Shame.

Холод плавно покрывает оголенные бледные ключицы. Естественно. Воздух в комнате высасывает маленькая форточка в дряхлом окне. Это место - огромная ледяная глыба. Мороз всегда съедал однотонные улицы блекрока. Ветер бешено метается, раздраженно гудя через сквозняки. Холод медленно окутывает стены комнаты. Он окутывает спину и плечи, меняя температуру тела на всё более невыносимую. Пуговицы белой поглаженной рубашки медленно растегиваются. Он всегда ходит в чистой одежде. На его брюках или пиджаке нет ни единой затяжки или пятна. Врачи всегда гребаные перфекционисты во всем. Учёный ненавидит врачей. Рубашка аккуратно вешается на спинку стула. Ему хочется встать с кровати и смять чертовое тканевое изделие. Изрезать, изорвать и превратить это в безформленую тряпку, которая сгодится разве что для мытья полов в его лаборатории. Не нужно. Врач нависает над учёным, рассматривая черты лица. Вернее, то, что когда то было "лицом". Сейчас же, большая его часть представляет собой отвратительную гнилую вымесь блевотно-розового оттенка. Лишь длинный лицемерный взгляд был весьма узнаваем на этом когда то знакомом лице. Мазохизм и устои консервативного региона превратили надоедливый, но живой стан в вот это. Большие розовые зрачки проходят по лицу, что висело над ними. За десять лет он почти не изменился. Разве что, черты стали выглядеть немного грубее. Следы прошлых разногласий остались клеймом на лице врача. На месте левого глаза нацеплена чёрная выглаженная повязка. Рука блекроковского учёного тяжело поднимается, словно огромный стальной груз давит на неё сверху. Он пустым движением дотягивается до повязки с лица напротив. Шрам оголяется. На месте левого глаза стоит уродливый шов, покрытый большими рубцами. Выглядит очень неправильно, учитывая, что это дело рук самого Сабспейса. Повязка сминается в бледной костлявой руке и летит на пол. Лицо Медкита остаётся непринужденным. Взгляд был мыльным и расфокусированным. Было сложно понять, что он переживает или испытывает сейчас. Издаётся громкий, пронзающий тишину хлопок. Доктор ударяет Сабспейса по лицу. По щеке проходится резкая жгучая, зудящая боль, что переходит в сладкое щекочащее наслаждение. Сердце спускается куда-то ниже живота, а красный след на коже немеет. Учёный вопросительно смотрит на лицо напротив, ожидая чего-то большего, чем просто пощечина. Медкит одаряет его взглядом, полным отвращения. Насколько же жалко выглядит этот чертов мазохист, что буквально умоляет о повторном ударе. Боль. Крики. Удары. Знакомая до слез троица, что преследовала доктора все время, прожитое на его проклятой родине. Особенно сотрудничество с тварью, чьё лицо напротив пьяно втягивает в ужасную ностальгию. Заставляет кричать и драть волосы. Вынуждает ненавидеть и страдать. Каких-то дешёвых десять лет тому назад, Сабспейс был настоящей язвой на языке доктора. Ученый был не просто странным, он был невыносим, как головная мигрень. Конфликт или драка, разоженные на ровном месте, приносили ему лишь забаву. Молодого учёного заводила боль. Неважно, принесённая им или ему. Неважно, просто пощечина или избиение до потери сознания. Им владела лишь жажда получения странного удовольствия. Интересно, что же Сабспейс испытал, когда лишил молодого врача глаза? Вырывалось ли его сердце из груди? Участился ли его пульс? Насколько ему было хорошо? Или же он чувствовал сожаление? Эти вопросы часто мучают Медкита и по сей день. Бывший напарник всегда был рядом с ним в каждом кошмаре или панической атаке. Всё его существование было насквозь пропитано Сабспейсом. Как бы это ни было мерзко, и сколько бы доктор не отрицал, лицо напротив всегда занимало значимое место в его жизни. Значимое во всех планах. Всё же, может, доктор не был бы доктором, если бы не он? Хорошо ли это или наоборот. Неважно. Важно то, что учёный чувствует сейчас. Кто бы думал, что это так хорошо. Находиться в чужих руках. Чувствовать чужое тело. Сознание сужается, до тех пор, пока не забываешь своё же имя. Телом владеет лишь желание получить большего. Мысли мешаются в этом странном блаженстве, вылепливая что то новое и неизвестное. Хочется раствориться в этой неожиданной каше из всех эмоций, тепла и рук доктора. Тело и сознание сливаются в единую пластичную массу. Нечто большее чем восторг и эйфория. Внешние ощущения перестают существовать. Боль, вкус, запахи, картинка перед глазами – всё смешалось воедино. Хочется чтобы это продолжалось вечно. Это нечто большее, чем просто «хорошо». Этим словом просто невозможно описать весь, кажется безграничный спектр чувств. Учёный большее не ненавидит врачей, точнее, он уже не знает что ненавидит их. Он ощущает себя пластичной массой в руках Медкита, что послушно гнется и извивается. Это опьяняет сильнее любого алкоголя. Эйфории гораздо больше чем от самых тяжёлых наркотиков. Блаженство. Настолько сильное блаженство, что хочется кричать и плакать. Самое приятное и желанное чувство в его жизни. Чувствовать чужие губы на своих. Ощущать тепло его тела. Видеть его следы на своих руках и чувствовать на шее. Он не знает был ли хоть малейший опыт у доктора в такой любви. Можно ли это назвать любовью вообще? Может быть. Правда, скорее всего он в последний раз видит доктора. Именно поэтому хочется взять и выжить все соки из этого чертового момента. Настолько, чтобы окончательно задохнуться от любви. А после ученый будет искать способ получить это. Конечно, вряд ли получится. Что же чувствует Медкит? Сейчас, когда учёный настолько уязвим, самый лучший момент, чтобы вынуть стальной револьвер из кармана пиджака и запустить пулю прямо в голову Сабспейса. Или стоило схватить эту суку за шею и скрутить еë со всей силы, пока учёный не совершит свою последнюю попытку набрать воздух? Правда, доктор поймет это уже позже. Сейчас же его голова тоже ужасно одурманена. Жар в теле мешается с полным безрассудством и вкусом гнили на языке. Им владеет что угодно, только не мозг. Если бы он сохранял строгую рациональность его бы не было здесь. Медкит не знает чем движет его тело. Он просто течёт по инерции своих эмоций и шестого чувства. Зная его, дико даже думать о том, что он мог получать удовольствие от человека, что причинил ему так много боли. Врач до конца будет обещать себе, что если это повториться то он засунет пистолет прямо в рот учёному и выстрелит в его гниющую глотку. На данный момент ему просто приятно смотреть на извивающиеся под ним тело. Как он жмуриться и прикусывает губу от переизбытка эмоций и удовольствия. Всё таки наказанием хуже смерти будет тот факт, что этого больше не повториться. Вряд ли ему захочется делать это в трезвом уме с кем то ещё. Лишняя трата времени. Их тела, мысли, чувства. Всë смешивается между собой. Процесс, не имеющий в себе никакой цели, кроме получения удовольствия от друг друга. Даже в настолько продутой холодным ветром комнате, им невыносимо жарко. Довольно забавно, что единственный момент когда они нуждаются друг в друге проходит именно таким способом. Очень странный, но запоминающийся момент физической любви. Всё рано или поздно заканчивается. Они дошли до конца этого позорного дела. Тепло проливается по телам, выжимая из них последние силы. Медкит закрывает хлипкую форточку, что продолжала впускать воздух и после. Он падает на кровать подальше от учёного. Сабспейс отворачивается в другую сторону и хрипло произносит: – Я плохой человек? – Отвратительный. Самый краткий, но до тонкостей точный ответ.