Любовь нужно заслужить

Считали ли вы сколько раз за всю вашу жизнь кто-то искренне сказал, что дорожит вами, гордится или хотя бы просто рад быть рядом просто потому что вы— это вы? Наверняка, нет. Согласитесь, это глупо— Чувства не измеряются в словах и их не надо считать. Но он считал. Всю свою жизнь, каждый гребанный день, когда он снова и снова оставался один наедине со своими мыслями, в перерывах на работе или стоя на балконе с сигаретой в зубах. Легче будет сказать, что он думал об этом все время. °°° Габриэль перестал чувствовать любовь ещё в детские годы. Для него было чуждо понятие материнской заботы или отцовского внимания, но как и любому ребенку ему хотелось ощутить эту любовь, эту нежность на себе. "Любовь надо заслужить"— однажды сказал маленькому мальчику старый педантичный дворецкий их особняка, и он воспринял это серьезно. Он лепил, рисовал, пел, играл, фотографировал— делал все, чтобы стать особенным, чтобы быть достойным внимания. И это работало. Хоть и по пальцам одной руки, но он мог вспомнить родительские улыбки, что вероятно были вызваны алкоголем больше, чем корявый рисунок пятилетки, он может вспомнить это бездушное, но такое желанное "молодец", "умница", "я люблю тебя"— маленький Габриэль отмечал эти дни в календаре: разными маркерами, наклейками, прикрепленными фотографии родителей, сделанные им исподтишка. Но повзрослев он перестал даже слышать "любовь". Когда ему исполнилось 14, семья словно по щелчку пальца стёрла из своего лексикона все хоть мало-мальски напоминающие любовь фразы, он не слышал даже сухой похвалы. Но хотел слышать: тот календарь но выкинул ещё давно, его страницы пустовали уже больше полугода, ему не говорили ничего — Я заслужил любовь, — как-то задыхаясь от слез, забившись в угол своей комнаты, кричал Отцу трясущийся Габриэль. — Ты сделал недостаточно, наглец,— с явным холодом и надменным разочарованием ответил ему отец, спокойно уходя из комнаты, словно это был не его родной сын, а манекен, пародия на человека. Тогда он сбежал, оставив все: телефон, фотографии, гору одежды и брендового хлама, забрав лишь паспорт, банковскую карту и небольшой рюкзак с парой тройкой любимых футболок. Ему не звонили Его не искали Его забыли Его разлюбили Или возможно никогда не любили вовсе? °°° Покой ночной тишины нарушало поскрипывание раскачивающейся кровати и прерывистые выдохи. Его хрупкое худое и податливое тело бесцеремонно и совершенно грязно втрахивали в матрас. Габриэль лежал неподвижно, он не моргая уставился в пустоту дверного проема, В его голове не единой мысли. Ему не больно, ему не плохо и не хорошо, ему просто никак. Со стороны могло показаться что он уснул, но в той комнате не было ни единой души, которую бы заботили его проблемы. Откуда то сверху послышался отборный мат вперемешку с неразборчивыми оскорблениями, кажется на сегодня они закончили. Рядом с ним на кровать приземлилось голое тело: — Блять, ты просто ахуенный, Габри,— тот резко замолчит, словно замечая что-то неладное. "Таки заметил что со мной что-то не так" — с надеждой подумал Блондин, поворачивая голову в сторону своего собеседника. В глазах на против загорелся огонек, а на губах расцвела озорная улыбка: кажется он почувствовал, как его начало мутить. Тем временем он почувствовал на своем члене руку, которая начала двигаться быстро, грубо, причиняя боль не столько физическую, сколько моральную. Сколько бы раз он не говорил, что хочет нежности, ласки, заботы все всегда возвращалось к одному и тому же: резкие движения, пошлые разговоры, укусы и синяки. Так нравилось ему, а он не говорил и слова против. "Наглец" каждый раз приносилось ураганом в его голове, и он не наглел, никогда не прося больше, чем он мог получить — давай, любимый, постарайся сейчас для меня, доверься мне, я помогу тебе Вряд-ли Калеб прямо сейчас позвонит его психотерапевту или заварит ему теплый чай, вряд-ли признается в настоящей любви. Но он верил ему, убеждая себя в том, что происходящее сейчас и есть то, чего он так долго ждал. И он согласится, он примет правила его игры, опуская себя, отзываясь телом на каждый лёгкий поцелуй и приятный медленный шепот. Конечно Калеб читал Габриэля как открытую книгу, ведь тот сам открылся быстро,ненавязчиво оставляя аннотации с подсказками на каждой странице, второй рукой любезно придерживая лупу, чтобы брюнет не упустил ничего. А Габриэль вёлся, вёлся каждый раз, забывая, что все это суровая реальность, на несколько минут погружаясь в то самое фантомное чувство настоящей близости, ведь он знал что уже завтра, после завтра или в любой другой день когда Калеб захочет его, все повторится также как и много раз до этого. И вы не можете осуждать его, ни в коем случае. Если бы у вас был выбор между построенной на лжи, самовнушении и полном смирении иллюзией идеальной жизни, после десятка лет полного отчуждения и жизнью в суровой реальной действительности, где ты будучи честным самим с собой проводишь недели без еды, сна, общения, где шанс умереть от того, что забываешь о том что в тебе всё-таки ещё нуждается твой организм, вы выбрали бы первое. И если единственный способ заставить ощутить себя хоть сколько-нибудь нужным и любимым будет заключаться в том, что ты должен будешь поглубже запихнуть свои желания, мысли и чувства, молча ложась в постель с холодными простынями в надежде, что любимый человек всё-таки остановится, спросит как прошел твой день, извинится, что не любит тебя в ответ так как ты этого хочешь — ты безоговорочно сделаешь это. Если запрешь кричащее протестом внутреннее "я", потерпишь пару тройку минут — услышишь тихое и неразборчивое " люблю тебя", сказанное скорее потому что так надо, нежели из хоть капельку искренних чувств, ты промолчишь и будешь терпеть столько, сколько выдержит твое сердце, истекающее кровью, запертое на миллион замков или пока депрессия окончательно не сожрала твой воспалённый мозг и не решит за тебя прекратить жалкое существование случайной передозировкой своих антидепрессантов или случайным полетом с высокой крыши его малодушной новостройки. Он гулял там не раз, много раз он стоял на самом краю размышляя, а не будет ли так лучше. Но он знал— его смерть означала бы, что он исчезнет из этой жизни навсегда. И как человек и как жалкие крупицы воспоминания. Никто не вспомнит о нем, Едва ли Калеб разочаруется, что придется искать новую пассию. Вряд ли найдет, ведь то, с каким старанием Габриэль заталкивает настоящего себя туда, где не услышит себя даже он, безоговорочно прогибаясь под все желания Калеба, не удастся провернуть ни одному здоровому человеку. Вряд-ли найдется кто-то, кто остаётся живым только потому что, о нем просто вспоминают иногда. Так что, пока Калеб рядом с ним, тихо сопит после "бурной и страстной" ночи, закинув на него свою руку, пока он старается делать вид, что его правда интересует жизнь Габриэля, что ему хоть сколько то важны его желания и мысли, он потерпит. Утром сделает его любимый кофе, Пожелает хорошего дня и получит пустое обещание сходить куда-нибудь, которое никогда не исполнится, но которое сильнее всего будет держать его мыслях о том самом " долго и счастливо", которое наступит совсем скоро. Если любовь надо заслужить, он будет ее заслуживать. Он будет стараться,чтобы услышать бездумно сказанные фразы, держать в голове все случайные прикосновения. Он будет по-настоящему любить за двоих до тех пор, пока его фитиль не догорит до тла, оставляя после себя рыхлый пепел, по которому не возможно будет найти Габриэля. Никогда.