Поцелуй ликориса

      Гарри чувствует кровь. На губах, на руках. Кровью расчерчивает узоры на белоснежной рубахе, прижимая к себе полумёртвую птицу. Его глаза — тусклый оттенок малахита — болотная вода, застоявшаяся в глазницах мертвеца. Он следит за тенями, взгляд не отводит. И дрожит. Кровь пропитывает поры дешёвым ядом, давая понять не только ему, но и всем — он грязен, страшен. Он тот, кого обычно называют убийцей.       Запах вокруг — сплошное железо и его холодный пот. — Гарри, Гарри… Опять ты пришёл сюда. Снова ничего не помнишь?       Реддл медленно ступает по каменному полу. Комната, знающая их секреты, спасающая в переломные моменты, ощущается матерью, и он надеется на её самосознание: магия должна созидать. Реддл статен, серьёзен, но взгляд — насмешлив. Оголяет глазами тело, раздевает, разрывает ткань, но даже рукой не шевелит. Палочки не видно, но таким, как он — она и не нужна. Знает, что Гарри сделает это сам и специально выжидает змеёй жертву, которую выбрал. Его кадык дёргается — голод в тёмных глазах горяч. Дыхание становится единственным звуком: прерывистое — Гарри; возбуждённое, глубокое — Реддла. Слизеринец перед ним вдыхает полные лёгкие окровавленного металла, пропитанного диким страхом умирающей души. — Пошёл к чёрту. Выручай-комната общая. Не твоя, — Гарри притягивает ноги к груди, жмётся к ледяной стене и скалится: окровавленные зубы едва ли видны из-под плотно сжатых губ, но злобную ухмылку он не прячет. — А теперь — свали по-хорошему, пока не убил тебя. Знаешь ли, Мальчик-который-выжил довольно нестабилен. «Полный псих».       Явно кого-то передразнивает. Тремор в руках, напряжённое дыхание на устах — оголяет нервозность, ведь притворяться не имеет смысла. Хрупкие косточки птицы скрипят под его злостью. Он сжимает её, ломает шею, оголяя полые кости. Хруст глухой, ржавый — такой могут издавать порванные связки. Сердце, что едва ли билось в крошечной грудине, тут же замирает. Гарри всё равно, ведь сама Смерть смотрит на него из синих глаз Реддла.       Они не двигаются, поражённые хрустом. Минута молчания затягивается до пяти. Реддл смотрит: у Гарри в волосах белоснежные перья — выглядит Ангелом Смерти, по Воле Небес упавший вниз.       Гарри убийца, да, но не в глазах Реддла. Тот ломал его все эти восемь лет — желал собственную миленькую игрушку с ангельскими чертами, с грязным словарным запасом и кровью на руках.       Гарри красивый в его глазах. Он тусклый, но его цвета раскрываются только при нужном освещении; он ненавидит громкие звуки, но позволяет себе стонать на ухо Тома слишком громко, развязно; он ненавидит насилие, но позволяет Реддлу использовать кровь вместо смазки, кровь вместо пищи, кровь вместо крови. — Убьёшь ещё и меня? Гарри, смотрю — ты втягиваешься, — Реддл тоже не притворяется перед ним. Он испускает густые феромоны, его магия ощущается бесконечным полотном — кровью входит внутрь и Гарри задыхается. Не дышит, но с жадностью впитывает внимание внутрь. — Ты весь дрожишь… От страха ли? Или, может, тебе нравится, когда тебя прижимают к стенке, видят твою любовь к крови?       Гарри обнажён перед ним, даже если огромная спальная рубаха всё ещё на нём. Птица в его ладонях свободна — вязкая, липкая кровь впитывается в кудри волос. Он лелеет её, словно ребёнка, дрожит над трупом, словно та была родной. Он не помнит, как сова оказалась в руках, не помнит, как иссушал досуха, как ломал крылья и лапы. Но Реддл прав — он убегает от себя. Не желает принимать. — Заткнись, — губы Гарри дрожат.       Реддл подходит ближе, садится на колени перед ним, пока изящные, дорогие брюки пропитываются кровью. Жадность возрастает до предела, когда Том цепляется за него, крепко сжимает кудри и запрокидывает голову, оголяя кадык. Магия, что ласково обвивала его, тут же рассеивается. Беззастенчиво оголяет глубокие укусы, кровоподтёки. Чары Гламура исчезают, словно их и не было.       Реддл жаден. Он впивается в почти зажившую метку губами, втягивает кожу глубже в рот, сжимая зубами. Помечает, дрожит над ним, едва ли сдерживая демона внутри себя.       Хогвартс для них двоих кажется домом — в их настоящих домах тоже царит насилие и запах солёного железа. — Знаешь, что меня больше всего забавляет, Гарри? — губы Реддла невесомы — отцепляются от шеи, стекают вверх нежными поцелуями, пока он слизывает кровь. Глотает холодный пот кошмара, жидкость красного цвета, что отражается в тёмных глазах. Зрачки его огромны. — Твои губы говорят одно, а твои бедра — совсем другое.       Гарри и не замечает, как дрожат его бёдра. Привычное, такое грязное и не правильное, возбуждение пронзает низ живота горечью. Кровь, но внутренняя, заставляет яйца напрягаться, а головку — позорно прижиматься к безразмерным штанам, подстраиваясь под предательский ритм пульсации. Он горит от адреналина в крови, ощущает жизнь напротив.       Гарри грязнет в грехе. Дьявол напротив имеет человеческие черты, но никогда не занимается тем, чем занимаются люди. Он убивает. Он имеет над другими власть. Его чёрная кровь заражает ядом всех, но Гарри впитывает больше — Поттер убивает ради него в моменты беспробудного сна. — Я ненавижу тебя.       Шепчет обескровленными губами. Сверкает мёртвыми глазами на откровенную ничтожность собственных мыслей. Живот сжимается, и крови лишь больше. Снаружи, внутри — она кипит, пузырится над адским пламенем. Руки скользят по мёртвому телу совы. Ему бы выбросить её, да не может — душит бездыханность волнением, орошает рубашку свернувшейся кровью. Пытается создать жизнь вне, да умеет только разрушать. — Ты не представляешь, как прекрасен сейчас, — Том весь в крови. Гарри весь в крови. Их руки переплетаются в самом грязном и интимном жесте, который только может быть здесь, среди личностей, теряющих себя во мгле.       Кровь хлюпает. Пальцы Реддла сжимают, гладят. Кости под ними скрипят протестующе, да планируют ломаться от неосторожных движений.       Том — чистая магия. В его прикосновениях — власть, в глазах — гипноз. Гарри является его палочкой — бессмысленным продолжением руки, низвергающим эту магию, которую ему дают. Гарри принимает. Том даёт.       В голосе у Тома — яд. — Мне нравится ломать тебя, медленно, осторожно. Раздвигать твои границы так мягко, что ты даже не замечаешь, когда переступаешь через грань. И всё это — только из-за моего вмешательства в твою жалкую жизнь.       В голосе у Тома — полная вера в свои слова. У Гарри же подобной веры нет. Он слушает его голос, словно богохульник, впервые встретивший священника — с затаённой верой в будущее. Том, ведь, не оставит его одного?       Гарри страшно быть одному. Поэтому он поджимает губы, отводит взгляд в сторону, выдавая собственную уязвимость. Гарри сжимает челюсть, молчит. Том продолжает шептать, жарко, прямо в кожу, насылая порчу голосом. Воздух полнится горячими порывами. — В следующий раз, когда ты полезешь в штаны, твоя голова будет забита мной, правда? Будешь вспоминать мой голос, мои руки, то, как я прикасался к тебе… Как я трахал тебя, пока ты молча плакал от боли. Будешь думать, что вера в меня — единственная правильная.       Гарри стискивает зубы, дрожит. Слушает с затаённой надеждой. Мурашки по коже несутся вниз: от спины к бёдрам.       Том прикасается губами к виску — иллюзия нежности, прежде чем грубо перехватывает подбородок. Смотрит прямо в глаза. Ледяной пол больше не ледяной — в глазах скопился ледник, заставляющий стискивать мёртвое тело в ладонях. Перья ломаются в руках, кости ломаются в руках, пока Гарри тоже ломается у Реддла в руках. — Не нужно врать, Гарри. Я чувствую твой холод, твой жар, вижу твоё желание.       Руки Реддла любят трогать. Реддл болен. Он касается. Касается. Касается. Как будто боится, что Гарри исчезнет, если отпустить. Боится, что Гарри не существует, тогда как Гарри — молится Мерлину, чтобы Реддла не стало. — Ты клянёшься, что это в последний раз. Выступаешь в роли жреца, приносящего дары. Кладёшь на алтарь мертвеца и… проваливаешься в пустоту. Это твой дар мне, Гарри. Я рад принимать его так… — Я просто…!       Гарри перебивает. Нервно дрожит, от ненависти сводит зубы. Гарри в крови, Том — не очень. Выручай-комната под их мыслями перетекает в собор. Храм боли, где каждый вздох — молитва, а каждое прикосновение — отпущение грехов. Они хоронят себя в этом месте. Раз за разом. Они, как люди, что были за дверью перестают существовать. Здесь остаются только монстры и их тени. Тень Реддла шевелится, выдавая главное зло. — Просто? Что именно просто, Гарри? — шипяще произносит Том, словно змея, скользящая в сознании. Опутывает кольцами, душит. — Скучал по моему голосу, что не можешь оставаться в тишине? Может, мой маленький Герой тянется ко мне во время сна? — Ты обещал, что вылечишь этот недуг! Ты врал!       Гарри кусает опухшие губы до крови, тяжело дышит, но возбуждаться не перестаёт. Его бёдра гостеприимно раскрыты, а жажда выпустить кровь и семя завладевает им. Гарри слегка дрожит от холода. Но это нормально. — Ты обещал, что я не буду ходить во сне и убивать…       Гарри не страшно, нет. Он привык быть перемазанным в крови, привык находить тушки животных и змей под подушкой. Колдомедики разводили руками. Гарри было плевать. Страх перед смертью у него в крови, но сама Смерть молит его убивать ради неё. Он не делает, но его тело — самостоятельный механизм — приносит ей в жертву кровь поздно ночью. — Ты даже не представляешь, насколько прекрасен в этот миг. Грязный, дрожащий, смятённый… Не знающий, чего жаждать больше — побега или моих крепких рук на тебе. Ты просил меня скрывать тебя от смерти — я скрываю. Для тебя я и есть Смерть.       Том мурлычет, принимая гостеприимство. Принимая плату за свои печати, за свою магию — его руки на бёдрах. Скользят выше. Сжимают член, трогают выпуклости шрамов возле него. Реддл дрожит и Гарри знает — почему. Красивое, грязное «Волан-де-морт», вырезанное на бёдрах, пульсирует болезненным клеймом. От воспоминаний о нём, шрамы отзываются жадной пульсацией.       Тишина повисает между ними на пару долгих, смертельно долгих секунд. Гарри не слышит, как бьётся собственное сердце. Он слышит лишь дыхание над ухом. — Я… Я не просил этого… Я хотел стать здоровым. Я хочу этого! — слова хриплые, жалкие. Надежда переплетается в них вместе с ненавистью. Гарри просто боится убить человека однажды. Не животное. — Говори понятливее, Гар-ри, — мурлычет Реддл, слегка коверкает его имя. Грубее прижимая тело к стене. Холод, жар крови, жар тела — всё переливается леденисто-алым. — Ты ведь умеешь говорить. Или, язык заплетается при виде меня?       Горячий язык не даёт Гарри ответить. Том вжимается в его рот с голодом, присущим демонам. Его язык вылизывает, скользит между зубов и Гарри под ним дрожит. Собственная фантазия дорисовывает ненормально длинный отросток вместо языка, делая Реддла настоящим родственником змей.       Гарри зажмуривается, пока Том оголяет его бёдра, стягивая вместе с пижамными штанами его нижнее бельё. Член тут же покрывается кровью, что стекает у него из рук.       Гарри дрожит от отвращения. Язык Реддла скользит внутри рта, с голодом пожирая, причмокивая. Хлюпанье их слюны, сама жидкость, что стекает по подбородкам, не даёт расслабиться. Грязно, уродливо. Рука Реддла — жадная, уверенная. Пальцы скользят по влажному члену, смешивая кровь со смазкой, похоть с болью. Оставляя следы, как свежее клеймо. Сжимает крепче, вырывая болезненный всхлип. Гарри бы хотел отпустить голову вниз, посмотреть на изящные, длинные пальцы, что сжимаются вокруг его плоти, да Реддл не позволяет — смотрит в глаза змеёй. Уродливо. Зрачки его то сужаются, то распадаются звёздами по радужкам. — Б-больно…       Гарри едва ли говорит — Реддл не позволяет. Он сжимает труп в руках, пытается почувствовать больше крови, больше жизни, но Реддл хищно скалится в поцелуй и отрывает мёртвой сове голову, откидывая в сторону. Кровавые капли стекают по их одежде, по коже, по внутренностям. — Трогай меня, Гарри.       И Гарри трогает.       Самостоятельно откидывает труп в сторону. Проходит дрожащими пальцами по его волосам, пачкает в крови, сжимает и оттягивает голову назад. Кровавые ошмётки смешиваются с перьями. Реддл теперь тоже Ангел. Только павший. — Когда ты меня спасёшь? — Ты сам не хочешь. Хотел бы — я бы имел наполовину бесплатное место жительства в Азкабане. — Тогда бы и ты сдал меня.       Их молчание похожее друг на друга, идентичное, холодное. Они знают, что никто не может жить спокойно, пока жив другой, но ни Гриффиндорец, ни Слизеринец не хотят покоя. А иначе — смерть.       Реддл нежничает. Он спускается к шее, посасывает кожу, оставляет за собой ликорисы алых засосов. Он кусает, почти ласково прослеживая движение кадыка. — Дыши.       Рука Реддла не нежная. Грубые движения вверх-вниз напоминают ему ножевые ранения. Влажная мерзость скользит по его члену, окропляет в крови, в большем количестве смазки. Гарри дышит. Он кусает губу, хватается за плечи Реддла, раз трупа больше нет. Прижимает ближе, не отталкивает. Жалеет.       Том целует ключицу, выглядывающую из-под пижамной рубахи. Пальцы трут щель уретры, растирают кровь по головке, оттягивают крайнюю плоть, чтобы сжать между пальцами головку. — Посмотри. Уже влажный… — Том мягко смеётся. Живот Гарри простреливает жаром. У Тома красивый смех.       Гарри позволяет себе стонать, пустить жар и страх себе в кровь. Он тонет в грязи чужого разума, принимая за свой. Том не любит торопиться, но в этот раз что-то меняется: то ли укусы нежнее, то ли руки у Тома оставляют меньше синяков. Гарри расслабляется. Мечется в руках, тонет в крови и пропадает.       У Тома музыкальные пальцы. Гарри давно заметил это. То, как он держит палочку; то, как он сжимает его тонкие запястья… То, как его пальцы растягивают его внутренности под себя.       И сегодня вместо смазки — кровь. Опять. Гарри это не нравится, потому что боится заразиться чем-то. Том всегда смеётся над этими мыслям — Гарри и так покрыт ядами Тома. Уже прокажённый.       Реддл медленно разводит его ягодицы, перестаёт теребить дрожащий член. Открывает его узкий анус, представляя, как привыкшие к заполненности мышцы, примут его, словно родной дом. Том любит быть внутри Гарри. И не важно в каком смысле. Гарри ненавидит это. Ему противно, но… «Я обещал тебе помочь и мне нужна достойная плата.»       Он не может отказаться. Уже привык.       Гарри не кричит, когда палец — сначала один, и сразу же второй — входят внутрь. Он помнит, с какой одержимостью Том рассказывал ему про бархатную мягкость его внутренностей. Гарри знает, что будь он девушкой или имей он влагалище, то Том бы никогда не нежничал. Всегда бы трахал, чтобы внутренности запоминали его размеры, становясь его продолжением. Том собственник, и Гарри радуется, что не девушка. Он не кричит, потому что всегда есть что-то больнее, чем секс.       Он вдыхает воздух, думает о синяках на бёдрах и спине. Здесь неудобно. Но Тому всё равно — демон-искуситель больше не думает о комфорте. Лишь о том, как долго и в каком ритме овладевать.       Том лишь смазывает его кровью, сгустившейся смазкой, вяло стекающей по члену самого Гарри. Боль внутри ануса пульсирует, разливается горячей волной. Гарри понимает, что снова кончит от насилия. К этому можно привыкнуть, с грустью замечает Гарри. Как жаль, что его приучили к этому давно. — Не сжимайся, — Том приказывает.       Мягкости в его словах больше нет, лишь голодная жажда овладевания. Реддл намеренно медлителен. Стягивает с собственных бёдер классические школьные брюки, будто бы занятия не закончились больше восьми часов назад. Оголяет эрегированный член, испещрённый вздувшимися венами. Они кажутся чёрными в этой пустоте. Гарри думает, что Том мёртв; Тома это не волнует.       Реддл притягивает Гарри ближе. С силой, но сдержанно, оставляет на бёдрах кровоподтёки, пока нежно водит головкой по входу. Помечает. Гарри грязно, мерзко. Тошнота неспешно подкатывается к горлу, стягивает внутренности узлом. Член вяло опускается, из уретры неспешно вытекает смазка. Уже не такая горячая. Остывшая, как его желание. — Хороший мой… Дорогой… Любимый…       Том шепчет, резко двигаясь вперёд. Гарри привык к этому, но шипение вырывается с губ. Грязь проникает в него вместе с членом, наполняет, ломает и рвёт. Он цепляется, молчит под лживыми словами, стекающими с клыков ядом. Прикосновения горчат. Слова тоже. Гарри выдыхает воздух через сжатые зубы и жмурится. Его переполняет, хотя весь член Реддла ещё не в нём. Он двигается медленно, кусает и царапает Гарри. Обнимает его, вжимая в своё тело. Обманчивое тепло Гарри нравится, даёт возможность солгать самому себе. Он обманывается, погружаясь глубже в эту пучину мерзости и отчаяния. Дарует Тому плату за свою спокойную жизнь, не веря, что она когда-нибудь настанет.       Они обнимаются, но не так, как любовники. Их конечности тяжелы, они оставляют синяки, насилуют себя, друг друга. Кровь на рубахе подсыхает, прилипает к поджарому животу Гарри, не даёт поддаться иллюзии его обманчивой хрупкости. Реддл видит это, жаждет разрушить его вещи, потому что обнажение нравится ему больше, пусть он и сам одет. Раздевать Гарри, будто живой подарок, ему нравится больше. — Обними крепче.       Гарри слушается. Обнимает до хруста в костях, пока Реддл делает тоже самое. Он толкается во внутренности, едва ли задевает простату, но удовольствия этим не приносит. Член Гарри остаётся таким же вялым, немного возбуждённым. Кровь и смазка хлюпают между их телами. Гарри не страшно, ему тошно. — Блять… Мерлин…       Том, словно жалкий плебей — материться, кусается, трахается не на кровати, а в каком-нибудь магловском подъезде с молоденькой девчушкой-шлюхой. Гарри не хочет быть этой шлюхой, но вцепляется в Реддла крепче. — Пожалуйста, Реддл…       Гарри не знает о чём просит. Он раскрывается, расслабляется, позволяет разглядеть собственные внутренности, душу, что он прячет за страхом перед убийствами. Том пользуется — грубо трахает, заставляя тело Гарри по инерции дрожать, выдвигаться назад под толчками. Боль есть. Отвращение тоже. Любви и привязанности нет. — Хорошенький… Люблю…       Гарри вздрагивает как от пощёчины, слыша эти слова. Ему всё равно на сперму, которой он лично испачкал свой живот и рубашку Реддла. После его слов, а не от секса. Ему всё равно на сперму Реддла, который окропляет его анус с таким отчаянием, будто надеется заставить его понести часть себя. — Ты жалкий, — Гарри улыбается, получая кулаком по лицу. Кровь стекает из сломанного носа, но он не перестаёт улыбаться. Потому что впервые говорит правду в лицо.       Гарри привязан не магией — для них это слишком просто. Верёвки врезаются в его разум сильнее, чем в плоть. Он дышит тяжело, но в глазах всё ещё искрится пламя сопротивления.       Том наклоняется ближе, его губы касаются уха. — Это говорит тот, кто готов убивать, лишь бы я не оставил его пустым.       Когда Том уходит, Гарри не сопротивляется. Весь он — одна сплошная мешанина удовольствия, крови и спермы. Он впервые нашёл в себе силы сказать что-то в лицо. И эта неправильная гордость перекрывает отчаяние собственного унижения.       Гарри чувствует кровь. На губах, на руках. Кровавые поцелуи-ликорисы на его теле расцветают болью. Кровью расчерчивает узоры на белоснежной рубахе, прижимает к себе колени. Его глаза — тусклый оттенок малахита — больше не болотная вода. Лишь грязно-зелёный омут бездонной усталости.