезы. Тсуму, прости. Я все еще люблю тебя. Это часть меня. Ты — часть меня. Я изучил тебя досконально, вдоль, поперек, по диагонали. Я знаю твои вкусы, я знаю какие ты смотришь фильмы и какие ненавидишь. Я знаю всех твоих любимых волейболистов в алфавитном порядке, знаю что у вас в детве была собака и ее звали по западному — Лейси, потому что ты так выпросил у родителей. Знаю, что в четвертом классе ты вывихнул ногу и Осаму тащил тебя до больницы на спине два километра. Знаю твой любимый парфюм. Знаю, что подкрашивать тебе волосы нужно раз в дней 20-22, не чаще и не реже. Знаю каждую родинку на твоем теле и каждый шрамик. Знаю как сильно ты заводишься если тебя поцеловать на людях. Знаю как сделать хорошо тебе одними пальцами. Знаю как ты любишь, когда я стою перед тобой на коленях. Я степень твоего возбуждения могу определить по глубине дыхания, а степень раздражения по блеску в глазах. Я о тебе знаю все. И я люблю в тебе это все, Тсуму. — Акааши выложил в сеть фотки с нашего похода, Бокуто такой забавныш! — смеется Тсуму, невзирая на других людей в кафе и их косые взгляды. Хината рисует на лице улыбку и соглашается: — Видел. Он до сих пор под впечатлением, не унимаясь сообщения шлет с благодарностями, что мы их позвали. — Акааши было по кайфу на вершине, никогда не видел, чтобы он так искрился, у него маловато эмоций, как по мне… Я смазолил аж два пальца на ноге, но этот подъем… он того стоил! — Атсуму листает фотки с таким же энтузиазмом, словно видит их в первый раз и словно он там сам не был. Хината кивает и лайкает эти самые фото. Тсуму закинул парочку в свой профиль, Хината — нет. Не было времени… Чай в кружке Хинаты стынет, позабытый на краю стола. Как же так: смотреть на фото, но не видеть этих людей? Тсуму спрашивает, как сотню раз до этого: — Шое, ты как? Все нормально? Хинате больно глотнуть и что-то ответить. Дела никак. Не хорошо. Не плохо. НИКАК. Он поднимает взгляд и встречается глазами, с родными, карими, теплыми. — Я не… Тсуму. Я отвратителен, я ужасен, я такое ничтожество. Я хочу чтобы ты был счастлив, я хочу чтобы ты смеялся, хочу чтобы ты стал самым востребованным волейболистом, ведь ты этого определенно заслуживаешь… Ты заслуживаешь всего мира, Тсуму. Я люблю тебя. Но я больше в тебя не влюблен. Тсуму такой заботливый и мягкий, ухаживает за собой, но еще больше за своим парнем. Кормит вкусняшками. Дарит подарки. Делает массаж головы, если нужно. Слушает, вникает, даже если очень устал. Он этому научился и теперь в этом очень хорош. Тсуму внимательный. Ведь у него есть глаза и уши. Он бы не был слеп, даже если бы захотел. Хината лежит расслабленный после бурной ночи, мышцы его ноют, задница немного саднит. Так хорошо и так ужасно одновременно. Зарывается в плед, прячется. От Тсуму. Тсуму приносит стакан воды и носки, ведь после секса у Хинаты сильно мерзнут ноги. Натягивает носки на дрожащие пальцы и сгребает в объятья так резко, что выбивает из легких весь дух. Они лежат молча, пока на экране мелькает сериал, который не смотрят оба. Хината включил его для белого шума — так мысли в голове ведут себя тише. — Возьмешь меня завтра? А голос дрожит. — Тсуму… ты… — Возьмешь? Хината больно кусает губы и остаток ночи не может закрыть глаза или хотя бы выдохнуть. Тсуму так и засыпает, обнимая. Внутри у Шое разрушается целый мир. Он не знает, но у Тсуму – тоже. Следующий день вдруг солнечный и яркий, но к вечеру, когда Хината шмыгает в двери дома, на небо наползают тучи, в футболке и шортах становится даже зябко. После часового принятия ванны и еще получаса решения выйти, наконец, за чертову дверь, Хината шагает в спальню. Тсуму ждет его готовый, в своем любимом чрезвычайно мягком шелковом халате, что так красиво переливается перламутром в свете свечей. Ткань задирается на его сильных бедрах и Шое фактически сходит с ума, когда Тсуму тянет ткань выше, давая себя разглядеть получше. Ведь на такого — не наглядишься. Никто в здравом уме уж точно. Но Хината далеко за пределами здравого. Хината не может смотреть в лицо и пытается отвернуться: — Тсуму, может… потом? И Тсуму совершенно серьезно спрашивает «А оно будет — потом?» Последние недели они любили друг друга без остановки, Хината отдавал столько любви, сколько мог, и получал в тысячу раз больше. В карих глазах напротив плещутся огоньки и светится что-то тяжелое, бесповоротное, окончательное… Тсуму знает Хинату также хорошо, как и Хината — его. И даже лучше. Тсуму сцепляет запястья Шое в замок над головой и прижимает плотнее к стене, скользит губами по шее, щекочет горячим дыханием: — Я раньше слышал как колотится твое сердце за милю. — Ласкает губами влажную открытую грудь, прижимается лбом к ребрам, под которыми сердце бьется спокойно и ровно. Берет бусину соска в рот, проводит языком и шепчет: — Как давно, Шое? У Хинаты в голове только несуразный набор букв, как же тут что-то скажешь? На уме — ни единого слова. В такой момент кажется, будто и говорить он никогда не умел. Тсуму покрывает поцелуями веснушчатые плечи, прикусывает ушко, внезапно и резко, так, что прошибает током. Тянет зубами за мочку, практически больно, и Хината сглатывает, понимая, что заслужил, все до единой капли. Даже то, как Тсуму теперь на него смотрит потемневшим взглядом, глаза в глаза. Вдыхает и выдыхает в покусанные губы. Хината ловит кожей его мурашки, всю его боль, еще до того как Тсуму просит: — Поцелуй меня так, будто это не наш последний... Хината ворует инициативу и ловит своими губами его губы, углубляет поцелуй, лаская языком, сплетается. Тсуму дышит через раз и постанывает, подается рукам, когда Хината его гладит. Помогает стянуть с себя одежду и сбрасывает с Хинаты махровое полотенце, обнажая. Хината толкает его на постель и нависает сверху, снова целуя глубоко и настойчиво, сжимает бедра, гладит живот. Тсуму приятный, горячий и вкусный, и голос его сладкий-сладкий, когда пальцы Хинаты касаются вставшего члена. Тсуму готовый и чистый, Шое растягивает его языком, и только потом пальцами, вводит сразу два и приглушает вспышки под веками только лишь силой мысли. Когда Тсуму приятно, он стонет. Сейчас Тсуму гораздо громче обычного, Тсуму немного мстительный, Тсуму хочет сделать больно хотя бы так. — Тсуму, ты такой прекрасный… — признается Хината и кусает внутреннюю часть бедра. — Такой горячий. Ты самый лучший, Тсуму… — толкается пальцами снова, подгибает фаланги, берет глубже — у Тсуму именно там сокровенное местечко. Тсуму подается навстречу, сжимается, и наращивает темп, торопится. Хината вынимает пальцы и добавляет смазки под разочарованный стон, неизвестно — чужой или собственный: — Сейчас-сейчас… — Вставь уже. Я итак готовый. Врет. Хината мучает Тсуму долго, растягивает так, что Тсуму поджимает на ногах пальцы и зажимает руками рот, когда изливается себе на живот. Тело его все пылает и колотится, Хината проходится языком по кубикам пресса, слизывает с кожи влагу, смакует, впитывает момент, впитывает Тсуму. Такого родного. Тсуму седлает его бедра, вводит пятерню в капну рыжих волос и насаживается сам, пару мгновений они делят между собой наэлектризованный воздух и Тсуму опускается ниже. Тсуму оставляет отметины от ногтей на спине Шое, и шипит, пока двигается, пока Хината в нем скользит и толкается навстречу. Пока прихватывает за твердые соски пальцами, пока Хината кусается. Шое цепляет зубами его лодыжку, закинув ноги на плечи. Тсуму сходит с ума от наклона и от пальцев Шое во рту, потому что Хината знает, как он любит, когда Шое везде. Шое сам это любит. Тсуму любит двигаться сам, прогибаясь в спине, и любит ругаться в подушку, вжимаясь в нее со всей силы, стоит его развернуть к себе задницей. Любит насаживаться на сочящийся член до самого упора. Шое любит как влажно Тсуму звучит, любит эти звуки, которыми наполняется комната. Шлепки кожи о кожу, рваные выдохи и громкие вдохи, жадный и голодный скулеж, что не скрыть даже в ткани подушки. — Шое. Знаешь, я ведь люблю тебя. — хнычет Тсуму. И Шое не узнает свой голос, когда отвечает: — Я тоже, Тсуму. Я тоже. Шое запоминает Тсуму таким: открытым, горячим и абсолютно потрясающим. Самым родным и близким. Изученным. Тсуму лежит на боку, пока Шое вытирает его салфетками и прикрывает пледом. Ложится вплотную, рядом. Спрашивает, потому что теперь тишина давит… — Тебе хорошо было? — Было. Как когда-то тебе. — выпаливает сразу. У Шое окончательно в душе все трещит по швам. — Мне и сейчас было хорошо, Тсуму. Просто я… На глазах слезы. Шое не верит. До сих пор не верит — вот так вот сразу. И потом слышит тихое: — Прости — Что? — Прости, это все из-за меня! — Да что ты несешь! Это я буду виноват перед тобой до конца жизни. Я подвел тебя. Ты… ты самый прекрасный человек на свете, Тсуму. Я уверен, что ты найдешь человека, с которым вы будете счастливы долгие годы, который будет наслаждаться каждым проведенным с тобой мгновением, но… Этим человеком буду не я. — Шое, прости, что при мне твои глаза перестали гореть. Я делал все, я правда все делал. И в итоге как будто я сам погасил внутри тебя солнце! — Тсуму… Атсуму поднимается на руках, сгребает Шое в объятья и остается так на долгие часы. У Тсуму высыхают щеки, а у Хинаты возвращается умение говорить: — Мне уйти? — Только если пообещаешь, что найдешь то, что заставит твой внутренний огонь снова гореть. И я искренне надеюсь, что это будет не Кагеяма. Пожалуйста, только не он.

_____

Акааши шумнул бумагой, внимательно бегая взглядом по строчкам текста, пока брови его наползали выше и выше на лоб. Атсуму не был силен в чтении чужих эмоций, тем более эмоций Акааши-куна, поэтому все эти нескончаемо долгие минуты ерзал задницей в мягком кресле и нервно покусывал подушечку пальца, подавляя в себе вопросы, которых накопилась уже целая сотня. Даже поверхность кофе в чашке уже подернулась тонкой пленкой и Атсуму вообразил себе, что еще минута или две, и он покроется залежалой слизью, ведь терпение его давно истлело и развеялось по ветру. Ладно, не развеялось. В этом кафе, где они уединились, не было не то что ветра, кажется, даже кислорода не было. Ведь весь кислород потратил Акааши-сан, вздыхая после каждой прочитанной строчки. Он снова хмыкнул, поправляя на переносице очки и у Атсуму кончились последние крохи терпения. — Ну?! Кейджи лишь покачал в стороны выставленным вверх указательным пальцем. Атсуму подкатил глаза и вжался плотнее в спинку дивана, скрестив перед собой руки. Акааши-сану следовало бы пойти дрессировать тигров в цирке, ведь Бокуто-сана он сумел выдрессировать. Тот даже научился мыть руки после улицы и спокойно говорить, а не орать — не все время, конечно, но и это было ничего себе достижением. Атсуму залез в телефон, пролистал пару картинок в ленте, случайно ткнул пальцем на видос, который тут же воспроизвелся. На Мию теперь и вовсе шикнули, заставив чувствовать себя бестолковым шкетом, и он не нашел никакого другого выхода, кроме как вжаться в диван еще сильнее да брови нахмурить. — Так. Я закончил. — проговорил Акааши и отложил бумаги на край стола. Туда же аккуратно легли очки. — Ну?! Не томи! Как тебе?! Кейджи вздохнул. — Во-первых… ох, Атсуму-кун… — ОХ?! Это какой-то не тот ох! — Пожалуйста, дай мне сказать. — Кейджи устало потер переносицу пальцами и продолжил, увидев, как Атсуму по-ребячески жестом прикрыл рот на замок и зажал ладони между коленок, весь искрящийся и сияющий. — Во-первых, те курсы по драмматургии пару лет назад не прошли для тебя даром… — Ну так! — Я не договорил. Даром они не прошли, они тебя пережевали. — Чего?! — Атсуму даже подпрыгнул. — Тише, Атсуму-кун. Может это не мое дело, но лучше бы ты тогда отправился постигать долины медитаций, это можно делать даже со сломанной рукой, и это определенно пошло бы на пользу тебе и твоей гиперактивности… — Пожалуйста, Акааши-кун, давай по тексту? — Да-да. Итак, во-вторых… Ты показывал это еще кому-то? Брату? Соседу? Коту вашему? — Конечно нет! А почему ты спрашиваешь вообще? — теперь симпатичное лицо Атсуму исказила гримаса недоумения. Акааши к чему-то клонил и, наверняка, не к чему-то хорошему. — Хорошо, что не показывал. И Хинате не говорил? — Нет, конечно. Я умудрился даже не намекать, хоть и очень хотелось! — Еще лучше. — Акааши положил руку на бумаги и добавил: — Тогда в третьих… Атсуму-кун, пожалуйста, только без обид, но тебе нужно от этого избавиться. Атсуму вскрикнул, все-таки подорвавшись с места. — Почему?! — Атсуму, сядь. Блондин даже не подумал сесть. Акааши повторил свое «сядь», сделав это громче и жестче. Парень все-таки прижал задницу к месту. Ага, Бокуто, львы-тигры в цирке, а теперь еще и он. — Почему? Да потому что это улика. Ты серьезно хочешь подарить этот текст своему парню, своему любимому человеку на годовщину ваших отношений? Ты не шутишь? Пожалуйста, скажи что это правда невероятно продуманная, ужасная шутка. — Но Акааши-кун… Это… это же от чистого сердца, и это так придумалось, так легко написалось, к тому же на реальных событиях! Частично. — Атсуму-кун, я повторюсь: ты серьезно хочешь подарить своему возлюбленному рассказ о вас и вашем расставании? — повторил Кейджи с нажимом, смерив Атсуму уставшим взглядом из-под полуопущенных ресниц. Атсуму опустил плечи. Проебался, но где? — Думаешь, все так ужасно? Лицо Акааши немного смягчилось, глядя в чужое глуповатое и опечаленное сейчас лицо. — Я не думаю, я знаю. Бокуто-сан выкинул нечто подобное год назад, и у него конечно не было за плечами онлайн курсов по писательству, но те десять страниц мы еле пережили. У меня до сих пор мурашки бегут по спине, когда я ту историю вспоминаю. Он ухитрился побольше твоего — изобразил себя рыцарем в несияющих доспехах, а меня принцем, которого он должен защитить ценой жизни. А потом мы оба умерли и… — Акааши передернул плечами. — Ох. это же он тебя надоумил? Атсуму кивнул. — Это разобьет Хинате-куну сердце, ведь даже представить такое для него наверняка будет тяжело. И я уверен, что он до конца своих дней будет припоминать тебе тот момент из рассказа, где он позволил тебе остаться ночевать у Сакусы-куна, а ты взял да и остался. — Ну да, он тогда сам за мной примчал и никакая гроза не помешала. — Улыбнулся Атсуму и прикусил губу, припоминая страстный секс в машине, что случился у них с Хинатой после. Возможно, сочинитель из него и правда неважный, ведь реальность была в сто раз горячее и приятней. И Хината без милых вспышек ревности, без желания постоянно ласкаться и тискаться, без огня в глазах — это же не Хината вовсе. На щетину да, ворчит. И все равно ластится. Как он мог даже представить, что Хината не хотел идти в тот поход с ним? Атсуму ясно помнит, как Шое тогда светился и фоткал каждый лишай на пройденном валуне. Да, Шое и правда его любит. И будет любить его еще очень долго. Боже, как же Акааши прав — Хинату бы расстроило даже то, что он написал про его отношения с моти. Только вчера они облопались ими как двое умалишенных и валялись, еле дыша. — Кажется, по мне плачет лоботомия… Эти буквы меня одурманили. — искренне ужаснулся Атсуму и глянул в сторону своей писанины, что по-прежнему покоилась на краю стола. Акааши посмеялся, отпил остывший кофе и сказал: — Ладно, сцены с эротикой. гхм… неплохие. — и говорить ему это было явно очень неловко. Ну надо же, такие страсти устраивает со своим Бокуто, а тут мнется, словно святая невинность. Атсуму бы пошутил, если бы информация эта была не конфиденциальной и не попала к нему в уши по счастливой болтливой случайности… — Один только вопрос: почему ты писал от лица Хинаты-куна? О. ну тут просто. — Да потому что я даже представить не могу, как если бы я разлюбил Шое. Ему достаточно погромче рядом со мной вздохнуть, чтобы… — Не продолжай! — …чтобы у меня на него встал… — Боже. Зачем? — Акааши прикрыл лицо ладонями, сжавшись вдвое. — Ну а что? Он такой же… — Атсуму-кун, прекрати ты так… Атсуму решил пожалеть Акааши и действительно прекратил. Остановить язык гораздо проще, чем всколыхнувшееся воображение. Надо бы набрать Хинате, срочно. Руки сами стянули листы со стола и скомкали писанину. — Ну а план Б на годовщину отношений имеется у тебя, Атсуму-кун? Атсуму тепло, счастливо улыбнулся, ведь ожидал этого вопроса. Ведь план Б он сейчас смял в руках и выкинул в урну, а вот план А… …он вынул из кармана пиджака и выставил перед собой, на столик, под удивленный взгляд Акааши. Пальцы немного дрогнули, коснувшись бархатистой коробочки, этот момент стоит еще отрепетировать, иначе от радости и переизбытка чувств он просто сдохнет прямо перед Шое. Прямо стоя перед своим любимым мужчиной на коленях. То есть, на одном колене, и только потом на обоих. Акааши с истинным интересом приоткрыл коробочку и присмотрелся к надписи на внутренней стороне прекрасного и наверняка очень дорогого кольца. — «Мои искры» значит? — Да, Шоё ведь и правда — мой свет и искры. — Я уверен, Атсуму, что ты — его. Это знаешь ты, знает Хината, знают все люди, с которыми вы знакомы. И вам не нужно грустных выдуманных историй, чтобы понимать, насколько сильно все это, запомни. И курсов по писательству тоже.