safest in the shade

― Без обид, но это не слишком-то умно. Никакой реакции. ― Неужели нельзя было, по крайней мере, найти место поприятнее? Между прочим, у меня сильная аллергия! Что, если мне понадобится ингалятор?! По-прежнему ничего. Похититель номер один, которого Шан Цинхуа решил звать Бакенбардами, повернулся и одарил его взглядом, способным расплавить стекло. К несчастью для него, на данный момент сердитые лица людей, желающих его смерти, практически не производят на Шан Цинхуа впечатления. Этот неожиданный талант он приобрел за последние несколько месяцев, в течение которых его жизни постоянно угрожала опасность. ― Должен предупредить, когда все это закончится, вы оба получите реально плохой отзыв на yelp. ― Думаю, тебе лучше быстро заткнуться. Окажись Шан Цинхуа в подобной ситуации раньше, он умолял бы о пощаде. Скулил, плакал, пинался и дрыгал ногами, клялся, что бесполезен, а все деньги у его отца! Конечно, в этом и смысл, именно потому его и похитили, ― деньги отца в обмен на его, Шан Цинхуа, жизнь. Денег у отца хватало, и Шан Цинхуа был уверен, что сколько бы ни запросили эти люди, старик даже не поморщится. Но их этот человек не воспитывал. Им точно не приходилось делать двадцатиминутную презентацию всякий раз, когда возникало желание потратить хотя бы малую часть этих денег на простые, легкомысленные вещи, недостойные «людей их положения». Да уж. Детство Шан Цинхуа было странным. Немногим детям приходилось отправлять отцу письма с просьбой о разрешении на поездку с классом по имейлу и через секретаршу ― и в половине случаев тот даже не трудился отвечать. Шан Цинхуа не может не задаваться вопросом, ответит ли вообще старик, если эти доморощенные мошенники сумеют наконец собраться с мыслями и сподобятся отправить записку с требованием выкупа. Он наблюдал за ними, подавляя ужас и, как учили, пряча его под маской спокойствия и скуки. В груди жгло от кислоты, поднимающейся из скрутившегося желудка, а голова кружилась от ярких картин тысячи способов, которыми эти люди могут причинить ему боль. Они были далеко не самыми продвинутыми преступниками, но им удалось схватить его прямо на пороге любимого кафе, причем у всех на виду. Какой идиот сказал, что днем он в безопасности? Ах да, он сам, когда, желая побыть в одиночестве, сбежал от охраны. Сейчас он привязан к стулу на классическом, ничем не примечательном складе, пропахшем застоявшейся водой и ржавчиной. Рядом с ним ― грязные заводские окна, давно и надежно запечатанные из-за пыли, многолетних дождей и гнили. Проникающего сквозь них золотого вечернего света, умирающего на горизонте, как раз хватает, чтобы Шан Цинхуа видел кровь на своих джинсах и странную пурпурную кайму вокруг ногтей на ногах из-за слишком туго связанных лодыжек. Прошло всего несколько часов, и левую ногу он совсем не чувствует, зато правую словно колют тысячи иголок ― и откровенно говоря, он предпочел бы этой специфической пытке онемение, спасибо! Они ударили его. Когда его затащили в фургон, он был оглушен, череп и правый глаз пели песню боли, а зрение продолжало работать само по себе. Он не знает, когда с него сняли обувь, и, судя по тому, как Бакенбарды и худший в мире водитель продолжают шептаться друг с другом, вряд ли они вернут его кроссовки, даже если он вежливо попросит. Шан Цинхуа очень надеется, что отец еще не отказался заплатить выкуп, иначе это шоу закончится, не успев толком начаться: невозможно тянуть время, если твоя жизнь для похитителя бесполезна. Просто нужно еще несколько минут… а потом еще несколько минут… В конце концов, он обещал. Бакенбарды хотят отрезать ему палец, чтобы отправить в знак серьезности их намерений, однако Водила, похоже, не впечатлен. Это становится причиной драки между ними, и Шан Цинхуа кивает, словно решая, чью сторону принять. Не обращая внимания на звон в ушах и проверяя на прочность пятьдесят миллионов слоев скотча, стягивающего его руки за спиной. Болезненно, надо отметить. Когда ему заломили руки назад, что-то хрустнуло, и он вскрикнул от боли, а Водила схватил его за волосы и велел заткнуться. Шан Цинхуа сосредоточился на холодном голосе, звучащем в глубине его уха. Низкий, размеренный, он объяснял, как проверять именно такой вид привязи. Проверь, привязан ли ты к чему-то или просто связан? Можешь опрокинуть стул и провести руки под собой? Можешь дотянуться до заточенной проволоки, спрятанной в браслете на лодыжке? Однако ничего из этого он сделать не может, не на виду у зрителей, обменивающихся мнениями по поводу сравнительных преимуществ отрезания пальца и отправки пропитанной кровью рубашки. ― Сохраняй спокойствие. Запаникуешь ― совершишь ошибку, ― поучал как-то этот голос, в то время как Шан Цинхуа удерживали в стальной хватке, велев освободиться. Он беспомощно дергался, не в силах сдвинуть оседлавшее его тяжелое тело, а лицо над ним хранило бесстрастие. ― Прежде чем что-то предпринять, рассмотри возможные варианты. Возможные варианты, возможные варианты? Какие варианты! Нет, нет-нет-нет, спокойно, Шан Цинхуа, сохраняй спокойствие. Вспомни сексуальный голос у линии твоих волос, когда тебя учили перекидывать кого-то в три раза крупнее через плечо. Вспомни руки словно из полированного мрамора, держащие твои слабые тонкие запястья и показывающие, как ударить, чтобы сломать кость. Куда целиться, прежде чем пытаться убежать, что причинит самую сильную и длительную боль. Ладно. Ладно. Ладно. Он может сохранять спокойствие. Он может это сделать. ― А если ничего не получится, ― Шан Цинхуа прислушался к голосу в своих мыслях, вспомнил пристальный взгляд синих глаз, когда их владелец опустился перед ним на колени. Бережно обхватил ладонями ноющие после целого дня тренировок руки, погладил большим пальцем пульсирующую жилку на запястье. ― Просто оставайся в живых, пока я не приду за тобой, а я приду за тобой всегда. ― На что, мать твою, ты уставился? ― Водила, ну просто истинный джентльмен, заметил, что Шан Цинхуа ушел в грезы, предпочтя безопасность собственного разума ужасу реального мира. ― Ни на что, ― ухмыляясь, пищит он, и когда мошенник, разъяренный даже этим слабым звуком, исходящим из его рта, направляется к нему, помнит, что нельзя ни плакать, ни кричать. ― Просто мне кажется, ты в самом деле будешь выглядеть забавно с разбитым об пол лицом. Его наглость и бесстрашие ошеломляют обоих мужчин. Настолько, что они оборачиваются и подходят к нему вплотную, а Бакенбарды даже берет Шан Цинхуа за подбородок, большим пальцем впиваясь в горло. (Почему горло, парни, почему всегда горло?!) Они кажутся разозленными и удивленными одновременно, и Шан Цинхуа в самом деле был бы уверен, что совершил ошибку, не заметь он неясную тень, неестественно движущуюся через цех. ― Ненавижу богатых детей, ― ворчит Бакенбарды, и вот уже Шан Цинхуа сдерживает крик, а пальцы смыкаются вокруг его горла, постепенно ограничивая воздух ― словно обратный отсчет в игре. ― Как думаешь, его отец приплатит нам сверху, если мы отрежем ему язык? Заткнем это маленькое дерьмо навсегда? Раньше Шан Цинхуа наверняка бы сломался. Если бы эти похитители провели хоть какое-то расследование, они бы знали, что его отец в самом деле… в самом деле ни капли не беспокоился о нем, только нанял телохранителя, чтобы сохранить его задницу живой. Но он не сломался. Он справился. Потому что тени позади отвлекшихся преступников складываются в фигуру человека, и Шан Цинхуа знает, что он в безопасности. ― Поверь мне, он и тогда найдет способ поговорить, ― Мобэй Цзюнь плавным движением возникает из темноты за спинами похитителей, как раз между ними. Невидимо и беззвучно, лишь сердце Шан Цинхуа издает вопль облегчения. У этих двоих нет и тени шанса. Мобэй Цзюнь быстр, быстрее любой змеи в специальных выпусках канала Discovery. Быстрее молнии, или кошмаров, или неловких детских воспоминаний, внезапно всплывающих в сознании, когда пытаешься заснуть. Его локоть оставляет вмятину на черепе Водилы, прежде чем тот успевает вскрикнуть. Бакенбарды отпускает горло Шан Цинхуа и кидается на Мобэй Цзюня, но промахивается примерно на милю ― тот, пригнувшись, изящным ленивым па отклоняется в сторону, словно скучающий танцор. Оборачивает инерцию противника против него самого, и уши Шан Цинхуа наполняет треск кости. С хлюпающим воплем Бакенбарды падает на пол, а Мобэй Цзюнь обнажает зубы в усмешке, при виде которой волки склонили бы головы в знак уважения. Блеск клыка, всегда возбуждавший Шан Цинхуа, придает ему вид злодея, и сердце Шан Цинхуа трепещет от предвкушения при мысли о том, как он будет наслаждаться этим воспоминанием. Опомнившийся Водила пытается сопротивляться, но у него всего лишь нож против снежной бури, а Мобэй Цзюнь бессмертен. Он недосягаем. Мобэй Цзюнь за работой ― восхитительное зрелище, заставляющее на время забыть о бешено бьющемся сердце и тошноте от вероятного сотрясения мозга. Бледный промельк запястья, на миг возникающий между черным рукавом и перчаткой из мягкой маслянистой кожи, кажется почти неприличным. Эти руки стремительны и проворны, неодобрительный шлепок ― и Водила разоружен, нож со звоном падает на пол и отлетает от удара ноги, а на лице Мобэй Цзюня не злость, лишь досада. Он так крут. Так крут. Он так КРУТ! И он не играет с едой. Сильный удар отправляет Водилу в сладкую страну беспамятства, и Шан Цинхуа готов поклясться: когда тот, закатив глаза, падает, на его животе остается отпечаток кулака Мобэй Цзюня. Не тратя на него больше ни секунды, Мобэй Цзюнь перешагивает через судорожно подергивающееся тело. Тяжесть смертоносного взгляда ложится на связанного Шан Цинхуа, и что-то в этих глазах меняется. Что-то, из-за чего Шан Цинхуа перестает безуспешно растягивать скотч на ободранных запястьях, а попытки сохранять спокойствие вдруг кажутся очень глупыми. Он издает жалкий, глупый, испуганный звук, и Мобэй Цзюнь достает из набедренного кармана нож, острый как алмаз. Двигаясь беззвучно, он опускается на колени и парой легких взмахов освобождает Шан Цинхуа, и… Шан Цинхуа просто валится на него. Разница в их размерах позволяет ему идеально уместиться на коленях своего телохранителя, и Шан Цинхуа впивается ногтями в мягкий материал рубашки, кажущийся слишком тонким, чтобы защитить твердое тело под ним. Дрожа, Шан Цинхуа пытается приспособиться к неестественной прохладе тела Мобэй Цзюня. Обхватывает ногами его бедра и стискивает с такой силой, словно единственная опасность, угрожающая его жизни, заключалась лишь в столь долгом отсутствии возможности прикасаться к этому человеку. Он зовет его по имени. Или называет его крутым. Или бранится, или скулит, или что-то еще, неважно, ничто не имеет значения, кроме бешеной пульсации его головы и сердца и потребности поцеловать эти слишком совершенные губы. Губы, кажущиеся холодными и твердыми, как камень, пока их не коснешься, и Мобэй Цзюнь успокаивает его, словно испуганную лошадь, а его язык в это время ласкает язык Шан Цинхуа. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Черт. Он был напуган. Так напуган. ― Я с тобой. ― Мобэй Цзюнь прикусывает его губу, отчасти возвращая к реальности. Вспышка боли напоминает Шан Цинхуа о его многочисленных травмах. Крови во рту от прикушенной изнутри, чтобы не паниковать, щеки. О том, что его ноги покрыты синяками, а на голове, должно быть, осталась рана. Мобэй Цзюнь снова целует его, слизывая засохшую кровь с его зубов, и спускается к подбородку. Перемещает Шан Цинхуа, просто как какую-то куклу, и крепко обхватывает руками, которые никогда его не подводили. ― Успокойся, я здесь. ― Ага, ― наконец хрипит Шан Цинхуа; он уверен, что сейчас отвратителен, и весь в крови, грязи и беспорядке от выпавшего ему испытания, но он утыкается носом в белое запястье ― туда, где бьется пульс. Обнаруживает, как это спокойно и надежно, и, словно мелодия, подчиняет его собственный пульс, замедляя его, и снимает напряжение. Позволяет Мобэй Цзюню успокаивающе шептать ему «Ш-ш-ш-ш» под звуки приближающихся полицейских сирен, наконец-то их догнавших, и Шан Цинхуа морщится, чувствуя, как руки, отчаянной хваткой стиснувшие плечи Мобэй Цзюня, начинают расслабляться. ― Ты пришел спасти меня, ― произносит он, словно не в силах осознать и поверить, хотя это обязанность Мобэй Цзюня. ― Я всегда приду за тобой, ― отвечает Мобэй Цзюнь ему в волосы, и Шан Цинхуа понимает, что обязанность ― не единственная причина.