Тридцать второй час

Пятница, 6:57–10:57 В первом приближении страдает только гордость Лайта.          — Это что-то вроде побочного эффекта? — говорит Рюк.  — Чего? — шипит Лайт.  Десять минут назад Лайт выпалил, что в один из дней где-то месяц назад Рюдзаки забыл побриться, и иногда Лайт, теперь спящий в одиночестве, вспоминает о его щетине по ночам. Последовала звенящая тишина, и у Лайта засосало под ложечкой.  — Так бывает, когда воспоминания возвращаются, — говорит Рюк. — Это не навсегда.  — Как долго? — Не знаю.  — Почему ты не сказал, что такое может случиться? — спрашивает Лайт.  — Не знаю, — повторяет Рюк. — Забыл. Я же не все знаю.  — Это как раз понятно, — отрезает Лайт. — Иногда мне хочется выколоть тебе глаз, как рыбе на рынке.  — Эй, — обижается Рюк.  Лайт проснулся в 6:57, за три минуты до будильника. Тогда он чувствовал странное тянущее чувство в груди, но проигнорировал его. Тревога, несварение, — это могло быть все, что угодно с тех пор, как он снова взял в руки Тетрадь смерти и ощутил, как внутри пытаются состыковаться две разные стороны его мироощущения. Ничего удивительного, что он чувствует себя плохо, все еще примиряясь с реальностью последних трех месяцев.  С момента пробуждения он провел внизу три часа сорок две минуты, прежде чем сорвался. Лайт проверяет часы, задумавшись, как много времени это займет. Словно по волшебству, как только секундная стрелка доходит до двенадцати, неприятное чувство внутри пропадает. — Ясно, — говорит Лайт, мысленно объявляя время смерти в 10:57, в пятницу, 29 октября 2004 года. 

***

Воскресенье, 16:21—20:21 Пятницу 29 октября 2004 можно вычеркивать из записей. Мертвый человек не может воскреснуть. А проблемы — еще как.  Нижеследующие факты собраны Лайтом в дни агонизирующих наблюдений:       — Это не острое заболевание, это хроническое состояние.       — Один период вынужденной честности длится ровно четыре часа.       — Данный феномен происходит раз в календарный день.       — Он не происходит в одно и то же время; в один день период может начаться в 14:33, а в другой день — в 7:13.       — Период продолжается четыре часа подряд; если он начался в 14:33, то закончится в 18:33.       — Начало периода правды обозначается чувством в груди. Ощущения могут варьироваться.       — Чем дольше молчишь, тем больше риск сказать что-то против воли.       — Мелкие правды временно ослабляют боль. Только большие правды могут ее насытить. Так или иначе облегчение не продлится долго, пока не истекут четыре часа.        — Лайт чувствует начало и конец периодов, но не может их предотвратить.        — L заметил перемену.  Неизвестные данные:       — Состояние продлится […] дней… Рюк замечает взгляд Лайта, говорит: «Не знаю», — и прячет голову в потолок, чтобы Лайт не смог выколоть ему глаз.  Еще:       — Рюдзаки не брился сегодня утром.  — Ух, — верещит Рюк, все еще не показывая головы. Никогда прежде Лайту не хотелось наорать на пустоту вокруг.  Его комментарий не остается незамеченным. Даже Айзава фыркает, когда Рюдзаки чешет покрытый щетиной подбородок. Только Соитиро прячет смех, все еще упорно сохраняя достоинство сына.  — Что-то не так, Ягами-кун? — спрашивает Рюдзаки. — Ты хочешь в чем-то признаться? Нельзя ожидать, что L просто захотел развлечься. Нет, несмотря на все предосторожности и попытки тратить свое проклятье только на безобидную правду, L заметил перемены, хотя еще не понял, чем они вызваны. У Рюдзаки уже было восемь часов чистой правды, и сегодня он получит еще четыре часа. Даже просто раскрывая загадку, разум L одновременно ищет возможности обернуть ее в свою пользу.  Отрицание только навредит ему. Он будет выглядеть глупым и виноватым. Лайт натянуто улыбается. Сегодняшние часы еще не начались, так что он говорит правду не из-за сверхъестественного вмешательства, а из-за собственной жажды жить — подобно тишине во время злосчастных периодов. — Хорошо выглядишь сегодня, — говорит он.  — Если бы я знал, что у Лайт-куна такие наклонности… — Твой внешний вид меня не впечатляет, Рюдзаки. — Но мог бы, — говорит L. — Твой комплимент мне приятен, я бы хотел услышать больше.  — Давайте вернемся к делу, — говорит Соитиро.  Лайт благодарно улыбается. Его отец думает, что просто защищает уязвленную гордость сына.  L со смачным призвуком вытаскивает изо рта леденец. — Тебе холодно, Лайт? — Нет, все в порядке, — машинально отвечает Лайт.  — У тебя гусиная кожа, — замечает L. Лайт мысленно ругается. Сегодняшнее время еще не пришло. Теперь L знает, что у него еще есть шанс.  — Тебе жарко, да, малыш Лайт? Жарко из-за Рюдз… — Мне нужно в уборную, — громко говорит Лайт, словно это поможет избавиться от хохочущего хвоста, словно он сможет сбежать от честных голосов в голове. 

***

Понедельник, 12:39—16:39 Вся прелесть встретить человека, который его понимает впервые в жизни, как размышляет Лайт, сводится к очевидной проблеме. Пока L, похоже, понял следующее: существуют периоды, когда склонность Лайта к честности изменяется; эти периоды происходят ежедневно; и Лайт практически не имеет над ними контроля. Он не знает почему, хотя, честно говоря, если бы L догадался до такого, он бы признал за ним победу.  Стратегия L заключалась в том, чтобы задавать случайные, безобидные вопросы в разное время. Вопросы, которые Лайт не может просто проигнорировать, чтобы не показаться грубым или подозрительным, или вопросы, ответы на которые можно легко проверить, например: «Ты пробовал этот торт?», или «Который час?». Если Лайт очевидно лжет, L ждет, и Лайт чувствует нарастающую опасность. Если Лайт отвечает честно, L начинает задавать все более и более меткие вопросы. В результате Лайт не может позволить себе лгать без причин или уклоняться от слишком большого количества вопросов, иначе L сможет выяснить реальные часы, и это может закончиться катастрофой. В результате вместо четырех часов в день, когда Лайт не может лгать, у него их как минимум пятнадцать.  Более раздражающая тактика заключается в том, что L время от времени говорит: «О, кстати, ты Кира?», — и с каждый разом ему становится все труднее отклонять вопрос. Конечно, Лайт не обязан отвечать: смысл в том, что ответ должен быть честным. Если бы это был кто угодно другой, у Лайта бы не возникло никаких проблем, но обостренные чувства L засекут неотвеченный вопрос так же легко, как и его ложь, так что Лайт вынужден вести себя еще осторожнее, чем когда-либо. Слишком много праздной лжи и обязательных правд теряют свою маскировку. Впервые в жизни Лайт понимает, что говорит честные вещи, а не те, которые лучше подходят к ситуации, даже когда сердце спокойно, а легкие не горят. Это не легко. Ему кажется, что он пытается освободить животное, которое до сих пор знало лишь жизнь в закрытом вольере. Правда — это судилище вне тех часов, и беспомощный инстинкт, когда они наступают — Лайт не может расслабиться ни на минуту. Еще большую тревогу вызывает тот факт, что с каждым днем он все больше привыкает, а правда слетает с губ все легче. Если он не будет осторожен, он может обронить что-то фатально-честное, когда не должен. — Как бы ты описал то, что чувствуешь ко мне, Ягами-кун? — спрашивает Рюдзаки.  — Как раздражение, — машинально говорит Лайт. В груди совершенно спокойно.  Его разум бунтует: прежний Лайт попытался бы сгладить углы. Но нет — попробуй что-то исправить, и L поймет, что он может лгать.  Глаза Рюдзаки круглые от удовольствия. — Вот как, — говорит он. — Могу ли я как-то облегчить твою участь?  Ему придется подыграть. Что выбрать: правду или ложь, похожую на правду? Что из этого что?  — Нет, ты такой, какой есть, и этого не изменишь, — говорит Лайт.  Рюдзаки задумчиво кивает.  — Иногда, — говорит он, — когда ты говоришь мне что-то неприятное, ты выглядишь так, будто борешься сам с собой. А иногда ты говоришь легко. Интересно, почему так, Лайт-кун.  Черт. Черт возьми.  Лайт старается держать лицо.  — Наверное, это зависит от того, насколько сильно ты меня раздражаешь, Рюдзаки, — говорит он, отвешивая себе мысленный пинок. Усилия — и талант — приложенные к тому, чтобы звучать естественно, когда лжешь, сейчас только мешают ему, и ему следовало это учитывать. Он ехидно улыбается. — Тебе легче грубить, когда ты меня взбесишь.  — Ясно, — говорит Рюдзаки, словно все это совершенно логично. По черным глазам, как обычно, невозможно ничего понять.  Лайт задумывается, как долго бы L продержался в его положении? Детектив не очень обременяет себя правдой. Некоторое время Лайт представляет, как Рюдзаки не сможет использовать свои дешевые трюки, чтобы манипулировать людьми. Интересно, как много Рюдзаки вообще сможет сказать.   — Эй, Рюдзаки? — говорит он, снова чувствуя, как подбирается странное ощущение в груди. Словно он слишком долго находится под водой, не вдыхая, думает Лайт, собираясь с духом.  Хуже времени не придумаешь. Он только что заговорил с Рюдзаки, надеясь обмануть его и теперь — слова плывут перед глазами, норовя слететь с языка — господи, прекрати!  — Да, что такое?  — Если бы ты мог задать мне любой вопрос, не связанный с расследованием, и я должен был ответить честно, что бы ты спросил? — зачем он сказал это? Это даже не утверждение, это просто…  — Честно, значит? — говорит Рюк позади него. — Это ведь связано с мыслями, страхами и желаниями тоже. Сам понимаешь.  Желаниями? Значит ли это, что он хочет, чтобы L узнал его? Это самоубийство.  Рюдзаки с любопытством изучает его.  — Не связанный с расследованием, — медленно повторяет он. — Не думаю, что мне нужно знать о тебе что-то, Лайт-кун.  Против воли в груди что-то сжимается.  — Ой, — говорит Рюк веселее, чем когда-либо. — Ой, как больно, малыш Лайт.  — Это грубо, Рюдзаки, — говорит Лайт. — Хочешь сказать, что если бы не Кира, мы бы не стали друзьями?  — Если бы не Кира, мы бы вообще не встретились, — говорит Рюдзаки. — Мы связаны только через расследование.  — Наверное, ты прав, — что-то встает поперек горла — хватит, хватит, хватит! — Я рад, что Кира существует, чтобы мы могли встретиться.  Рюдзаки вскидывает… у него есть брови?  — У тебя есть брови? — спрашивает Лайт. Внутри как будто исчезли все органы.  — Странно об этом спрашивать, — говорит Рюдзаки.  — Нет, мне просто интересно. У тебя длинная челка.  — Хочешь сказать, что невинные жизни — справедливая цена за нашу дружбу? — говорит Рюдзаки.  — Я бы выразился иначе, — технически Лайт не лжет.  Рюдзаки смотрит на часы. Лайт до крови прикусывает губу.  Когда Рюдзаки заговаривает, его голос звучит странно:  — Я тронут, Лайт, — не глядя на него, он отпивает персикового чаю, почти полностью состоящего из сахара. — Для меня твоя дружба тоже много значит.  — Я рад, — говорит Лайт.  — Ты пробовал этот чай? — спрашивает Рюдзаки.  — Еще нет.  — Который час?  — Двенадцать сорок шесть, — и добавляет для естественности, — ты прямо на часы смотришь, Рюдзаки.  Рюдзаки наливает ему чашку чаю.  — Ты Кира?  Лайта словно прошибает током.  — Боже, Рюдзаки, — он смеется. — Почему ты спрашиваешь сейчас?  — Из интереса. Ты скажешь мне правду, да?  Лайт надеется, что его собьет поезд. Он выпадет из вертолета. Самоуничтожится. Угодит на лесопилку. Он открывает рот и прикусывает язык, чувствуя привкус железа и соли. Он осторожно размыкает губы и говорит:  — Ты знаешь, я не могу солгать тебе, Рюдзаки.  L передает ему чашку с чаем. Лайт принимает. Он не такой горячий, но все равно режет по кровоточащему языку.  — Если бы ты был Кирой, ты бы сказал мне? — спрашивает L.  — Я бы ответил, да, — говорит Лайт совершенно искренне. — Рюдзаки, ты забыл? Я уже сдавался в руки правосудия, когда думал, что могу быть Кирой. Ты оправдал меня.  — Пожалуй, так, — говорит L. — Что ж, ты прав. У меня нет причин не доверять тебе.  Он выглядит совершенно спокойно, но еще он не единственный, кто умеет узнавать ложь. Конкретно эту даже несложно угадать. Всякий раз, как Лайт отворачивается, он затылком чувствует взгляд черных глаз. Еще три часа и пятьдесят минут. Лайт выслеживает маленькие честные признания где-то у ребер, отсеивая безопасные от фатальных, пока L готовит бесконечный запас серебряной лжи. 

***

Вторник, 10:16—14:16 Правда нелегко достается Лайту. Она чужеродна, как осколок пули. Жжение у сердца, прерывистое дыхание, угроза казни — и это еще не все неприятности. Утром во вторник Лайт просыпается и видит над собой нависающего, как Бог Смерти, L. — Ты Кира? — спрашивает он.  Лайт кричит, но L даже не вздрагивает.  — Нет! — отрезает Лайт. Ему очень хочется врезать L. Позади заливается от хохота Рюк. — Что с тобой не так?  L пожимает плечами и тащится к письменному столу Лайта.  — Я надеялся, что во сне ты будешь более честен, — бормочет он. — Просто отрабатываю теорию. Лайт, который час?  Звенит будильник.  — Семь утра, — цедит Лайт сквозь зубы. — Убирайся из моей комнаты.   — Технически я владею всеми комнатами в этом здании, — подушка Лайта летит ему в лицо. — Хорошо, я уйду.  Наверное, слишком самонадеянно верить, что сегодняшнее время прошло во сне. Лайт не уверен, что это вообще возможно. В любом случае, он не может полагаться на удачу. Идет пятый день, и симптомы даже не думают исчезать. До тех пор, ему придется предполагать, что он проведет так остаток жизни. Если это так, то ему нужно убить L как можно раньше. Даже Лайт не может так жить. Он либо перегорит, либо проговорится. В течение недели L должен умереть. — Ох, парень, видел бы ты свою рожу, — говорит Рюк. Вторая подушка летит сквозь него. 

***

Должна железная воля когда-то его подвести — вот что Лайт понимает с каждой уходящей секундой. В 14:12, спустя три часа и пятьдесят шесть минут тяжелой тишины, Лайт говорит: — Мне нравилось просыпаться с тобой каждое утро, — заметив острый взгляд L и очевидный дискомфорт группы расследования, Лайт быстро добавляет. — Раньше, а не как сегодня, — с каждым мгновением тишины жжение в груди только растет, но Лайт осторожничает и не может позволить себе безобидную правду после выходки L. — Сегодня было очень стремно.  — Прости за это, — говорит L. — Ты Кира?  — И мне порядком надоело это. Ты думаешь, что можешь поймать меня на слове?  — За спрос денег не берут, — говорит L. — Если тебе не нравится этот вопрос, я могу задать другой.  — Не утруждайся, — говорит Лайт.  — Рюдзаки, — начинает Соитиро. Остается три минуты. L спрашивает: — Что может заставить тебя стать Кирой?  Лайт умоляюще глядит на Соитиро, но его отец вдруг замолкает. — В этот раз тебя никто не спасет, парень, — бормочет Рюк.  Он чувствует ответ у самых легких. В панике он проверяет его, пытаясь избавиться от любых подозрений, но он уже стоит в горле и угрожает лишить его кислорода.  — Скука, — задушенно говорит он.   — Скука? Лайт… — Соитиро бледнеет.  — Объясни, — L подается вперед.  Нет. Не нужно.  — Брось, Рюдзаки, разве ты не знаешь? Ты детектив. Ничего никогда не меняется. День за днем плохое только становится хуже, и никто… — прекрати говорить! — Никто не делает ничего, чтобы это остановить. Не пойми неверно, я знаю, что убийство это плохо, — вот здесь и остановись. — Но раньше я мечтал, чтобы кто-то начал действовать. Я мечтал, что я могу действовать.  — До того, как стал Кирой? — спрашивает L. Его глаза смотрят еще внимательнее, чем прежде, светятся и блестят чем-то живым, хотя только и делают, что высасывают свет из окружающего мира.  — Это ведь гипотетически, — неловко говорит Соитиро, — верно, Лайт?  — Безусловно, — говорит L. — Лайт-кун. Так ты чувствовал себя до того, как стал Кирой?  Десять секунд.  — Честно, Рюдзаки, ты еще не устал спрашивать? — говорит Лайт.  — А ты еще не устал лгать? — говорит L.  — Нет, — говорит Лайт, чувствуя, как наконец истек четвертый час. — Иногда я лгу, но это не причиняет никому вреда, а тебе   я не лгал никогда. И я не Кира. Это была гипотетическая ситуация.  L выглядит разочарованно. Он откидывается назад, и черный огонь потухает.  — Да, — говорит он. — Благодарю. Это был интересный мысленный эксперимент. Лайт-кун, который час?  — Шестнадцать минут третьего, — говорит Лайт. 

***

Среда, 11:01–15:01 Умереть и уберечь свою гордость или уязвить ее и проявить настойчивость? Группа расследования еще не прибыла. Лайт говорит: — Я скучаю по твоему запаху на простынях, — грудь вздымается и опадает, ему легко дышать.  Рюдзаки бросает на него оценивающий взгляд. Он уже перестал удивляться подобным фразам Лайта, потому что между ними все быстро устаревает. Они уже привыкли к неловким романтическим полутонам, Лайту приходится перестраиваться, так что L больше не может расценивать это как знак. Лайт мягко и искренне улыбается Рюдзаки.  — У тебя шампунь со вкусом персика, да?  — Я могу одолжить, если хочешь, — говорит Рюдзаки.  — Не то, когда он не на тебе, — Лайт прикасается к волосам Рюдзаки. Почти незаметно, но Рюдзаки вздрагивает. — Прости. Тебе неприятно?  — Который час, Лайт-кун? — спрашивает Рюдзаки.  — Семь ноль шесть.  Рюдзаки поворачивается к компьютеру.  — Я слишком старый для тебя.  — Я так не думаю, — говорит Лайт. — Я гораздо лучше схожусь со старшими. — Лайт-кун говорит, что он зрел для своих лет?  — Не говори так.  Что-то неизвестное внутри тянет Лайта к пропасти. Идет шестой день, и сегодня отсчитываются часы с двадцать первого по двадцать четвертый, хотя он не представляет, когда они начнутся. Он слышит тихое дыхание L. Ему, конечно, придется прекратиться. — Ты странно ведешь себя в последнее время, — небрежно замечает Лайт.  — Могу сказать то же самое, — говорит L.  — В последнее время ты задаешь странные вопросы. Прости, но они… довольно глупые.  L поворачивается на кресле лицом к Лайту.  — Это потому, что ты даешь интересные ответы, — говорит он. — Лайт-кун, с тех пор, как мы поймали Хигути, твоя манера речи изменилась. Нет, вернее сказать, она непостоянна изо дня в день. Из часа в час.  — Как же?  — Иногда ты говоришь, как обычно, — говорит L задумчиво. — Обычно для тебя, что довольно странно для постороннего, потому что ты говоришь слишком обычно.  — Может, тебе это кажется странным, потому что ты сам странный. L не впечатлен и совсем не реагирует на укол. — Конечно, — говорит он, словно и не собираясь спорить на этот счет. Лайту не нравится этот тон, потому что обычно его слышит только Мацуда. — Но иногда ты говоришь так, словно борешься сам с собой. Как будто внутри тебя есть еще один человек, и он стремится вырваться наружу. То, что говорит тот, второй, совершенно на тебя не похоже.  — Дай угадаю, — Лайт морщится. — Тот человек — Кира? — Я думаю, что тот человек — Лайт Ягами, — говорит L. — Безусловно, первый тоже Лайт Ягами. Разве это не странно?  — Странно, что ты не пытаешься меня обвинить. Я был уверен, что ты ведешь именно к этому. Может быть, ты не такой уж предсказуемый. — Мне не нужно, — говорит L ровным голосом. — Лайт Ягами — это Кира. Нет нужды в уточнениях. — А вот и обвинение, — нарочито устало говорит Лайт.  L вновь оборачивается к экрану.  — Что ты чувствуешь ко мне, Лайт?  Лайт смеется. Где-то на полдороги он вспоминает о положенном дискомфорте.  — Ты заигрываешь со мной, Рюдзаки? Я думал, ты не заинтересован.  — Я этого не говорил. Твои притязания были неожиданны, только и всего. Я бы даже не назвал их притязаниями. Скорее… спотыкания? Не в твоем характере такие оговорки, Лайт-кун, что вызывает вопросы.  Рюк хихикает уже десять минут. Лайт чувствует наступающую мигрень.  — Какие, например?  — Например, — L не смотрит на него, — что ты чувствуешь ко мне?  Ловушка. В груди Лайта спокойно. Никакой правды не предвидится, так что он не может рассчитывать на нее. L знает, как обычно разговаривает Лайт. Слишком идеально, слишком невинно. Выберешь нейтральный ответ, и L узнает, что Лайт может лгать. Выберешь невероятный — и L узнает, что Лайт может лгать. Его воспоминания вернулись неделю назад — и отравили Лайта честностью. Что будет звучать правдиво? Что есть правда? — Не стоит стесняться, — тихо говорит L.  Грудь Лайта сжимается. Ничего не жужжит, не колеблется, не бьется из стороны в сторону. Его сердце мирно отбивает ритм, хотя и быстрее, чем обычно. Ничего не подбирается к горлу, кроме желчи. Ничего не щекочет легкие, пока не приступит кашель, и он не исторгнет какую-нибудь чудовищную вещь, которую никто не должен слышать. Лайт щелкает челюстью, но это не помогает, и ему хочется проглотить собственный язык. Он закашливается и выплевывает:  — До тебя я никогда не чувствовал себя живым.  Между ними отзывается тишина. Лайт думает, что никогда не видел, как L моргает.  Раздается сигнал. Группа расследования прибыла в здание. Откуда-то снизу доносятся голоса и шаги. L оборачивается к двери. Лайт думает, что момент прошел, но L шепчет:  — Я тоже, — проходит еще мгновение. — Какая ирония. 

***

Четверг, 19:52–23:52 С того момента, как Рюк самоустраняется из-за скуки несколько часов назад, Лайт наслаждается тишиной, какой не помнит с тех пор, как к нему вернулись воспоминания. Рюк не канарейка, но и штаб-квартиру не назовешь угольной шахтой.  — Кстати, Лайт-кун, ты Кира?  — Ага, — говорит Лайт.  Сердце замирает. L! Лайт следовал за ним по коридору в течение пяти минут, прежде чем он сказал это. Лайт расслабился, слишком привыкнув к жжению под ложечкой, как к чересчур затянувшейся простуде.  Не торопись. Говори нормально. Лайт саркастически продолжает:  — Тебе бы это понравилось, да, Рюдзаки?  L, обернувшийся, заинтересовавшись, вздыхает.   — Не принимай на свой счет, — бормочет он. — Ты и сам весьма неплох.  Он купится. Просто молчи.  Но это тоже будет подозрительно. Лайт Ягами бы продолжил. Лайт говорит:  — Если я Кира, я нравлюсь тебе больше или меньше?  Рюдзаки скучающе хмыкает.  — Если я скажу, что женился бы на тебе, если бы ты был Кирой, ты признаешься?  — Нет, — говорит Лайт. Продолжай! — Я ни за что не признаюсь в том, чем не являюсь.  — Умно, — говорит Рюдзаки. — Если бы ты был Кирой, ты бы признался? — Нет, — снова говорит Лайт. — Мне не кажется, что это любовь.  Рюдзаки снова скучает, но поворачивает голову еще на миллиметр.  — Ты хочешь, чтобы я любил тебя, Лайт-кун?  — Если я женюсь на ком-то, я хочу знать, что меня любят. Насильственный брак не по мне.  — Допустим, я люблю тебя, — говорит Рюдзаки. — Но мы можем быть вместе только, если ты признаешься. Ты это сделаешь?  — Нет, — говорит Лайт. — Я буду знать, что ты лжешь.  L замирает.  — Допустим, я не могу солгать, — говорит он.  Лайт тоже останавливается.  — Знаешь, — говорит, — не представляю, каким бы ты был, если бы не мог лгать.  — Представь, — говорит L. — Подыграй мне, Лайт-кун? Еще один мысленный эксперимент.  — Говори.  Глаза L не выражают ничего.  — Представим, что со мной что-то не так. В ограниченный промежуток времени каждый день я не могу солгать. Я не могу объяснить. Но любой мой ответ будет правдив.  Лайт опасается вздохнуть.  — Допустим, я скажу, что люблю тебя, — тихо говорит L. — Скажу, что хочу быть с тобой. Но ты должен сказать мне правду в ответ. Ты Кира. Ты подыгрываешь, Ягами-кун. Ты Кира, и я люблю тебя. Что ты скажешь?  — Рюдзаки, — говорит Лайт. — Почему ты уверен, что настолько нравишься мне?  Рюдзаки кривит губы.  — Ты прав. Может, я не лучшая награда. Скажем, это Миса, — губы снова дергаются, когда Лайт противится. — Давай. Ответь на мой вопрос. Ты Кира?  — Это все еще гипотетическая ситуация, где ты влюблен в меня?  — Да.  Лайт готовится анализировать реакции, но их не следует. Значит ли это, что он не знает? Он шевелит языком и говорит:  — Прости, я пытаюсь. Но мне сложно представить, что ты чувствуешь ко мне что-то подобное.  — Вот как? — спрашивает L. Этими большими глазами и поджатыми губами он вполне мог бы изобразить смущение, но Лайт слишком хорошо его знает. — Как мне убедить тебя?  Лайт отступает назад.  — Я не стану соблазнять тебя ради дела, Ягами-кун, — с улыбкой говорит L. — Мне это не нужно. Кроме того, у меня плохо получается. Мне просто интересно. Ты не ответишь? Какая жалость.  — Не думаю, что хочу жениться на тебе, — говорит Лайт.  — Правда? Ты сможешь каждый день видеть мое небритое лицо.  — Ты перестанешь? — Лайт скрипит зубами. — Из нас не получится пара, Рюдзаки. Не имеет значения, что я чувствую к тебе… — он может это умолчать или станет только хуже? — то есть…  — Все в порядке, Ягами-кун, — снисходительно говорит L. — Ты выражался весьма ясно. Не нужно брать свои слова назад.  Лицо Лайта естественным образом краснеет, и он позволяет. Сыграй стыдливого, влюбленного парня. Говорит:  — Не имеет значения, что я чувствую к тебе, у нас ничего не получится, я это знаю. Так что обещание быть со мной не изменит моего ответа. Если бы ты предложил, я бы отказался. Кроме того, я не позволю тебе так манипулировать моими чувствами или шантажировать. Не важно, что ты пообещаешь, но я откажу, если я не Кира, и соглашусь, если я — это он.  L выглядит почти довольным.  — Скажи мне, — просит он.  — Ты так и не ответил на мой вопрос, Рюдзаки. Если я не Кира, я бы нравился тебе больше или меньше?  — Ты бы нравился мне ровно столько, сколько и всегда.  — И сколько?  — Ты Кира?  — Ответ за ответ, Рюдзаки, — Лайт пожимает плечами. — Мы оба знаем, чего ждем друг от друга.  — Да, — говорит L спустя мгновение. — Пожалуй. Ты уходишь от разговора, Ягами-кун. Обычно ты очень открыто заявляешь о том, что ты не Кира.  — Может, я устал повторять одно и то же.  — Не знал, что ты можешь устать от собственного голоса, — L снова начинает идти, и Лайт следует за ним. — Который час, Ягами-кун?  Лайт смотрит на часы.  — Одиннадцать сорок два.  — Что мы ели на ужин?  — Пасту. Ватари заказал доставку.  — Ты Кира?  — Ты этого хочешь?  — Хм. И что ты чувствуешь ко мне?  — Не хочу говорить об этом, — говорит Лайт. — Как и ты.  Рюдзаки слегка улыбается. Он останавливается у комнаты, которую они раньше делили.  — Если бы я говорил только правду, Лайт-кун, о чем бы ты спросил в первую очередь?  Лайт говорит, не думая, слушаясь шевеления в груди: — Как тебя зовут?  L медленно улыбается.  — А потом?  Лайт не может остановиться.  — Что ты чувствуешь ко мне?  — Лицемер, — бормочет L. — А потом?  — Если бы ты не думал, что я Кира, отличался ли бы твой ответ?  — Как эгоистично, — тянет L. — Меня зовут Рюдзаки. Ты мой друг, и нет, ты бы нравился мне больше.  — Ты не обязан говорить правду.  — Нет. Но это мой выбор. Увидимся завтра, Лайт. Отдохни. Сложная была неделя.  Лайт доходит до конца коридора. Зайдя в комнату, он чувствует на себе взгляд L, пока кислота в груди не рассасывается. Остается только ровное сердцебиение, устраивающее гонки со временем, хотя беспокойство отступает.  — Нервные клетки не восстанавливаются, Лайт, — хрюкает Рюк.  Лайт кладет голову на сложенные в замок руки. Завтра снова пятница.

***

Пятница, 12:00—14:00 L глядит на него влажными глазами, слишком уставший, чтобы осуждать. Слова Лайта, кажется, он вовсе не воспринимает. — Мои слова совсем не имеют смысла, — говорит L. — Будь я на твоем месте, я бы не поверил… Дождь попадает в нос и стекает ручьями. Кофта Рюдзаки настолько промокла, что Лайт видит его ребра.  У самого Лайта ребра зудят, отвращенные апатичными нотками Рюдзаки.  — Скажи мне, Лайт, — просит L, и Лайт не может сказать, что слышит лишь статику. Она внутри него, она ширится, рычит в ушах и заполоняет горло, вытекая через нос. Кончики пальцев онемели. L продолжает говорить о колоколах, но Лайт не слышит ни слова.  Чудовище в груди сжалось до мольбы. Оно истребляет все остальное. Лайт находит идеальные слова, и чудище воет в отчаянии, и они возвращаются в помещение, когда среди туч проступает солнце.  — Ты весь вымок, — говорит Лайт, и это правда, но ей невозможно удовлетворить ничего.  L едва ли замечает, что Лайт прикасается к нему, и говорит горько и тихо: — Прости.  Скажи мне, Лайт.  В груди стынут угли, когда звонит телефон. Рем исчезает за стеной. Лайт видит, как она уходит, но не произносит ни слова. У него болят пазухи, словно от сухости и запаха дыма. Лайт падает вместе с L — только так можно это описать, потому что его мозг не управляет телом. Лайт оказывается на полу, сжимая в руках Рюдзаки, и им правят острые лозы, обвившие его артерии. Он стискивает пальцы на плечах L. Скажи мне, Лайт. С самого рождения.  Лайт думает, прекратится ли когда-нибудь жжение. Он думает, смешается ли кашель с пеплом. Он думает, является ли бурлящая кислота восторгом или паникой. Ногти скребут по горлу, и он думает, что заставило его двигаться.  Рюдзаки смотрит на него снизу вверх. Лайт видит себя в глазах L впервые, пока его покидает жизнь. Он разжимает руки. 

***

Суббота