Поцелуем остаться

Это pov, когда они пожимают друг другу руки и хлопают по плечам. И real, когда держат друг друга за руки и гладят по спинам. Джастин много говорил о дружбе эти пару дней. Может быть, даже слишком. «Мой друг, мой дорогой, мой дорогой друг Эммануэль». Кому-нибудь наверняка стоило бы его остановить. Если бы кто-нибудь мог. Он резво поднялся по лестнице на сцену, где им предстояло завершить двухдневную встречу речами. Пока дошёл до трибуны успел обернуться, чтобы убедиться, что Эммануэль шёл за ним. И хотя риск быть утащенным собравшимися был очень велик, он шёл. Остановился в паре шагов от Джастина, оставив внимание камер только ему. И был готов слушать. Как всегда. Публика здесь, в Монреале, встретила их хорошо. Люди, которые желали прикоснуться к ним обоим, их одобрительные возгласы и снимающие телефоны. Джастин начал говорить раньше, чем вспомнил, что должен открыть папку с заготовленным текстом. Перевозбудился — точно из-за настроения аудитории. Или снимающих телефонов. Или французского президента рядом. Немного слов о прошлом, будущем и настоящем франко-канадских отношений, прежде, чем передать трибуну Эммануэлю. «Дорогой Джастин» И совместное обращение в минуту стало его собственным. Он говорил много и долго, успел пошутить и ещё раз обозначить свои позиции по самым серьёзным вопросам. И сказать о дружбе с Джастином, разумеется. — Мы состоим в одних альянсах, у нас есть общие обязательства, и я хочу отдельно поблагодарить вас за приверженность Сахелю вместе с нами, — Эммануэль отступил назад и коротко коснулся руки стоявшего за ним Джастина, — Вы были невероятны. Это о работе канадского правительства. Да же? Джастин кивнул и улыбнулся. Эммануэль со стоном подался назад, оперевшись спиной о стену. Разгорячённый, он зажмурился и прикусил губу, чтобы не вывалить поток бессвязных — скорее всего очень неприличных — слов. В голове не было ни одной мысли, ничего, кроме Джастина: его рук, его губ, возбуждённого бормотания и хитро сверкающих глазах. Эммануэль ещё там — в их поцелуях и касаниях, перешёптываниях и признаниях, в их нежности, страсти и любви, сумасшедшим образом охватившей обоих. Ему пришлось вернуться в реальность только потому что тело скучало по Джастину. Он позвал его и прозвучал таким нуждающимся, что в любом другом случае поругал бы себя за это. Но с Джастином быть откровенным — можно, с ним — невозможно иначе. Эммануэль открыл глаза, перед которыми ещё многое расплывалось, но самое главное было видно предельно чётко. Он взял Джастина за руку и втянул его в объятия, оставив смазанный поцелуй где-то на шее. «Ты невероятный». Зал аплодировал. Джастин не услышал, чему именно, успел уловить только слова «саммит франкофонии», но аплодировал тоже. — И говоря об этом, я хочу отметить вашу роль, господин премьер-министр, — Эммануэль повернулся к нему, — вашу бдительность в данном вопросе. На всех международных саммитах — я могу засвидетельствовать это здесь — рядом со мной всегда был человек, который никогда не забывал о французском языке. Я бесконечно благодарен вам. Ах, французский язык. Говорить на французском Джастину всегда было сложнее, чем на английском. После того, как они с Эммануэлем… стали больше общаться, его язык улучшился. Но иногда, под пристальным взглядом Эммануэля, когда он внимательно слушал Джастина и только его, знания французского предательским образом сбоили. — Извини, — он неловко поджал губы после своей оговорки. — Серьёзно? Нет ничего такого в ошибках, Chе́ri, перестань. Джастин слышал это уже не в первый раз. Не слова про нормальность ошибок — хотя и их тоже — а вот это короткое, но волнующее «Chе́ri». Брошенное в череде других слов, оно звучало так часто и так естественно, что считать его случайностью у Джастина больше не получалось. Отчего становилось непонятнее, как к этому относиться. Сколько он помнил себя и знал французский, такое говорили любимым людям. Значило ли это, что Эммануэль его любит? Или он не придаёт такого значения этому обращению? Джастин пытался понять это слишком долго. Теперь он собирался узнать точно. — А ты… Ты вкладываешь в это слово что-то, что ты на самом деле чувствуешь? Эммануэль выдержал паузу, чтобы вспомнить все произнесённые им слова и понять, о чём речь. — Ты хочешь спросить, люблю ли я тебя? И сбил его с толку. Так прямо. — Ну, не то чтобы, — Джастин запнулся, в моменте засомневавшись в том, может ли спрашивать такое. Учитывая обстоятельства. — Может быть? Эммануэль улыбнулся. — Думал, это очевидно. Да, Джастин, я люблю тебя. У Джастина перехватило дыхание. Он мог чувствовать любовь в вещах, которые они делали и словах, которые говорили друг другу раньше, но услышать о ней так откровенно — было чем-то совершенно иным. — Надеюсь, ты молчишь, потому что не можешь вспомнить слова на французском, — Эммануэль восстановил соединение Джастина с Землёй и, несмотря на образовавшуюся тишину, совсем не выглядел смущённым. — Шучу. Ты не обязан отвечать, если тебе нечего сказать. Потому что он, конечно, знал, что Джастин любит его. Хотя бы из-за взволнованного вопроса и застывших на нём голубых глаз знал. Но оставил возможность в этом не признаваться. — Мне есть, — Джастин тут же запротестовал, испугавшись, что его молчание будет неправильно интерпретировано. Будто человек перед ним недостаточно хорошо его понимал. Он выпрямился на стуле прежде, чем продолжил. — Я тоже. Люблю тебя. Честно говоря, я даже уверен, что полюбил тебя раньше. Его детское «я быстрее» позабавило Эммануэля. Пусть так. — Да? Ну, тогда иди сюда, получишь приз за первое место. Джастин наклонился над обеденным столом и Эммануэль поцеловал его. Джастин любит французский язык. И речь, произносимая на французском, не заканчивалась. — Войны, изменения климата или технологические изменения, мы проходим через это рука об руку. Как надежные партнёры, которые поддерживают друг друга. Мы движемся вперёд, даже если времена сложные и выбивают нас из колеи — мы справляемся с ними вместе. Их работа никогда не была чем-то простым, и сильнее всего они ощутили это в момент, когда мир подкосила пандемия. Каждый день начинался и заканчивался докладами о количестве заболевших и умерших, вопросами обеспечения работы больниц и медицинского персонала. Помимо этого — бесконечное число проблем социального и экономического характера. И протесты. Воодушевляющие исходные данные. — Просто ужасно! Ты можешь себе представить, какая будет ситуация с экономикой? — Кажется, могу, — Джастин, в своём возмущении позабывший про экономическое прошлое Эммануэля, вызвал у него усмешку. — Ну, дерьмовая. — Мог бы и сгладить углы, знаешь, — он выдохнул и откинулся на спинку кресла. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы слышать правду как она есть. Всё будет сложнее, чем когда-либо, но мы в силах с этим справиться. Джастин молчал, уставившись в потолок своего домашнего офиса. — Иногда я думаю, что нет, — он произнёс это тихо, как самый большой секрет, потому что никому другому признаться в подобном не мог и не должен был. Ни своей команде, ни тем более семье или друзьям. Эммануэль отвлёкся от листа перед собой, на котором уже давно ничего не писал, лишь выводил какие-то узоры. Он посмотрел в экран своего ноутбука, ожидая, что Джастин скажет что-нибудь ещё, но когда продолжения не последовало, заговорил сам. — Я знаю, что да. Джастин, — ему хотелось поймать его взгляд и сосредоточить внимание. Чтобы то, что он произнесёт дальше, было ясно и хорошо запомнилось. — У тебя всегда есть моё плечо. Я поддержу тебя. Нужно ли будет сделать это перед всем миром или наедине друг с другом — я сделаю. Что-то необъяснимым теплом прошлось откуда-то из-под самого сердца Джастина до кончиков пальцев. Может быть, не так уж и мало сил. На двоих. — Я счастлив иметь таких друзей, как вы, — президент Макрон заканчивал своё обращение к собравшимся. — Я счастлив, что ты есть в моей жизни, — Эммануэль прошептал это Джастину, когда им в очередной раз приходилось прощаться. Он выпустил его из объятий и оставил со странным ощущением, что прощание — всё ещё несправедливое, но следующая встреча стоит всего. — Vive l'amitié entre le Canada et la France.