Omega in his arms

Заднее сиденье такси ощущалось неприятно холодно под тонкой тканью брюк. Чонин прижался щекой к стеклу, наблюдая, как по нему расползаются капли дождя, оставляя за собой мокрые, дрожащие следы. Сезон дождей в этом году, словно сговорившись, начался раньше, окутывая Сеул влажной, серой пеленой, под стать его настроению. Каждая капля, казалось, отражала смятение в его душе, вызванное рассказом Сынмина. После того, как врач буквально выпнул Яна с Баном из палаты Минхо, аргументируя это тем, что альфе нужен отдых и покой. Поэтому они с тяжелым грузом в душе поехали в компанию прямо в той одежде, в которой они вчера ночью приехали к Минхо. Как только омега оказался в стенах компании, он сразу же помчался к Киму, чтобы разузнать что случилось с Хенджином. Он нашел его в переговорной в крайне взвинчинном состоянии. Голос Сынмина звучал взволнованно, почти истерично. Чонин, привыкший к спокойному и рассудительному тону беты, сразу почувствовал неладное. Сынмин выпалил историю сумбурно, прерываясь и запинаясь, словно боялся проговорить вслух случившееся. Он поведал Яну о том, как его друг, омега Юджин, попросил посидеть с сыном, и о том, что Сынмин, как всегда безотказный, согласился. Но когда бета приехал, он увидел Хенджина — бледного, словно полотно, лежащего на носилках, и кровавую метку, алеющую на его шее. Эта картина, нарисованная словами Сынмина, никак не хотела укладываться в голове Чонина. Это казалось нереальным, абсурдным. Хенджин, альфа, помеченный? Как это возможно? Чонин помнил Хенджина другим — сильным, уверенным, человеком, чья воля была крепка, как сталь. Он всегда яростно отстаивал свои границы и границы тех, кто ему дорог. Неужели за эти два года, что они не виделись, Хенджин так сильно изменился? Превратился в тень прежнего себя? Эта мысль обжигала хуже кислоты. Омега тяжело выдохнул, чувствуя, как в груди сжимается тугой комок вины. Он машинально перебирал кольца на своих пальцах, нервно крутя их то в одну, то в другую сторону. Водитель в очередной раз остановился на светофоре, отурывая окно и в салон ворвался запах выхлопных газов, смешанный с влажным запахом дождя. Чонина снова накрыла волна сожаления. Он жалел о тех словах, которые вчера выплеснул в лицо Хенджину. Ему было стыдно за свою импульсивность, за то, что вместо того, чтобы спокойно выслушать и попытаться понять его, он поддался эмоциям, гневу и обвинил Хвана во всех смертных грехах. Он понимал, что его слова были несправедливы, ранящие, и теперь его мучило раскаяние. Поэтому, недолго думая, он попросил у Сынмина номер Юджина. Звонок дался ему нелегко, каждый гудок отдавался тревогой в сердце. Когда на том конце ответили, Чонин, с трудом подавив дрожь в голосе, попросил о встрече с Хенджином. Трубку передали Сынхуну, старшему брату Хенджина, который, к счастью, помнил его. - Конечно, Чонин-щи, приезжай. Я скину тебе адрес больницы на этот номер. Голос Сынхуна звучал устало, но в нем не было враждебности. Эта маленькая надежда зацепилась в сердце Чонина, словно росток, пробивающийся сквозь асфальт. Теперь, сидя в такси, глядя на серый, дождливый город, он ехал навстречу неизвестности, навстречу Хенджину, которого, возможно, уже не знал. И он искренне надеялся, что его запоздалое раскаяние не окажется слишком поздним.

***

Пятый этаж больницы царил в атмосфере сдержанного беспокойства. Здесь не было суеты, как в приемном покое, но и тишины, как в моргах, тоже не было. Преимущественно по длинному, стерильно-белому коридору сновали медсестры в отглаженных халатах, их шаги отдавались приглушенным эхом, подчеркивая напряженную тишину. Реже, словно тени, проскальзывали пациенты в больничных пижамах, с блуждающими, отрешенными взглядами. Чонин, стараясь не привлекать лишнего внимания, робко вошел на этаж и почти тут же чуть не врезался в спину медсестры, несущей поднос с лекарствами. Инстинктивно отшатнувшись, он неловко замер, переминаясь с ноги на ногу, и начал озираться по сторонам, пытаясь сориентироваться. И тут его осенило. За все четыре года дружбы с Хваном он ни разу не видел Сынхуна, старшего брата Хенджина. Омега только сейчас осознал это упущение. Хенджин часто рассказывал о нем, взахлеб описывая его крутость, надежность и какой он хороший человек и альфа. Сынхун был для Хенджина и примером для подражания, и лучшим другом, и стеной, за которой можно было укрыться от всех невзгод. Но как теперь, по этим расплывчатым характеристикам, узнать его в толпе? Чонин начал судорожно всматриваться в лица проходящих мимо людей, пытаясь уловить хоть какую-то знакомую черту, хоть намек на родство с Хенджином. Но все было тщетно. Сынхун был лишь смутным образом в его памяти, основанным на чужих словах.Когда он уже полез в карман пальто за телефоном, чтобы написать Сынхуну, что он на месте, его окликнули. — Чонин-щи! Он резко обернулся и замер, пораженный. Напротив него. Чуть дальше стоял мужчина, словно точная копия Хенджина, только старше и более мужественнее. У него было такое же безупречное лицо с точеными скулами и волевым подбородком, тот же пронзительный взгляд, но в глазах читалась усталость, глубокая и изматывающая. Альфа лениво помахал ему рукой, призывая подойти. Не успел Чонин и шагу сделать, как рядом раздался недовольный голос: — Ишь разорались, больница все-таки! — пожилая женщина в цветастом халате неодобрительно покачала головой, сверля их взглядом. Омега почувствовал, как краска заливает его щеки. Ему стало неловко за привлеченное внимание и за собственную растерянность. Все-таки больница — место, где нужна тишина и покой, а он тут стоит как на вокзале, привлекая ненужное внимание. — Извините, — пробормотал Чонин, слегка поклонившись перед недовольной женщиной. Он почувствовал, как щеки пылают от стыда, и поспешил отойти в сторону, направляясь к Сынхуну. Подойдя ближе, он снова поклонился, на этот раз ниже и почтительно. — Здравствуйте, хен, — произнес он тихо, стараясь не привлекать лишнего внимания. — Я очень рад, что вы разрешили мне увидеться с Хенджином. — Я и не знал, что вы с Хени снова общаетесь. — Сынхун слегка улыбнулся, но усталость, отражавшаяся в его глазах, делала эту улыбку какой-то болезненной, натянутой. — Не совсем так, хен, — Чонин поспешил объяснить. — Я совсем недавно узнал, что мы с Джинни работаем в одной компании. А когда я узнал, что он в больнице, я постарался как можно быстрее найти способ приехать. — Думаю, он будет рад тебя видеть, Чонин, — альфа положил большую, теплую ладонь на плечо омеги, словно подбадривая его, вселяя надежду. — Пойдем, я провожу до палаты. Они двинулись по коридору, и вскоре оказались у двери, расположенной почти в самом его конце. У входа на кожаном диване сидел молодой омега с ребенком на руках. Мальчик, разглядев силуэт альфы, спрыгнул с коленей и, не раздумывая, подбежал к Сынхуну. — Отец! Я тебя потерял! — радостно воскликнул ребенок, обнимая Сынхуна за ноги и с любопытством уставился на Чонина своими большими, карими глазами. Омега, до этого сидящий на диване, тут же встал и, подойдя, протянул руку Чонину. — Юджин, муж Сынхуна. — представился он, одаривая омегу нежной, располагающей улыбкой. Чонин не смог сдержать ответной улыбки, демонстрируя ямочки на щеках и превращая глаза в узкие щелочки. — И вправду, совсем как лисенок, — проговорил Юджин, внимательно рассматривая Чонина. — Хенджин часто мне о тебе рассказывал и о том, как скучает по вашей дружбе. Ян покраснел от слов старшего омеги, чувствуя, как тепло разливается по его щекам. Он смущенно ответил на рукопожатие Юджина, стараясь скрыть волнение, которое охватило его при упоминании Хенджина. Ему было приятно узнать, что он помнит о нем, что их дружба все еще что-то значит для него. Но в то же время, ему было больно от осознания того, что их разлука затянулась на долгие два года. — Можно спросить, что с Хенджином? — робко поинтересовался Чонин, не решаясь поднять глаза на Сынхуна. Ему не хотелось лезть не в свое дело, но молчание становилось невыносимым, а любопытство разъедало изнутри. — Ой! — неожиданно воскликнул Чонин, почувствовав, как маленькие ручки обхватили его ноги. Он удивленно посмотрел вниз. — От вас вкусно пахнет мандаринами. — пролепетал мальчишка, широко улыбаясь и заглядывая омеге в глаза. — Хуан, так невежливо делать, извинись перед дядей. — Юджин поспешил отлепить сына от раскрасневшегося омеги. Он выглядел смущенным и виноватым. — Извините, дядя. — Хуан виновато опустил голову вниз и крепче сжал руку папы. — Ничего страшного. — Ян ласково улыбнулся племяннику Хенджина, замечая небольшое сходство между ними — тот же ровный нос, тот же озорной блеск в глазах. Он снова перевел взгляд на Сынхуна, ожидая ответа на свой вопрос. — Хенджин сам расскажет, если посчитает нужным, Чонин, — ответил альфа, его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась непреклонность. Он не хотел вдаваться в подробности, предпочитая оставить право рассказывать правду самому Хенджину. — Можешь заходить, — старший Хван мотнул головой в сторону палаты, давая понять, что разговор окончен. Чонин, собравшись с духом, глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он положил ладонь на холодную ручку двери и, немного помедлив, повернул ее, открывая вход в палату. Внутри было прохладно и сумрачно. Жалюзи на окне были плотно закрыты, отрезая комнату от дневного света и создавая ощущение уединенности. Возле окна стояла больничная койка, на которой лежал Хенджин, завернувшись в одеяло с головой. Казалось, он хотел спрятаться от всего мира, укрыться от боли и страха. В воздухе витал странный, тревожный запах. Чувствовался легкий аромат горелой древесины, перебивающийся остатками запахов Сынхуна и Юджина — крепкой гвоздикой и нежной лавандой. Но именно горелый сандал неприятно оседал на рецепторах Чонина, сообщая омеге о том, что его обладатель находится в ужасном состоянии. Этот запах говорил о душевной боли, о пережитом стрессе и о глубокой внутренней ране. Хенджин, свернувшись калачиком под одеялом, лежал лицом к стене, стараясь не двигаться. Он уже был готов сказать Сынхуну, чтобы тот оставил его на время одного, но внезапно в нос ударил знакомый, до боли родной запах — яркий, свежий аромат мандаринов с горьковатыми нотками грейпфрута. Этот запах он не мог спутать ни с чем на свете. Это был Чонин. Боясь поверить в реальность происходящего, опасаясь, что это всего лишь игра воображения, гамма замер, боясь пошевелиться и спугнуть это мимолетное видение. Он так и лежал, завернутый в одеяло, лицом к стене, надеясь, что запах не исчезнет, что Чонин действительно здесь. — Джинни, — голос Чонина, тихий и робкий, казалось, эхом разлетелся по палате, нарушая гнетущую тишину. Не получив ответа, Ян неуверенными шагами двинулся к койке, с каждым шагом приближаясь к разгадке тайны, окутавшей его друга. — Джинни. Омега снова позвал Хенджина любимым прозвищем и навис над его телом, словно пытаясь защитить его от всего мира. В ответ послышалась неразборчивая возня. Хван, запутавшись в одеяле, с трудом перевернулся лицом к Чонину. То, что предстало перед Чонином, потрясло его до глубины души. Опухшее лицо, полопавшиеся капилляры в глазах, мокрые от слез щеки — Хенджин выглядел измученным и сломленным. Он мог поклясться, что никогда, за все годы их дружбы, не видел Хвана в таком состоянии. Обычно уверенный и невозмутимый, сейчас он выглядел уязвимым и беспомощным, как раненый зверь, нуждающийся в защите. Сердце Чонина сжалось от боли и сочувствия. Ему захотелось обнять Хенджина, прижать к себе и защитить от всех невзгод, но он понимал, что сейчас ему нужно что-то большее, чем просто утешение. Ему нужно было понять, что произошло, и помочь Хвану справиться с тем, что его сломило. В этот момент все их прошлые недомолвки, обиды, сотни проигнорированных сообщений и звонков — все это моментально потеряло смысл, обратилось в пыль. Перед ним был не гордый «альфа», с которым он когда-то поссорился, а сломленный друг, нуждающийся в поддержке. Все, что раньше казалось важным, сейчас казалось мелочным и незначительным. Чонин готов был простить Хенджина за все — за молчание, за игнор, за все то, что причинило ему боль. Сейчас единственным его желанием было вернуть другу прежнюю силу и уверенность, стереть с его лица следы печали и отчаяния. Ему было наплевать на все остальное. В этот момент омега понял, что их дружба гораздо важнее любой обиды. — Йени, — дрожащим голосом, словно спрашивая самого себя, произнес Хенджин. — Что ты здесь делаешь? Уходи, пожалуйста, уйди. — гамма снова попытался натянуть одеяло на голову. — Джинни, прости меня. — омега медленно опустился на колени перед койкой, чувствуя, как ком в горле мешает говорить. В тишине палаты раздался громкий всхлип. Тело «альфы» содрогнулось, выдавая бурю эмоций, бушевавших внутри. — Скажи, Йени, — очередной всхлип. — Ты… Ты дурак, да? Какого черта ты извиняешься передо мной? Это я чертов мудак, который ужасно с тобой поступил. Это я должен извиняться перед тобой. Чонин молчал, внимательно слушая каждое слово, каждый всхлип, разрывающий сердце Хенджина. Он понимал, что сейчас не время для споров и объяснений. Хван нуждался в том, чтобы выговориться, выплеснуть всю боль и горечь, накопившиеся внутри. Ян был готов стать его опорой, его жилеткой, в которую можно было выплакаться. — Джинни, — тихо позвал Чонин, протягивая руку и осторожно касаясь края одеяла. — Посмотри на меня, пожалуйста. Хенджин не двигался, лишь сильнее сжался под одеялом, словно боялся разрушить хрупкий момент признания. — Йени, уходи, — повторил он, его голос звучал приглушенно, словно из-под земли. — Ты не должен видеть меня таким. Я… Я не хочу, чтобы ты меня жалел. — Я не жалею тебя, Джинни, — возразил омега, его голос звучал твердо и уверенно. — Я просто хочу быть рядом. Я твой друг, помнишь? Медленно, словно преодолевая невидимую стену, Хенджин опустил одеяло, обнажая заплаканное лицо. Он смотрел на Чонина с такой болью и отчаянием, что сердце омеги сжалось от жалости. — Я… Я сломался, Йени, — прошептал Хенджин, его голос дрожал. — Я больше не знаю, кто я такой. — Ты Хенджин, — ответил Чонин, нежно касаясь его щеки. — Мой Джинни. И ты не сломался. Просто сейчас тебе нужна помощь. И я здесь, чтобы помочь тебе. Слезы снова потекли по лицу Хенджина, но на этот раз в его глазах появился проблеск надежды. Он медленно протянул руку и ухватился за ладонь Чонина. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи. — Я не уйду, — пообещал омега, сжимая его руку в своей. — Я буду здесь, столько, сколько потребуется. Он знал, что впереди их ждет долгий и трудный путь. Но он был готов пройти его вместе с Хенджином, рука об руку, поддерживая его на каждом шагу. Потому что настоящая дружба — это не только радость и веселье, но и готовность быть рядом в самые трудные моменты жизни. И Чонин был готов снова стать этим другом для Хенджина, несмотря ни на что. Ян, стараясь не потревожить Хвана, аккуратно забрался на койку, снимая кеды, оставляя их на полу. Хенджин, задыхаясь в слезах, потянулся к омеге, словно тонущий к спасательному кругу, и уткнулся носом в его запаховую железу. Чонин слегка вздрогнул от влаги слез на своей шее, но не отстранился, а наоборот, крепче обнял «альфу», удерживая его тяжелое, дрожащее тело в своих руках. Как же он соскучился по этим объятиям. В них было столько тепла, уюта и безопасности. Он помнил, как часто они обнимались раньше, делясь друг с другом радостью и печалью. И сейчас, когда Хенджин нуждался в нем больше всего, он не мог отказать ему в этом утешении. — Я так заврался, Йени, — прошептал Хван сквозь слезы, его голос был полон отчаяния и раскаяния. — Я наговорил тебе ужасных вещей, я предал тебя. Я не заслуживаю твоего прощения… Чонин не ответил. Он понимал, что сейчас не время для слов. Хвану нужно было просто почувствовать, что он не один, что рядом есть человек, который его любит и поддерживает. — Я такой жалкий, бракованный, никчемный, — Хенджин продолжал покрывать себя грязными словами, словно стремясь уничтожить остатки самоуважения. А у омеги сердце кровью обливалось, не понимая, за что друг так жесток с собой. Он никогда не слышал от Джинни ничего подобного. Раньше он всегда был уверен в себе, даже немного самоуверен, но сейчас… Сейчас он слышал лишь отчаяние и ненависть к самому себе.Что могло случиться, чтобы настолько сломать Хенджина? Что заставило его так низко себя оценивать? Чонин не знал, но твердо решил, что узнает и поможет ему выбраться из этой бездны самобичевания. Ему нужно было вернуть прежнего Хенджина, сильного и уверенного в себе «альфу», которого он знал и любил. — Йени, — выдохнул он, словно имя друга было заклинанием, способным исцелить рану, — Прости, что я тогда так с тобой поступил… — каждое слово давалось ему с трудом, словно вырванное из самой глубины души. Он не пытался смягчить удар, не искал легких путей оправдания. Он просто признавал свою вину, смущенно опуская взгляд и сжимая пальцы в кулаки. В его движениях читалась внутренняя борьба, отчаянная попытка объяснить необъяснимое. — У меня правда не было иного выбора, меня заставили. — слова эти прозвучали как жалобный крик затравленного зверя, как мольба о понимании. Чонин ощутил этот груз и, словно чувствуя состояние друга, мягко перебил его. — Все хорошо, Джинни, можешь ничего не говорить, если не хочешь, я пойму. — голос омеги был ровным и спокойным, как тихая гавань после шторма. В этих словах крылась глубокая эмпатия, готовность принять друга любым, с любыми тайнами и ошибками. И, чтобы подкрепить свои слова действием, он нежно погладил «альфу» по спине, стараясь этим простым жестом передать свою поддержку и безусловную любовь. Движения его были осторожными, почти невесомыми, словно он боялся спугнуть хрупкий момент откровения. Это было не просто утешение, это было обещание быть рядом, независимо от того, что произошло. Этот жест был красноречивее любых слов, он говорил о том, что Чонин готов нести бремя боли вместе с Хенджином, деля его на двоих. — Нет, — всхлипнул он, и этот всхлип прозвучал как предсмертный стон. — Я расскажу, ты заслуживаешь объяснений, Йени.- в его голосе звучала решимость, но она была пропитана болью и страхом. — Я не альфа, Йени, я родился гаммой, — признание прозвучало хрипло, как сломанный голос. Хенджин на мгновение замолчал, собираясь с духом, а затем, глубоко вдохнув, продолжил, не поднимая взгляда на Чонина. Он не мог видеть его реакцию, боялся увидеть в его глазах отвращение, страх, жалость — что угодно, только не понимание. Он чувствовал, как напряглось тело омеги, как замерло его дыхание, и это только усиливало его страх. — Я с детства был предрасположен к альфе, мой организм развивался и работал как у альфы. Пока Минсу не появился в моей жизни. — Я до знакомства с тобой, когда был на первом курсе, познакомился с одним альфой, влюбился по уши, наивный был, верил в любовь, думая, что в сказку попал. — повторилось это горькое воспоминание, и Хван снова шмыгнул носом. Чонин ощутил на своем плече знакомую влагу слез, но на этот раз они казались особенно жгучими. Пауза растянулась, словно время замерло, пока Хенджин собирался с силами для продолжения. — Мой организм долго и мучительно перестраивался под него, превращаясь в омегу. И изначально всё было хорошо. Но сказка быстро закончилась, Йени. Оказалось, что мой принц — чудовище в красивой обертке. — гамма задрожал всем телом, словно ледяной ветер пронзил его до костей. Ян, не раздумывая, крепче обнял его, стремясь своим теплом защитить от холода прошлого. Он чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части от боли друга. Теперь пазл начал складываться воедино. Хенджин, его Хенджин, был гаммой, а не альфой. Все его странности, его порой противоречивое поведение — все обрело смысл в свете этой правды. Ведь Ян никогда не понимал, почему Хенджин, будучи альфой, не проявлял тех качеств, которые обычно приписывают этому вторичному полу. Почему он был таким мягким, заботливым и чутким, почему ему нравились вещи, которые считались «омежьими». Теперь все стало ясно. Джинни не притворялся, он просто был верен себе, своей гамма-сущности, которую так долго скрывал от окружающих. Чонин не испытал ни отвращения, ни осуждения, ни разочарования. Наоборот, он почувствовал еще большее уважение и восхищение Хенджином, за его смелость и откровенность. Он понимал, как тяжело ему было решиться на этот шаг, как много страха и сомнений он преодолел, чтобы рассказать ему правду. — Я всегда… всегда чувствовал себя не таким, как все. — сбивчиво бормотал Хван, захлебываясь в рыданиях. Слова едва вырывались из его горла, словно застревали в комке боли. Гамма снова замолчал, пытаясь восстановить дыхание. — Он… он сначала восхищался моей особенностью, говорил, что я не такой, как все остальные. Но потом… он показал свое истинное лицо. Он говорил, что я бракованный, что гаммы — это ошибка природы. — голос Хенджина сорвался на шепот, словно он боялся, что эти слова услышит кто-то еще, кроме Чонина. — Он издевался надо мной, Йени. Унижал, оскорблял, заставлял делать вещи, которые мне противны. Он говорил, что если я расскажу кому-нибудь о том, что происходит между нами, он уничтожит меня и всех, кто мне дорог. Он контролировал каждый мой шаг, каждую мою мысль. Я жил в постоянном страхе. — слезы Хенджина лились ручьем, затопляя плечо Чонина, и тот чувствовал, как его собственное тело содрогается от сочувствия. — Он… он бил меня, — прошептал гамма, и в груди Яна поднялась волна ярости, обжигающая и неконтролируемая. — Оставлял синяки, чтобы я не мог выйти из дома. Он насиловал меня. Заставлял чувствовать себя грязным и никчемным. — Он… он знал, что я очень близок с Сынхуном и Юджином. Он угрожал мне, говорил, что подкараулит Юджина, когда тот был беременным, и причинит ему вред. Я был в отчаянии, Йени. Я не знал, что делать. Я боялся за свою жизнь, за жизнь своих близких. И с тобой он тоже запретил общаться из-за ревности. Ян продолжал молча гладить его по спине, кусая свои губы, мысленно обвиняя себя, что не заметил, что с его Джинни что-то не так. Хван всегда скрывал свою личную жизнь, а Чонин его не донимал. — Он не разрешал мне говорить, что мой вторичный пол — гамма. Боялся, что другие альфы и омеги на меня не смотрели, — прошептал Хенджин после долгой паузы. — А когда этот ад закончился, я боялся, что если кто-то узнает, что я гамма, он снова попытается причинить мне боль. Я боялся, что больше не смогу доверять людям. Поэтому я сам стал притворяться альфой по своей воле. Да и мое тело от сильного стресса снова перестроилось в альфье. — Прости меня, Йени, — прошептал Хенджин. — Прости за все. Я знаю, что я причинил тебе много боли. Но я надеюсь, что ты сможешь меня понять.Чонин медленно отстранился от гаммы и посмотрел ему в глаза. Он искал в них искренность, надежду, раскаяние. И он увидел все это — боль, страх, но и надежду на прощение. Теперь пришла его очередь говорить. — Я понимаю тебя, Джинни, — прошептал Чонин, и в его голосе звучала кристальная ясность понимания, будто он прошел вместе с Хенджином через все испытания. Он поднял руку и бережно коснулся щеки друга, словно стирая с нее остатки горечи. — И я прощаю тебя.- эти слова, произнесенные с искренней теплотой, прозвучали как освобождение, как долгожданный глоток свежего воздуха. В них не было ни тени упрека, лишь бесконечная доброта и принятие. Затем, мягко улыбаясь, омега одарил Джинни взглядом, полным нежности и веры. Эта улыбка, словно лучик солнца, пробилась сквозь туман скорби, окутавший их обоих. В ней читалось обещание, что все будет хорошо, что они справятся со всем вместе. Теперь Чонин понимал. Он понимал, почему Хенджин так долго молчал, почему так мучительно скрывал свою боль. Он понимал, почему так резко оборвал их общение. Он боялся, что Чонин узнает его секрет и отвернется от него. Но Ян никогда не смог бы предать Хенджина. Он любил его, неважно кем он был — альфой, гаммой или кем-то еще. Он любил его за его душу, за его доброту, за его талант, за все то, что делало Джинни таким особенным. Омега выпустил свои успокаивающие феромоны, окутывая Хенджина мягким облаком сладковатого мандаринового аромата. В этом запахе было тепло, как от лучей летнего солнца, и умиротворение, как от шелеста листвыХенджин, словно измученный путник, наконец-то нашедший оазис в пустыне, благодарно уткнулся носом в запаховую железу Чонина. Он жадно вдыхал родной цитрусовый аромат, чувствуя, как с каждым вдохом напряжение медленно покидает его тело. Запах мандарина был для него якорем, связывающим с прошлым, с тем временем, когда он был счастлив и беззаботен. Это был запах дружбы, запах любви, запах жизни. В этом запахе не было лжи, не было обмана, не было насилия. Только тепло, забота и искренняя привязанность. И сейчас, как никогда раньше, он нуждался в этом. Чонин, ласково поглаживая Хенджина по голове, скользнул взглядом к его шее. Там, под воротником больничной пижамы, виднелись края пластырей. Ян сторожно провел пальцами по краю пластыря, стараясь не причинить Джинни боль. — Это метка Сынхуна, — прохрипел Хенджин, словно оправдываясь за наличие пластырей на шее. — После кошмара с Минсу я просил его ставить мне метки. Метка давала мне ощущение защищённости до недавнего времени. Чонин внимательно слушал гамму, теперь прекрасно понимая, что метка значила для него гораздо больше, чем просто символ принадлежности. Она была для него щитом, оберегающим от призраков прошлого, напоминанием о том, что он не один, что есть люди, которые его любят и защищают. Хотя тот факт, что метку поставил не партнер, а брат, все равно казался ему слегка странным, но он понимал, что в их ситуации это было необходимо. — Я встретил свою истинную пару, и мой организм стал отторгать метку Сынхуна, вот мне и стало плохо. И тут Чонин замер от шока во второй раз. Судьба решила гадко над ним посмеяться или как по-другому объяснить, что с утра он узнал точно такую же новость о Минхо? Эта мысль пронзила его, словно ледяная игла. Что происходит? Почему сегодня на него обрушиваются такие откровения? Сначала Хенджин, признавшийся в том, что он гамма и пережил насилие, а теперь еще и эта новость об истинной паре, да еще и после того, как он узнал о ситуации с Минхо… Это было слишком много для одного дня. Мир словно сошел с ума. — И что ты будешь делать, Джинни? — аккуратно спросил он, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри у него все кипело от переизбытка информации и эмоций. — Ничего, — прошептал Хенджин, его голос был полон горечи и смирения. — Буду жить как раньше, свыкаясь с мыслью, что Сынхун мне больше не сможет поставить метку. Врачи сказали, это будет чревато и для меня… и для моей истинной пары. — закончил гамма, глядя в сторону. Омега молчал, пытаясь понять, что он чувствует. С одной стороны, ему хотелось кричать от несправедливости. Почему Хенджин, переживший столько страданий, не может быть счастлив? Почему судьба так жестока к нему? С другой стороны, в нем росла надежда. Если Хван встретил свою истинную пару, значит, у него есть шанс на новую жизнь, на настоящую любовь, на исцеление. И если Чонин может хоть как-то помочь ему в этом, он сделает все возможное. Тихий стук прервал друзей. В палату вошёл Сынхун. — Часы посещения закончились, — альфа замер на пороге, наблюдая за происходящим. Его брат сидел в обнимку с Чонином, заплаканный и опухший, но с усталой полуулыбкой на лице. Это был проблеск надежды, которого Сынхун так ждал. — Хени, мы завтра с Юджином приедем, тебе что-нибудь привезти из дома? — Скетчбук с пеналом, пожалуйста, — попросил гамма, чувствуя, как Чонин встаёт с насиженного места и одевает кеды. — Чонин, мы можем тебя подвезти, не отказывайся. — предложил альфа, обнимая Хенджина на прощанье. В его голосе звучала благодарность и облегчение. Он видел, как Чонин повлиял на Хенджина, и был благодарен ему за это. — Хорошо, — ответил Ян, кивнув Сынхуну. — Спасибо. Он подошел к Хенджину и нежно обнял его на прощание. — Я позвоню тебе завтра, возьму твой номер у хена, — прошептал Чонин на ухо Джинни. — Держись. Хенджин лишь слегка кивнул в ответ, прижимаясь к другу. Чонин вышел из палаты вместе со Сынхуном. В коридоре их ждал Юджин с Хуаном, крепко держащим его за руку. Мальчишка, увидев Чонина, тут же побежал к нему, обнимая его за ноги. — Дядя, вы еще придете? — спросил Хуан, заглядывая Чонину в глаза. — Обязательно приду, — ответил он, улыбаясь мальчику. — Я буду навещать твоего дядю. Сынхун и Юджин обменялись понимающими взглядами. Они видели, что Чонин искренне переживает за Хенджина, и были рады, что у него есть такой друг.

***

После выписки из больницы Минхо словно заперли в лабиринте собственных мыслей. Двое суток пролетели, как в тумане. Время потеряло смысл, превратившись в бесконечную вереницу сменяющих друг друга моментов тревоги, смятения и бессильной ярости на самого себя. Идеальный порядок, всегда царивший в его квартире, рухнул, став отражением хаоса, бушующего внутри. Гора грязной посуды угрожающе возвышалась в раковине, кружки с застывшим кофе плотным кольцом обступили рабочий стол, а сам Ли, забыв о дисциплине, валялся на смятых простынях, словно выброшенный на берег после кораблекрушения. Каждое слово врача, каждое предположение, как заноза, врезалось в память, не давая покоя ни днем, ни ночью. Истинная пара. Его истинная пара Хван Хенджин. Имя эхом отдавалось в голове, вызывая смесь недоверия и необъяснимого притяжения. Альфа из маркетингового отдела, который оказался не совсем альфой. Это было абсурдно, нелепо, невозможно. Но в то же время… объясняло многое. Как Хван мог оказаться омегой? Этот вопрос терзал его, не давая уснуть. Он, конечно, слышал о случаях, когда омеги обладали природными запахами, нехарактерными для их пола, но от Хенджина действительно пахло как от альфы. Терпкий, древесный аромат сандала, переплетающийся с легкой горчинкой кожи — запах уверенности, силы, власти. Он даже пару раз видел и чувствовал, как Хенджин выпускал успокаивающие альфьи феромоны, чтобы утихомирить разнервничавшихся коллег-омег на совещаниях. Этот факт, казалось, окончательно развеивал все сомнения. Его телосложение… Оно тоже не соответствовало образу хрупкого, беззащитного омеги. Мускулистое, подтянутое тело, очерченное дорогим костюмом. И рост. Хенджин был выше самого Минхо, что само по себе являлось довольно редким явлением. Да, его лицо… признавал Минхо, прокручивая в голове образ Хенджина. Его лицо было действительно слишком красивым, почти нереальным. Идеальные черты, точеные скулы, чувственные губы, глаза, в которых можно было утонуть. Но ведь и Минхо был не уродом. Он тоже привлекал внимание, он тоже получал комплименты. Красота не обязательно означала принадлежность к определенному полу. Он перевернулся на другой бок, зарываясь лицом в подушку. Голова раскалывалась. Ему нужно было проанализировать все факты, отбросить эмоции, сосредоточиться на логике. Но как это сделать, когда его мозг был переполнен образами Хенджина, его запахом, голосом. Он снова сел в кровати, скидывая ноги на пол. Нужно было что-то делать. Нужно было найти хоть какую-то информацию, которая помогла бы ему разобраться в этой чертовой головоломке. Нужно было доказать — самому себе, врачу, всему миру — что он не сошел с ума. Телефонный звонок, ворвавшийся в тишину квартиры, был подобен выстрелу, вернувшему Минхо из плена мрачных размышлений в реальность. В панике, словно от взрыва, он скинул на пол подушки и одеяло, наступая на мятые простыни, пока не обнаружил вибрирующее устройство, затерявшееся в смятой ткани. На экране высветилось имя: «Чан». Точно. Чан. За эти долгие, мучительные двое суток он настолько поглотился своими мыслями, переваривая ошеломляющую новость и строя безумные теории, что совершенно забыл о внешнем мире. Забыл ответить на сообщения друга, а их, судя по всему, накопилось немало. Он же пообещал Чану и Чонину, что будет поддерживать связь, сообщать о своем состоянии, делиться своими переживаниями. Он обещал, что не останется один на один со своими демонами. Но что-то, как это часто бывает, пошло не так. Ли сглотнул, чувствуя вину за свою невнимательность. Бан, как настоящий друг, наверняка волновался. Возможно, даже решил, что с ним что-то случилось. Что он снова сорвался, поддался своим деструктивным наклонностям. Минхо провел рукой по взъерошенным волосам, пытаясь хоть немного привести себя в порядок. Он понимал, что не сможет скрыть от Чана свое состояние. Тот слишком хорошо его знал. Альфа принял вызов, поднося телефон к уху. — Чан? Прости, что не отвечал. У меня… были тяжелые дни. — Минхо, твою мать, раз на звонки наши не хочешь отвечать, хотя бы сообщения читай! Ты даже не представляешь, как меня Сынмин в край задолбал, из него начальник, как из тебя англичанин, — прозвучал в трубке взволнованный, но облегченный голос Чана. На фоне послышался приглушенный смех Чонина, добавляя общей картине домашнего уюта и беспокойства. — Ты там как? Минхо выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отступает. Он знал, что Чан волнуется, но в его голосе не было ни упрека, ни раздражения, только искренняя забота. Однако рассказывать о том, кто, по его мнению, является его истинной парой, он не хотел. Ни Чану, ни Чонину, ни кому бы то ни было. Это было слишком личное, слишком хрупкое, слишком нереальное. К тому же, он сам еще ничего не понимал. Он даже не разобрался в своих чувствах, не говоря уже о том, чтобы делиться ими с другими.- Нормально. — коротко ответил Минхо, стараясь придать своему голосу уверенность. Он знал, что друг ему не поверит. Но сейчас это было все, что он мог сказать. Ему нужно было время, чтобы все обдумать, чтобы решить, как поступить дальше. И только потом, возможно, он сможет поделиться своими переживаниями с друзьями. — Ага, так и поверил, — прозвучал в ответ голос Бана, наполненный добродушным сарказмом. — Минхо, знаю, что ты нам ничего не расскажешь, но если вдруг ты надумаешь… Если вдруг тебе понадобится выговориться, поделиться своими мыслями, выплеснуть свои эмоции… то мы всегда готовы тебя выслушать, слышишь? Без осуждения, без советов, просто выслушать. Мы всегда рядом. Эти слова, простые и искренние, тронули Ли до глубины души. Он почувствовал, как в груди разливается тепло, смягчая лед, скопившийся там за последние дни. Он знал, что может положиться на Чана и Чонина. Минхо улыбнулся уголками губ, чувствуя благодарность, переполняющую его. Он плюхнулся обратно на кровать, чувствуя себя немного легче. — Да, — тихо ответил Минхо, стараясь скрыть дрожь в голосе. И, чтобы отвлечься от нахлынувших чувств, он решил аккуратно перевести тему разговора на более безопасную территорию. — Так что ты там говорил про Сынмина? Плохо без меня, да, Чан? Признаешь, что без меня вы ничего не можете? — начал поддразнивать Ли друга, стараясь вернуть в разговор непринужденную атмосферу. Чан залился громким смехом в трубку, вспоминая эти два дня, проведенные в компании под строгим, но по-своему нелепом руководством Сынмина. Бета, будучи заместителем Минхо, исполнял обязанности босса в его отсутствие, и, судя по всему, его стиль управления значительно отличался от методов Ли. Прежде чем Бан успел что-либо ответить, в трубке раздался громкий, перекрывающий его голос Чонина: — Да, Минхо, он без тебя и дня не может! — его тон был полон веселья и явного поддразнивания, адресованного уже самому Чану. Последующие тридцать минут пролетели незаметно, словно глоток свежего воздуха после долгой духоты. Минхо внимательно слушал забавные истории и пикантные сплетни, что произошли в компании за три дня его вынужденного отсутствия. Чан красочно описывал курьезные ситуации, а Чонин, не давая мужу приукрасить действительность, то и дело вмешивался в рассказ, недовольно поправляя его: «Эй, не так было! Ты все перепутал!» Эти короткие перепалки вызывали у альфы улыбку, прогоняя остатки мрачных мыслей. Он чувствовал себя частью чего-то большего, частью дружной команды, которая ждет его возвращения. Этот разговор, как ничто другое, напоминал ему о том, что у него есть люди, которые его ценят и любят, что он не одинок в этом мире. И на эти драгоценные тридцать минут он действительно смог забыть о голосе в своей голове, о безумных теориях про Хенджина. Он просто наслаждался компанией друзей, их поддержкой и заботой. Он позволил себе расслабиться и почувствовать себя нормальным человеком, без груза таинственных связей и неразрешимых вопросов. Это была короткая передышка перед новой бурей, но она была необходима, чтобы набраться сил и продолжить борьбу.

***

Поднимаясь на лифте на свой этаж, Минхо почувствовал, как в замкнутом пространстве становится невыносимо душно. Он нервно расстегнул верхние пуговицы рубашки, пытаясь вдохнуть полной грудью, но спертый воздух лишь усиливал чувство дискомфорта. Как только двери лифта бесшумно раздвинулись, сотрудники, словно по команде, неловко расступились, пропуская своего начальника вперед. И Минхо с облегчением шагнул в просторный коридор, вдыхая полной грудью свежий, прохладный воздух. С привычной уверенностью он направился прямо к своему кабинету, сдержанным кивком отвечая на почтительные поклоны подчиненных, стараясь не выдавать ни своего внутреннего смятения, ни бессонных ночей. Профессионализм, отточенный годами, позволял ему сохранять непроницаемое выражение лица, скрывая бурю эмоций, бушующих внутри. У дверей своего кабинета Ли кивком поздоровался с секретаршей, одарив ее едва заметной улыбкой, и вошел внутрь. Картина, представшая его взору, нисколько не порадовала, скорее, вызвала смесь раздражения и сочувствия. Ким Сынмин уютно расположился в кожаном кресле, навалившись на стол и крепко спал. Его размеренное дыхание свидетельствовало о глубоком сне, в котором он явно искал спасение от рабочей суеты. Вся поверхность стола представляла собой поле битвы с признаками поражения: разбросанные бумаги, папки, полупустые стаканчики из-под кофе, смятые упаковки от лапши быстрого приготовления и даже стационарный телефон, небрежно брошенный где-то между всем этим хаосом. Картина красноречиво говорила о напряженных днях, проведенных Сынмином в его отсутствие. Минхо, с легкой улыбкой тронувшей его губы, бесшумно достал из кармана брюк свой телефон и, наведя камеру на спящего Сынмина, сделал снимок. Не теряя ни секунды, он тут же отправил фотографию в их групповой чат с Чаном и Чонином, сопроводив ее короткой, но выразительной подписью: «Бедолага». Телефон в руках альфы тут же завибрировал, оповещая о входящем сообщении. Чат разрывался от смеющихся смайликов и коротких комментариев от Чана и Чонина, которые явно оценили юмор ситуации. Минхо усмехнулся, наблюдая за этой перепиской. Он аккуратно положил телефон на стол, стараясь не разбудить спящего друга, и направился к кофемашине, чтобы приготовить себе чашку крепкого кофе. Ему предстоял долгий день.

***

Ближе к вечеру Минхо принял решение, которое зрело в его голове весь день. Он набрал номер внутреннего телефона и попросил секретаря пригласить к нему в кабинет Ян Чонина. В течение дня Чан в разговоре обмолвился, что Чонин и Хенджин в студенческие годы были очень близкими друзьями, практически не разлей вода. Однако, как это часто бывает, между ними произошла какая-то ссора, оставившая горький осадок обиды и непонимания. Но, словно по иронии судьбы, несколько дней назад, когда Хенджин, как и Минхо, оказался в больнице, Чонин решил отбросить все разногласия и помириться с бывшим другом, уладив все их давние недоразумения. Эта информация была для Минхо словно луч света в темном царстве. Чонин — единственный, кто мог рассказать ему о Хване то, что не знал никто другой. Кто мог пролить свет на его характер, его привычки, его тайны. И, что самое главное, кто мог подтвердить или опровергнуть безумную теорию о том, что Хенджин — омега, скрывающий свой истинный пол. — Минхо хен, привет, — прозвучал в кабинете звонкий голос Чонина, вырывая Ли из задумчивости. Омега зашел в кабинет, держа в одной руке стаканчик с горячим чаем, от которого поднимался легкий парок, а в другой — внушительную стопку бумаг. Поймав на себе недоумевающий взгляд альфы, Ян поспешил объяснить. — Я решил воспользоваться случаем и заодно взял документы под твою подпись. Давно пора разобраться с этим завалом. — он продемонстрировал стопку бумаг. Минхо замолчал, не зная, с чего начать этот непростой разговор. Слова словно застряли в горле, не желая вырываться наружу. Он нервно забарабанил пальцами по столешнице, пытаясь собраться с мыслями.Чонин, почувствовав напряжение в воздухе, сделал глоток чая, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и бесшумно опустился на стул, стоящий перед столом. — Я слышал от Чана, что ты ездил к Хван Хенджину в больницу? Как он? — наконец спросил Минхо, стараясь придать своему голосу как можно больше нейтральности. Омега подозрительно прищурился, внимательно изучая выражение лица альфы. Что-то было не так. Обычно Минхо не интересовался подобными вещами. Насколько Чонину было известно, Хенджин работал в компании всего третью неделю. За столь короткий срок Минхо и Хенджин вряд ли могли сблизиться настолько, чтобы альфу вдруг заинтересовало состояние здоровья коллеги. Да и в принципе для Минхо это было нехарактерно. Из всех сотрудников компании он по-настоящему близко общался только с Чаном и Сынмином, поскольку они начали строить этот бизнес вместе, прошли через огонь и воду. Полтора года назад Чан познакомил Минхо и с Чонином, своим женихом, и поначалу Ли относился к омеге довольно холодно и отстраненно, но со временем им удалось наладить хорошие дружеские отношения, основанные на взаимном уважении и доверии. Именно поэтому Яна и смутил столь внезапный интерес альфы к Джинни. Чонин внимательно изучал лицо Минхо, пытаясь понять, что у того на уме. В его глазах читалось настороженность и скрытое беспокойство. Он не собирался выдавать секрет Хенджина, даже если это стоило ему дружбы с Минхо. — С ним все в порядке, хен, — ответил омега, стараясь говорить как можно более спокойно и уверенно. — Он идет на поправку. Врачи говорят, что скоро его выпишут. — он сделал глоток чая, глядя на Минхо поверх края чашки. — А что тебя так заинтересовало его здоровье, хен? Вы вроде бы особо не общались. — его голосе прозвучали нотки подозрения, которое он уже не мог скрыть. Минхо отвел взгляд, чувствуя себя пойманным с поличным. Он не ожидал, что Чонин так быстро распознает его интерес к Хенджину. Нужно было что-то придумать, чтобы объяснить свое любопытство, не раскрывая правды об истинной паре. — Ну… просто, — пробормотал Ли, — Он же новенький в компании. Решил просто поинтересоваться, все ли у него в порядке.Он оказался очень способным сотрудником, таких сейчас трудно найти. В голове Чонина, словно шестеренки огромного механизма, стремительно закрутились мысли, связывая воедино недавние события. Внезапно, словно его пронзила искра озарения, омега поперхнулся горячим чаем и, закашлявшись, начал судорожно бить себя по груди, отчаянно пытаясь откашляться. Минхо, застыв в оцепенении, лишь ошарашенно наблюдал за происходящим. — Чонин? Всё хорошо? — с тревогой спросил альфа, не понимая, что происходит. — Д-да… да, просто подавился чаем. — протараторил Ян, стараясь избежать прямого зрительного контакта с Минхо, боясь выдать свой внезапно возникший страх. В его голове пульсировала одна и та же мысль: могло ли быть случайностью то, что Минхо и Хенджин в одно и то же время оказались в больнице, демонстрируя признаки, характерные для истинных пар? Неужели то, что казалось невозможным, на самом деле является правдой? Чонин откашлялся, стараясь привести дыхание в норму. Горячая жидкость обожгла его горло, но боль была ничто по сравнению с тревогой, захлестнувшей его. Он украдкой взглянул на Ли, который по-прежнему смотрел на него с обеспокоенным видом. Нужно было что-то сказать, чтобы отвлечь альфу от своих подозрений. — Прости, хен, — пробормотал Чонин, стараясь говорить как можно более непринужденно. — Что-то задумался и отвлекся, — он придвинул к себе стопку бумаг, пытаясь показать, что полностью сосредоточен на работе. — Так ты что-то хотел узнать про Хенджина? — он нарочито невинно посмотрел на Минхо, надеясь, что тот не заметит его волнения. — Да, — прокашлялся Минхо, стараясь скрыть свою неловкость. Он чувствовал, что Чонин что-то подозревает, и это заставляло его нервничать. — Ты ведь давно с ним знаком? Вы же были очень близкими друзьями в студенческие годы, насколько я знаю. — Да — согласился омега, стараясь говорить как можно более спокойно. — Мы были как не разлей вода, хоть вокруг нас и ходили всякие грязные слухи. — добавил он уже более тихим голосом. — Не все были согласны с тем, что между омегой и «альфой» может быть просто дружба, окружающие обязательно сводили все к сексу, — проговорил Ян, по-прежнему избегая зрительного контакта с Минхо, сосредоточенно перебирая документы. Наконец, найдя нужный, он вытащил скрепленный лист бумаги и положил его прямо перед альфой. — Поставь печать здесь. — сказал он, указывая на нужное место. — А что дальше произошло? Почему вы перестали общаться? Я помню, как ты на днях сильно накричал на него в офисе. Я никогда тебя таким не видел, даже не думал, что ты способен так кричать. — с легким удивлением в голосе произнес Минхо. Чонин нервно хмыкнул, начиная перебирать кольца на пальцах, чувствуя холодок от металла. — Мне до сих пор стыдно за ту сцену, хен. Эмоции взяли надо мной верх. Тогда я впервые за два года увидел Джинни. Наша последняя встреча закончилась не очень хорошо… — с грустью в голосе произнес Чонин. Он замолчал на мгновение, словно собираясь с мыслями. — Он внезапно перевелся на заочное обучение, хотя был одним из лучших студентов на своем потоке, заблокировал меня везде и съехал из общежития. Я первое время пытался найти его, связаться как-то, даже его старшему брату докучал, но ничего не вышло.- плечи омеги опустились, выдавая его печаль и бессилие. — А тут он внезапно объявился… и сильно изменился. — тихо закончил Ян, словно размышляя вслух. Ли, затаив дыхание, ждал продолжения. Но Чонин, словно очнувшись от наваждения, резко оборвал свой рассказ. Омега замолчал, и в кабинете повисла напряженная тишина. Он поднял взгляд на Минхо, и в его глазах читалось предостережение. Он явно дал понять, что это все, что он собирается рассказать. Дальнейшие расспросы будут излишними и нежелательными. Он встал со стула, собирая документы в ровную стопку. — Если это всё, хен, я пойду. — произнес Чонин, собирая со стола подписанные Минхо документы и пустой стаканчик из-под чая. Бросив на альфу растерянный, почти молящий взгляд, он развернулся и направился к выходу. Он искренне надеялся, что его догадки о том, что Минхо и Хенджин являются истинной парой, окажутся неправдой. Он боялся за Хенджина, за его хрупкую душу, которую Минхо мог невольно ранить своим отношением и своими предубеждениями. Он боялся за Минхо, который, столкнувшись с такой неожиданной правдой, мог сломаться под ее тяжестью. И он боялся за себя, за свою дружбу с обоими, которая могла оказаться под угрозой.

***

В комнате, еще наполненной легким паром после недавнего душа, царил полумрак. На просторной кровати, застеленной белоснежным бельем, лежал Хенджин. Его темные волосы, влажные после душа, рассыпались по подушке, обрамляя бледное, сосредоточенное лицо. Тонкие пальцы ловко порхали по экрану телефона, отправляя сообщение одногруппнице, несчастной жертве сегодняшней прогулянной пары. Он терпеливо объяснял сложную формулу, слегка нахмурив брови в сосредоточенности. Идиллия момента была нарушена резким звуком открывающейся входной двери. Гамма замер, прислушиваясь. Затем раздался глухой удар и приглушенное ругательство, принадлежащее, несомненно, его альфе. В его ноздри ударил знакомый, родной запах Минсу — терпкий вишневый коньяк, обычно успокаивающий и приятный. Но сегодня в этой симфонии ароматов отчетливо чувствовался отвратительный, навязчивый запах перегара. Нос Хенджина невольно сморщился. Хван знал о корпоративе, но обещание не напиваться звучало сейчас горькой насмешкой. Тяжелые шаги приближались, и вскоре в дверном проеме появился сам Минсу, с раскрасневшимся лицом и помутневшим взглядом. Он шатался, словно марионетка с перерезанными нитями, неуклюже пытаясь избавиться от куртки. Пиджак и рубашка, и без того наполовину расстегнутая, полетели на пол бесформенной грудой. Наконец, Минсу рухнул на кровать рядом с Хенджином, матрас протестующе скрипнул под его весом.Тело Хенджина непроизвольно напряглось. Он осторожно отложил телефон, медленно приподнимаясь на кровати. Чувство дискомфорта нарастало. Потянувшись, он схватил свою подушку и любимый вязаный плед, инстинктивно понимая, что сегодняшняя ночь не будет проведена рядом с альфой. — Я сегодня посплю в гостиной, хорошо? — тихо спросил Хван, стараясь казаться равнодушным. Он встретился взглядом с Минсу, в глазах которого, затуманенных алкоголем, промелькнул недобрый огонек. — Нет, — резко отрезал Минсу, внезапно приняв сидячее положение. Он стремительно двинулся к Хенджину, грубо прижимаясь обнаженным торсом к его спине. Горячее дыхание обжигало шею Хенджина, а вместе с ним — и тошнотворный запах перегара. Минсу уткнулся носом в запаховую железу, словно ища утешение или подтверждение своей власти.Хенджин собирался встать, сбросить с себя тяжесть незваного внимания и немедленно направиться в гостиную, на спасительный диван, как вдруг сильные руки альфы резко обхватили его, заваливая обратно на кровать. Минсу навис сверху, заслоняя собой свет, подавляя, и Хенджин невольно вздрогнул, ощутив острую волну отторжения. — Хенджини, я сегодня так устал… — горячее дыхание вновь опалило кожу на шее гаммы, и мокрый язык, нагло скользнув по ней, оставил за собой неприятный, липкий след. — Ты же поможешь мне расслабиться, м? Минсу начал грубо выцеловывать кожу вокруг ключиц, но эти прикосновения, обычно вызывающие трепетное удовольствие, сейчас отозвались лишь противным покалыванием страха. — Минсу, — Хенджин упёрся руками в грудную клетку альфы, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. — Ты пьян, давай не сегодня. Меня сейчас стошнит от твоего запаха, он слишком неприятный, пожалуйста, Минсу, перестань. — взмолился Хенджин, отчаянно пытаясь выскользнуть из-под альфы, но Минсу, внезапно зарычав утробным, угрожающим звуком, грубо прижал его запястья к кровати, лишая свободы движения, и завел руки над головой. Внутри Хенджина все сжалось от ужаса. — Минсу, — проскулил Хенджин, отчаянно пытаясь вырваться из-под его хватки. Махровый халат начал спадать с его плеч от резких движений. Гамма задёргался, извиваясь под тяжёлым телом альфы, и невольно выпустил в воздух большое количество своего природного запаха. Сандал, обычно тёплый и умиротворяющий, теперь источал горечь, нотки гнили и сырой земли — запах страха, отчаяния, мольбы о помощи. Минсу, одурманенный алкоголем и заглушенный инстинктами, неправильно истолковал этот призыв, приняв его за возбуждение. Альфа окончательно сорвался с предохранителя и рывком стянул с Хенджина халат, распахивая вид на его красивое, влажное после душа тело. Мокрый язык скользил по напряженному прессу гаммы, опускаясь все ниже, оставляя за собой липкий след отвращения. — Минсу, прекрати. Что ты делаешь? — голос дрожал, срывался, но слова растворялись в воздухе, не достигая сознания альфы. Тело, преданное своему инстинкту, против воли откликалось на прикосновения, пробуждая глухое, мерзкое желание. Хенджину было тошно, страшно, отвратительно. Он не хотел этого, не сейчас, не так. Минсу, удерживая его запястья, сдавил их до боли, прожигая кожу грубым захватом, и затем впился в его губы. Вкус алкоголя, терпкий и противный, вызвал у гаммы волну тошноты, которую он с трудом подавил, лишь бы не спровоцировать еще большую ярость альфы. Рука Минсу скользнула вниз, между бедер, грубо нащупывая анус. Отсутствие смазки только сильнее разожгло его гнев, усиливая напористость. — Хенджин, так ты меня хочешь? — прохрипел Минсу, перемещая другую руку на шею Хвана. Сначала она ласково поглаживала кожу, словно усыпляя бдительность, а затем резко сжалась, перекрывая доступ к воздуху. Левая рука альфы все так же продолжала удерживать его руки, лишая любой возможности сопротивления. Паника захлестнула Хенджина ледяной волной. В легких жгло от нехватки кислорода, в глазах начинало темнеть. Неужели он действительно сейчас собирается насильно взять его? Неужели человек, которого он любил, человек, которому он доверял, способен на такое? Страх парализовал, лишая воли к сопротивлению. Он лишь бессильно дергался под тяжестью Минсу, с каждой секундой теряя надежду на спасение. Минсу, оскалившись, громко зарычал. Устав слушать жалобный скулёж и мольбы прекратить, он с силой ударил Хенджина в скулу. Резкая боль пронзила лицо, заставив замолчать. Придвинув Хвана ближе, он грубо развел его бедра в стороны, пристраиваясь рядом. Сорвав с себя брюки вместе с боксёрами, он придвинул головку члена к сжатому колечку мышц и резко вошел в Хенджина, без подготовки, без растяжки, с недостаточным количеством природной смазки. Из горла гаммы вырвался хриплый, полный боли крик. Поясница выгнулась в нечеловеческой муке, слезы хлынули из глаз, обжигая кожу. Минсу начал двигаться, грубо и неистово, не обращая внимания на его стоны боли и крики. Толчки были резкими, причиняли лишь дискомфорт и острую, режущую боль, а не наслаждение. Хенджин, собрав последние силы, начал стучать по телу альфы кулаками, отчаянно пытаясь оттолкнуть его, когда почувствовал, как его руки освободились от хватки, но радость была недолгой. Минсу, прекратив толчки, злобно зарычал на гамму, вновь скрутил его руки над головой и впился в истерзанные губы Хенджина, продолжая двигаться, чувствуя, как вместо смазки на простынь капают капли крови. «Он меня порвал.» Эта мысль, короткая и пугающая, словно осколок стекла, пронзила сознание Хенджина. Не просто тело, не просто плоть. Он чувствовал, что Минсу порвал его душу, его доверие, его любовь. Он сломал что-то внутри него, что невозможно было починить. Сколько это длилось, Хван не знал. Он лишь смиренно лежал, захлёбываясь в слезах от боли душевной и физической, позволяя своему телу быть использованным и оскверненным. Минсу, чувствуя приближение разрядки, с силой вошёл в Хенджина до конца, изливаясь внутрь.Хриплый стон, полный страдания, вырвался из горла Хенджина. Минсу, обессилено вынув член из развороченной дырочки Хенджина, с тяжёлым дыханием рухнул на кровать, отпуская запястья Хенджина из оков. Он прижал дрожащее тело гаммы ближе и обнял его. В объятиях Минсу Хван застыл, словно парализованный. Его тело, израненное и униженное, казалось, онемело. Он не чувствовал ни тепла, ни защиты, только давящую тяжесть, как будто на него обрушилась бетонная плита. Каждая клетка его тела кричала о боли, но из горла не вырывалось ни звука. Слезы продолжали неудержимо течь, смачивая подушку. Он чувствовал себя сломанной куклой, брошенной на грязный пол. Его мир, когда-то яркий и полный надежд, в одно мгновение потускнел, превратившись в серую, безжизненную пустоту. Доверие, любовь, все те чувства, которые он испытывал к Минсу, сейчас казались горькой насмешкой. Как мог человек, которого он так любил, причинить ему такую боль? Дышать было трудно, воздух, казалось, сгустился и давил на грудь. Он боялся пошевелиться, боялся даже что-то прошептать, чтобы не спровоцировать новую вспышку ярости у альфы. Он лежал неподвижно, стараясь не думать, не чувствовать, просто существовать, пока этот кошмар не закончится. В голове навязчиво крутилась одна и та же мысль: «Что я сделал не так?» Возможно, он был недостаточно хорош, недостаточно внимателен, недостаточно любящим. Возможно, он заслужил это. Эта мысль была самой болезненной, самой разрушительной. Внутри разворошенной души Хенджина начала медленно прорастать горькая трава воспоминаний. Он судорожно пытался найти в прошлом хоть какие-то признаки грядущей катастрофы, какие-то намеки на то, что Минсу может быть способен на такое. Каждое воспоминание тщательно рассматривалось, переворачивалось, анализировалось под новым, болезненным углом. Вдруг, словно вспышка молнии в ночи, в памяти всплыли слова Сынхуна. Как-то раз, после знакомства с Минсу, старший брат, обычно сдержанный и немногословный, подошел к младшему с серьезным лицом. — Хенджин, он мне не понравился, — сказал Сынхун, — Он произвел на меня плохое впечатление. — Сынхун, обладающий поразительной интуицией, способный чувствовать людей насквозь, редко ошибался в своих оценках. Тогда, ослепленный любовью и доверием, Хенджин пропустил слова брата мимо ушей. Списал все на ревность, на предвзятое отношение. Он гордо заявил, что Минсу — самый лучший, самый любящий и понимающий альфа. Он защищал его, не желая видеть никаких недостатков. Теперь, в свете произошедшего, слова Сынхуна звучали как зловещее пророчество. Гамма пытался вспомнить конкретные моменты, которые могли насторожить его раньше. Всплывали обрывки фраз, мимолетные взгляды, случайные жесты, которые раньше казались ему незначительными, а теперь приобретали совершенно иной смысл. Он вспомнил, как однажды Минсу, будучи в плохом настроении, грубо схватил его за руку, оставив на запястье болезненный след. Тогда Хенджин списал все на усталость, на стресс. Вспомнил, как Минсу иногда контролировал его, проверял телефон, спрашивал о каждом шаге. Хенджин думал, что это проявление заботы, что альфа просто боится его потерять. Теперь он понимал, что это была не любовь, а собственничество. Не забота, а контроль. Мелкие трещины, которые он отказывался замечать, превратились в зияющую пропасть, в которую он рухнул сегодня.В голове пульсировала мысль: «Почему я не послушал Сынхуна? Почему я был таким слепым?» Чувство вины, смешанное с отчаянием, душило его. Если бы он прислушался к словам брата, возможно, он смог бы избежать этого кошмара. Но было уже поздно. Прошлое нельзя изменить. Оставалось лишь жить с последствиями его ошибки, с болью и унижением, которые навсегда останутся с ним. Слова Сынхуна, которые он когда-то отбросил, теперь стали его проклятием.

Резкий, истошный собственный крик вырвал Хенджина из мрачных глубин сна. Он резко распахнул глаза, вскакивая в сидячее положение. Тело била крупная дрожь, руки судорожно цеплялись за одеяло, словно за спасательный круг. Он жадно ловил ртом воздух, пытаясь насытить легкие, которые, казалось, отказывались работать. Футболка неприятно липла к телу, покрытому холодным потом. Гамма проснулся в своей комнате, в своей квартире, в кромешной темноте, которая, тем не менее, казалась спасительной после пережитого кошмара. Глазами, расширенными от ужаса, он лихорадочно осматривал свою комнату, пытаясь убедиться, что все вокруг — реальность, а не продолжение кошмарного сна. Знакомые очертания мебели, приглушенный свет уличных фонарей, проникающий сквозь щели в шторах, — все это казалось таким далеким, таким нереальным. Он ощущал себя словно вынырнувшим из глубокого омута, пытаясь вернуться в нормальное русло жизни. — Это всего лишь кошмар, — прошептал Хван, стараясь успокоить дрожащий голос. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Всего лишь кошмар. — повторил он, словно мантру, надеясь, что эти слова смогут рассеять липкий страх, сковавший его тело. Гамма заставил себя расслабить напряженные плечи, разжать кулаки, почувствовать мягкость простыни под руками. Внезапно в комнату, прорезая темноту лучом фонарика, вбежал Сынхун. На нем были лишь пижамные штаны, обнажающие крепкий торс. Его лицо выражало крайнюю обеспокоенность. — Хени! Что случилось? — прозвучал его взволнованный голос, полный беспокойства. Хенджин, не в силах вымолвить ни слова, лишь устало и обреченно посмотрел на брата. Затем, словно стремясь спрятаться от преследующих его кошмаров, он опустил голову, уткнувшись лицом в колени. Тело продолжало мелко дрожать, выдавая пережитый ужас. Сынхун, увидев состояние Хенджина, сразу понял, что произошло что-то ужасное. Он выключил фонарик на телефоне, отбросив его на кровать, и осторожно приблизился к брату. Присев рядом, он медленно и нежно обнял его, прижимая к себе. — Тише, Хени, тише, — прошептал он, гладя его по волосам. — Я здесь. Я рядом. Расскажешь мне, когда будешь готов. Хенджин, превозмогая дрожь, выдавил из себя слова, словно выталкивая их из глубины души. Голос его был слабым, надломленным, но альфа услышал каждое слово. — Мне приснился кошмар с Минсу, впервые за это время, — прошептал он, выдавая свою уязвимость и боль. — Это должно быть на фоне стресса, Хени. — он попытался придать своему голосу уверенность, хотя внутри все сжалось от тревоги за Хенджина. Хенджин не ответил. Он продолжал сидеть, уткнувшись лицом в колени, словно не желая видеть мир вокруг. Сынхун чувствовал, как его тело все еще дрожит, выдавая пережитый ужас. Сынхун молча обнял его крепче, стараясь передать ему свою любовь и поддержку. Он понимал, что сейчас главное — просто быть рядом, дать ему почувствовать себя в безопасности. Он знал, что Хенджин сильный и справится со всем, но сейчас ему нужна была помощь, нужна была опора. — Хочешь, я останусь с тобой? — тихо спросил Сынхун, гладя его по спине. — Можем посмотреть какой-нибудь фильм или просто поболтать. Как скажешь. Хенджин поднял голову, и альфа увидел в его глазах не только страх, но и вину. Он знал, что сейчас происходит в голове брата. Хенджин всегда был слишком заботливым, всегда ставил чужие интересы выше своих. — Ты итак в последнее время не высыпаешься из-за плотного графика съёмок на работе, — прошептал Хенджин, — А тут еще и я с кошмарами. В его голосе звучала искренняя забота о Сынхуне, но одновременно и желание отгородиться, не обременять его своими проблемами. Сынхун понимал, что Хенджину трудно просить о помощи, особенно сейчас, когда он чувствует себя таким уязвимым. Он знал и о том, что завтра Хенджину нужно выходить на работу после недельного больничного, и что ему нужно хорошо выспаться. Сынхун нежно улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Прекрати, Хени, — мягко сказал он. — Думаешь, Юджин обидится, если сегодня утром проснется без меня? К тому же, с нами спал Хуан. Этот мелкий демоненок занял всю кровать, так что мне самому там места не было. В его голосе звучала не только неприкрытая любовь к своему сыну, но и явное желание помочь брату. Он хотел показать ему, что его проблемы важны, что он готов пожертвовать своим сном, чтобы поддержать его. — Поступай как хочешь, хен, — пробормотал младший, сдаваясь под напором заботы Сынхуна. В глубине души он почувствовал тепло и благодарность. Он знал, что брат всегда будет рядом, что он всегда сможет на него положиться.Он накрылся одеялом почти с головой, прячась от темноты и страха, но теперь уже не один. Рядом был Сынхун, его опора, его брат, его лучший друг. Альфа осторожно прилег рядом, выпуская успокаивающие феромоны, не прикасаясь к Хенджину, давая ему личное пространство. Он понимал, что сейчас ему нужно просто чувствовать его присутствие, знать, что он не один. Сынхун молча смотрел в потолок, готовый выслушать его в любой момент, готовый обнять, если ему станет плохо. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием братьев. Но эта тишина была наполнена любовью, поддержкой и надеждой. Надеждой на то, что кошмар отступит, а новый день принесет облегчение и покой.

***

Минхо проснулся посреди ночи от резкой, колющей боли в груди, словно кто-то вонзил ему в сердце ледяной кинжал. Он резко распахнул глаза, пытаясь понять, что происходит. Подушка и простынь неприятно липли к телу, покрытому холодным потом. Дыхание было прерывистым, тяжелым, словно он только что пробежал марафон. Ли с трудом перевел взгляд на электронные часы, стоящие на прикроватной тумбочке. Циферблат показывал без двадцати три. Время, когда город погружается в глубокий сон, время, когда кошмары становятся особенно жуткими. Мысль о том, что возможно, внезапная боль была вызвана связью с его истинной парой достигла сознания альфы не сразу, как будто что-то активно сопротивлялось этому осознанию. Но когда он наконец допустил эту мысль в свой разум, сон отступил окончательно. Тело горело, сердце бешено колотилось, а разум бешено перебирал обрывки воспоминаний, связанные с Хенджином. Он ворочался в постели, пытаясь унять бурю эмоций, но тщетно. Ярость, отрицание, надежда — все смешалось в один бурлящий коктейль. «Это невозможно,» — твердил он себе, — «Судьба не может быть такой жестокой.» Но где-то глубоко внутри, вопреки всякой логике, робко шевелилось предчувствие, что это правда. Встречая рассвет, Минхо был разбит и опустошен. Тело ныло от усталости, а голова гудела от мыслей. Но главное — в его сердце поселилась тревога, которую он не мог игнорировать. Тревога за чертового Хван Хенджина, который внезапно ворвался в его жизнь. Громкий, назойливый звонок будильника на телефоне, словно добивающий выстрел, заставил Минхо уткнуться лицом в подушку и издать громкий, полный отчаяния стон. Безысходность захлестнула его с головой. Он уже и не помнил, когда в последние две недели нормально спал. Бессонница стала его постоянным спутником, мучая его по ночам и изматывая днем. Работа, тренировки, социальные обязательства — все это требовало сил, которых у него почти не оставалось. А теперь, когда к этому добавилась еще и чертова связь с Хенджином, он чувствовал себя окончательно раздавленным.