Игра Олега Волкова

« — Человек, который устраивает взрывы, может быть любым из вашего отряда? — Это вполне себе конкретный человек. — И как его имя? — Олег Волков. Перед тем, как человек попадает к нам в отряд, его смерть инсценируют. Нет человека – нет следов. — Насколько опасен Волков? — Он виртуозный тактик, подрывник. Любой предмет в его руках становится смертельным оружием. Однажды в Сирии боевики загнали его в заброшенный дом. Целый отряд против раненого, безоружного Волкова. Не выжил никто.» Горячее солнце, горячий песок Горячие губы – воды бы глоток В горячей пустыне не видно следа Скажи, караванщик: Когда же вода?       Песок, песок, проклятый песок. Он всюду: забивается за голенища берцев, скрипит на зубах, мелкой взвесью поднимается при каждом шаге, не давая дышать. Мертвенное сияние пустыни слепит даже сквозь узкую прорезь в бандане, обмотанной вокруг лица. Волков вдыхает сквозь зубы одуряюще горячий воздух и делает шаг. И ещё один. И ещё. Повязка на правом бедре набухает кровью, рана дергает, но останавливаться нельзя. Они идут. Они наверняка отправили в погоню кого-то на автомобиле. Они придут за ним и тогда конец. Надо идти. Нужно укрытие. Шаг. Новый шаг. Один за другим, остановишься – смерть. Но хуже всего – лицо, которое неотступно маячит перед внутренним взглядом.       Огромные распахнутые глаза, полуоткрытый рот, тонкие пальцы. Пальцы, сжимающие автомат, который наставлен Волкову прямо в грудь. Мальчишка – последний из отряда боевиков. Когда попавший в засаду джип подорвался на мине, перевернулся и рухнул, прокувыркавшись по песчаному склону, он одним из первых рубанул очередью по выбравшимся уцелевшим наёмникам. Зажатый в искорёженном кузове Волков мог только наблюдать, как падает, не успев вскинуть оружие, Кайзер, как пули прошивают тело старины Белого, который силился отползти от горящей машины, и как с отчаянным рёвом рвет чеку гранаты Толик по прозвищу Лис, прежде чем пистолетный выстрел прямо в голову прикончит его. Граната разрывается, упав к его ногам, и из восьми нападавших остается лишь четверо.       Ярость придает сил, и когда взрыв окончательно срывает заклинившую дверь джипа, Волков дает ей волю. В подобранном у Кайзера ТТ всего три патрона, и этого хватает на двоих боевиков – третий хватается за пробитую ногу, корчится и пятится спиной, когда нож между ключиц довершает начатое. Теперь их только двое – Волков хрипло выдыхает, сплёвывает кровь, не отводя взгляда от мальчишки. Руки у того трясутся. Сколько ему? Уже неважно, если в руках у него есть оружие. Выживет только один. И он знает, кто это будет. Рывок, удар коленом под дых, рвануть автомат на себя – ремень не даёт развернуть дуло, так что он вздёргивает вверх и жмёт на курок. В ушах звенит. Казалось, прошла вечность, а в действительности едва ли пять минут, и вот теперь он остался один среди груды трупов друзей и врагов, рядом с бесполезными обломками догорающего металла, посреди пустыни. Живой. Пока живой.       Нельзя медлить, но Волков все же обходит место битвы кругом: надо удостовериться. Он наклоняется раз, другой, заранее зная, что не обнаружит признаков жизни ни у своих, ни у чужих. Забирает жетоны. Вытаскивает у Лиса из развороченного нагрудного кармана кольцо – Толик, Толик, кретин несчастный, что ж тебе дома не сиделось? Ещё утром Белый читал на память похабные стишки, а Кайзер подравнивал роскошные усы – предмет гордости и причину, по которой получил свой позывной, – и вот они мертвы. Он тратит минуту, чтобы почтить память тех, с кем делил последние несколько лет под гибельным пустынным небом. Все там будем.       Боль в ноге пробивается, стоит утихнуть адреналиновой горячке. Чёрт. Похоже, обломок металла от обшивки джипа пропорол правое бедро, и теперь кровь почти струится, заливаясь за голенище. Перевязочный пакет. Бинт, прижать, добавить ещё слой, затянуть покрепче. Сойдёт. Будь он героем боевика, сейчас бы с мужественным лицом прижёг рану, но Волков не Рэмбо и не идиот – знает, если проделать такой трюк, куда больше шансов остаться вовсе без ноги из-за инфекции и воспаления от ожога. Надо двигаться. Надо добраться до базы, пока те, кто открыл охоту на охотников за головами, не обнаружили, что засада мертва.       Стоит вернуться к джипу, как его рвёт. Едкая горечь поднимается по горлу, заполняет рот, смешиваясь с кровью. Твою мать, не хватало только сотрясения. Ещё один неприятный сюрприз ждет, стоит протянуть руку к фляге с водой – обломок металла пробил её почти в самом низу, застряв в противоположной стенке. Если б не она, почти наверняка перебило бы бедренную артерию. На дне фляги болтаются жалкие капли: случайность, спасшая ему жизнь, похоже, имеет все шансы его прикончить. Волков, не удержавшись, скалится в ухмылке. Он ценит иронию судьбы, даже такую чёрную. Взгляд падает на труп мальчишки с автоматом. Его фляга на длинном ремешке как раз на виду, чуть помятая, на боку виднеются буквы US, которые кто-то явно пытался соскоблить. Дважды трофейная. Волков подбирает, зубами откручивает крышку, делает пару длинных глотков – внутри остаётся плескаться примерно половина. У воды странный привкус, но размышлять об этом не приходится. Секунда, и шум, нараставший на периферии, до поры до времени скрадываемый песками, становится отчётливей – звук мотора. Едва ли что-то крупное. Мотоцикл?       Волков подхватывает автомат, скользит к уцелевшему остову машины с той стороны, где языки пламени уже утихли. Раненая нога пульсирует болью, но он заставляет себя затаиться, слиться с тенью, стать частью ландшафта. На подмогу рассчитывать не приходится. Это точно не свои.       Действительно, двое преследователей, соскочивших с квадроцикла, бросаются от одного тела боевика к другому, проклятия смешиваются со стенаниями и доходят до крещендо, когда они видят тело пацана. Арабский Волкова не так хорош, но его достаточно, чтобы понять, что боевики клянут убийц и тех, кто позволил мальчику отправиться в засаду вместе с остальными. Один из мужчин обводит место боя налитыми кровью глазами и встречается взглядом с Волковым. Пора! Автоматная очередь скашивает одного, но второй рыбкой ныряет в сторону. Щелчок затвора. Ещё. Патроны кончились. Чёрт, чёрт!       Отсюда, из-за автомобиля, ему не видно, где второй нападающий. Только шелест песка может выдать, но пока стоит звенящая тишина, воцарившаяся после выстрелов, да собственное тяжелое дыхание никак не придет в норму. Пуля ударяет в обгоревшую раму прямо у его виска. Бах! Звук оглушает, но теперь видно, где противник. Ищи, ищи, что можно использовать. Нашёл. Пистолет Белого всего в паре метров, нужно лишь добраться до него. Одна секунда, пара ударов сердца. Щелчок, скрежет. Заело! Может, виноват взрыв, может, чертов песок, но выстрела нет. Дуло чужого автомата снова жадно смотрит на него. Волков бросает пистолет, поднимает руки и сдергивает бандану с подбородка, скалится как можно приветливей.       — Эй, уважаемый, давай договоримся, – он намеренно говорит по-русски, знает, что его не понимают, но в этом-то вся соль – отвлечь, запутать. Взгляд урывками выхватывает кусочки окружающей действительности. Ищи, Олег. Думай. Соображай.       — Жарко здесь, – продолжает он, теперь глядя противнику прямо в глаза. Гипнотизируя. – Я водички попью, а?       Рука медленно скользит к пробитой фляге на бедре, нащупывает крепления. Боевик смотрит, явно не в силах сообразить, что происходит, но и не тревожась особенно – куда денется раненый из-под прицела, когда в руках у него всего лишь... Оп!       Даже без воды двести граммов алюминия, прилетевшие точно в лоб, оглушат кого угодно. С яростным криком нападающий жмёт на курок, но Волков уже рядом, скользит ему за спину, берёт в захват за шею – откуда только силы взялись – и держит. Ослабляет хватку лишь тогда, когда чувствует, что по телу противника пробегает последняя судорога. Он отходит в сторону, позволяя телу упасть. Его самого бьёт крупная дрожь. Голову снова туманит адреналин, горячий воздух заполняет лёгкие, а вместе с ним и неистребимая песочная взвесь. Выровняв дыхание, Волков вновь заматывает нижнюю половину лица, затем плотнее укрывает от солнца верхнюю: защитная маска для глаз пропала вместе со всей снарягой в машине, так что он оставляет лишь крошечную щель для обзора. Дело к полудню, тени почти исчезли, нужно беречься, и все же необходимо двигаться. И как можно скорей. Он помнит направление, и маленький компас в наручных часах уцелел – первая удача за день. До базы двадцать километров. Несколько часов спокойным шагом, но только не здесь. Пустыня убьёт кого угодно, если захочет, а уж если он ранен и контужен, то тем более. Но выбора нет. Он не умрёт здесь. Чёрта-с-два.       Волков подбирает флягу мальчишки. Проверяет чужой автомат – в магазине десять патронов, у другого мертвеца обнаруживается пара гранат. Квадроцикл преследователей чихает, но с третьей попытки заводится. Не стоит рассчитывать, что у тех, кто явится следом, будут такие же дохлые железные кони. Вперёд.       В какой момент всё пошло не так? Должно быть, во время нападения на американскую базу две недели назад. Надо было сообразить, что, если кто-то сдал боевикам расположение казарм и часы смены караула, во время которой не без помощи беспилотников там положили двадцать человек за пару минут, он мог выболтать, что отряд наемников охотится в том же районе. Их цель появлялась здесь неоднократно, но все время меняла убежища, и вот, когда появилась информация, что аль-Джавид скрывается в сорока километрах к югу от их лагеря, успех миссии, казалось, был так близок. Слишком легко. Надо было предвидеть. После того, как уже ничего не изменить, всё кажется обычно ясным и очевидным. Не время думать об этом. Нужно двигаться. Горючего в баке немного, но как раз километров на двадцать должно хватить.       Так думает Волков, пока чёртова машина не издыхает под палящим солнцем, издав напоследок душераздирающий скрежет. Может, это все проклятый песок. Может, мотор закипел. Это уже неважно. Перед ним стоит новый выбор – потерять драгоценные минуты и влагу, пытаясь оживить квадроцикл, или идти вперед. Он пинает вывернутое в сторону колесо – нога отзывается вспышкой боли, но уже не такой острой, – перебрасывает автомат за спину и начинает путь. Если пустыня хочет заполучить его сегодня, ей придется постараться. Солнце в зените, оно невыносимей обычного. Пот заливает шею и спину, бандана не помогает – блеск тянущихся кругом песков ослепляет. Всегда ли было так, или дело в сотрясении, но сейчас он кажется особенно убийственным: выжигает глаза, пробивается, кажется, в самый мозг. Не думать. Просто делать шаги, сверяться с компасом и следить за солнцем, чтоб не уйти с курса. Шаг за шагом, ещё и ещё. Раз-два, три-четыре, пять-шесть, семь-восемь. Он считает, как на тренировке, задавая ритм. Не останавливаться. Не думать. Это как марафон, только очень медленный, и с одним участником. Впрочем, нет. Их здесь трое – Олег Волков, пустыня и Смерть. Зазеваешься, и финиша уже не видать. Раз-два, три-четыре...       Чужие шаги. Он слышит их уже какое-то время. Останавливается, и они затихают тоже. Этого не может быть. Стоит оглянуться, и позади, и по сторонам, насколько хватает взгляда, никого: на многие-многие километры тянутся лишь осточертевшие пески. Едва он трогается, шаги раздаются снова. Они все быстрей, быстрей, словно кто-то переходит на бег. В поле зрения слева мелькает тень.       — Фух, еле догнал, – произносит весёлый голос сбоку.       Нет. Нет-нет-нет. Не удержавшись, Волков скользит по кромке дюны, оступается и падает назад по склону, едва успев выставить руки. Потому что перед ним последний человек, которого можно увидеть здесь, посреди пустыни. Сергей Разумовский.       Он предпочел бы снова видеть лицо того мёртвого мальчишки.       Раз-два, три-четыре, пять-шесть, семь-восемь. Он идет, опустив голову, чтобы не видеть ничего, кроме своих ног. Раз-два... Солнечный удар или контузия? А может, что-то ещё? Он встречал пустынные миражи, но галлюцинация, которая выглядит как Разумовский, говорит, как Разумовский и смеётся, как Разумовский...       — Олег! Оле-ег! – а вот так протяжно и нараспев он не разговаривал никогда.       Волков стискивает зубы. Не хватало ещё только разговаривать с галлюцинациями. Но он не может, не может удержаться и скашивает глаза. Видение до боли реально, почти осязаемо. Кажется, можно дотронуться. На Серёге даже экипировка как настоящая, хоть и дико неуместная: пижонский защитный костюм, вроде тех, что Волков видел в прошлом месяце у американских наемников – черные щитки, броня, нелепые наручи. Чтобы отвлечься, он силится вспомнить название фирмы, которая завалила своей продукцией половину баз региона в последние пару лет. Черные буквы с ящиков для транспортировки будто пляшут перед глазами, но не складываются в единое целое. Хоук? Вольт? А, к чёрту.       — Ты мне не рад? – издевательски спрашивает фальшивый Разумовский. Есть что-то жуткое в этих его мурлыкающих интонациях.       Волков молча продолжает идти, вперив глаза в компас. Сотрясение или тепловой удар, сотрясение или... Внезапная догадка заставляет его сбиться с шага. Фляжка! Вот оно.       Каптагон. Или "Абу Хилалайн", как его здесь называют. Адское зелье, которое глотают рейверы, чтобы не чувствовать усталости, дёргаясь всю ночь, и боевики, желающие закончить начатое. Вот почему у воды был такой странный вкус. Вот почему вдруг стала меньше болеть нога. Однажды Волков уже пробовал эти таблетки с выбитыми на них полумесяцами в затянувшемся трёхдневном рейде: он помнит лёгкость в мышцах, туман в голове и мерзкую синтетическую бодрость, продлившуюся часов двенадцать. Но призраков он не видел, нет. Первым порывом является выбросить грёбаную фляжку подальше. Но нельзя. В ней вода. Вода – это жизнь. По крайней мере, растворённая в ней дрянь не убьет его. Наверное.       — Учкуду-у-у-ук, три колодца, – Волков морщится. Галлюцинация фальшивит на редкость убедительно. Очевидно, когда Господь Бог целовал Разумовского в макушку, одаривая по части гениальности, то решил для сохранения вселенского баланса отнять что-нибудь, и этим чем-то был музыкальный слух.       Он не любит эту песню. Она привязчивая, странная и всплывает в голове всякий раз при долгих марш-бросках по пустыне. Тем страннее слышать ее от тени Разумовского. Настоящий Серёга всегда подтрунивал над отношением Волкова к советской эстраде. Отбирал кассеты и ставил свои. Иностранщину в основном, иногда русский рок. И они сидели над старым магнитофоном после отбоя, голова к голове, пока из динамиков звучал голос Цоя, поющего про звезду по имени Солнце. Им было по шестнадцать. Последнее лето их настоящей дружбы.       — Довольно нечестно с твоей стороны, – светским тоном продолжает тень. – Я проделал такой путь, а ты совершенно не ценишь.       — Уйди. Тебя здесь нет, – бормочет Волков. Это никакой не Серёга. Это всё в голове, главное, не терять контроль.       — Как же нет, когда вот он я, перед тобой. Хочешь, расскажу какой-нибудь милый факт из нашего совместного прошлого?       Волков не хочет. Он хочет зарыться в песок, туда, где нет испепеляющей жары, яростного солнца, дёргающей боли в ноге и болтовни фантома в виде друга детства. Детство... Он сам ныряет в омут из воспоминаний, чтобы скрыться от бредовой действительности. Хоть на минуту.              Новый приют, новый класс, пестрота незнакомых лиц. Взгляд выхватывает детали: кто смотрит враждебно, кто с интересом, кто старается не отсвечивать. «Ребята, это Олег Волков, он теперь будет учиться с вами».       Отдельные голоса нестройно тянут «Привет!» Он не огорчён прохладным приёмом. У него нет цели заводить здесь друзей, стоит лишь понять, с кем лучше сблизиться, а от кого держаться подальше. Это то, к чему он привык за прошедшие годы. Наблюдать. Делать выводы. Планировать. Только так и можно выжить внутри системы.       Несколько ответов он получает в первый же день. Когда рука Татьяны Петровны легонько подталкивает его к единственному свободному месту в классе, рядом с щуплым рыжим мальчишкой по виду младше остальных, Волков буквально видит вокруг него зону отчуждения. Словно он зачумлённый. Волков обходит парту и плюхается на стул нарочито свободно, едва не задевая плечом нового соседа. Чему ещё он научился в последнее время, так это не делать поспешных выводов. Он поворачивается для рукопожатия. — Олег.       Мальчишка смотрит на протянутую руку так, будто она у Волкова в чернилах. Но все же пожимает, нелепо вывернув запястье кверху – касание мягкой ладони еле чувствуется. — Серёжа, – и снова утыкается носом в свою тетрадку.       Серёжа и тетрадка, тетрадка и Серёжа – именно в таком сочетании он и видит нового соседа большую часть времени. На переменах тот боком, словно краб, исчезает в каком-нибудь малозаметном уголке, где продолжает корпеть над чем-то своим. Олег заглядывает как-то ему через плечо: строчки уравнений окружают всполохи пламени, черные фигуры и разинутые пасти. Но нарисовано здорово, о чем Волков и говорит ему. Серёжа только вздрагивает, как от удара, и хмурится.       На одной из перемен второгодник Петя Комов, с которым Волков немного сошёлся на теме футбола, подсаживается на опустевший стул по соседству, чтобы доверительно шепнуть: — Держись подальше от Разумовского. По-братски советую. На него того, – он крутит пальцем у виска, – Находит. — На Разумовского? – переспрашивает Олег. Что за смешная фамилия. Петя понимает его вопрос как-то по-своему. — Увидишь, – загадочно выкатывая глаза, обещает тот и уходит из класса швырять меловой тряпкой в девчонок в коридоре.       Недели проходят, складываясь в месяцы, и это таинственное «Увидишь» теряется в потоке учебных будней и серых выходных. Как и ожидалось, кто-то из одноклассников старается завести с ним дружбу, кто-то задирается, кто-то не обращает внимания. Волков принимает это как данность и отвечает по мере сил на дружелюбие дружелюбием, на враждебность молчанием, а если это не действует, пускает в ход кулаки. Это простое уравнение, которое обеспечивает хрупкий баланс. Единственный, кто остается за скобками – это Разумовский. Он сторонится одноклассников, не выделяется на уроках, хотя все ему даётся легко, и удивительным образом избегает конфликтов, словно вокруг него действительно некое силовое поле. Олег не может объяснить себе, почему его это так интересует. Доходит до того, что он способен отследить любой угол, в который забился Серёжа в этот раз. Как во время экскурсии в Зоологический музей: Разумовский обнаруживается отдельно от остальной группы сидящим по-турецки на полу перед витриной с птичьими черепами. Он старательно срисовывает с натуры и вздрагивает, когда слышит чужие шаги. — Привет, – произносит Волков, присаживаясь рядом. Серёжа отодвигается. — Не говори со мной, – бормочет он. — С чего это?       Криво обкромсанная челка падает Разумовскому на глаза, когда тот практически зарывается в свою тетрадь. — Так... Безопасней. Все говорят – я странный. — Да наплевать, – Волков снова заглядывает ему под руку. – Мне нравится, как ты рисуешь. — Правда? — Ага. И ты не странный.       Дрожащая серёжина улыбка кажется гримасой, но это первый раз, когда он вообще улыбается при Волкове. — Спасибо, – говорит он уже чуть твёрже, и повторяет. – Спасибо.       На следующий день на уроке русского он подсовывает Волкову клочок тетрадного листа, на котором в расчерченное на девять квадратов поле уже вписан первый крестик. Олег ловит сбоку полупрезрительный взгляд Комова, ухмыляется и ставит свой нолик.       Лужи вокруг детского дома подёргиваются первым ледком, когда выбежавший тайком на улицу Волков сталкивается с Разумовским возле местного рынка. Шапка у того сдвинута на затылок, волосы встрёпаны, вид совершенно несчастный, а в руках зажата коробка, в которой кто-то шебуршит, скребётся и пищит. — Тётенька, возьмите котенка, смотрите какой маленький! – бросается он наперерез к выходящей из ворот женщине с четырьмя набитыми до отказа хозяйственными сумками. Та проходит мимо, даже не повернув голову в сторону звука. Другие посетители тоже глядят на всклокоченного беспризорника и его ношу со смесью брезгливой жалости и обходят по широкой дуге. Олег наблюдает какое-то время, прежде чем подойти. — Ты чего здесь? – спрашивает он. — Котята, – произносит Серёжа, в глазах у которого уже стоят слёзы. – Кто-то выкинул и... Они же погибнут! А никто не хочет брать, – убитым голосом заканчивает он.       Олег думает. Он заглядывает в коробку – четыре пушистых тельца жмутся в одном углу, чтобы согреться, восемь глаз смотрят на него затравленно. Котята достаточно большие, чтобы выжить без матери, но на улице им точно крышка. Зато они достаточно маленькие и хорошенькие, у них ещё есть шанс, в отличие от пары детдомовцев. Волков отбирает коробку. — Пошли, – командует он.       Серёжа торопливо шагает рядом, в глазах у него столько непонимания и вместе с тем надежды, что Олег бросает ему: — Застегнись.       Тот с недоумением дёргает под горло и так почти поднятую до упора молнию ветровки, и Волков морщится. Ему не хватает слов, чтобы выразить то, что кипит внутри. У Разумовского словно кожи нет – вся душа нараспашку, есть дело до всего мира, который ничуть не ласковее к ним, чем, скажем, к вошкающимся в коробке бездомным котятам. Однажды он попадёт в беду из-за этого.       Пока они идут к жилым домам, Олег разъясняет: — Никто не станет брать у тебя котёнка там, где все спешат и ругаются. А если возьмут, то потом могут подумать, зачем это сделали, и выкинуть. Ты же этого не хочешь?       Серёжа порывисто мотает головой. — Холодно, все хотят домой, в тепло, к семье, – последние два слова вязнут на зубах, как смола. – Действуем так: заходим в подъезды и предлагаем по одному, говорить будешь ты. — Целая стратегия. Здорово, – второй раз за время их знакомства он видит улыбку на бледном лице Разумовского, на сей раз восхищенную. — И шапку сними.       Им действительно удаётся пристроить всех. Пока остальные пищат в коробке под лестницей, они обходят с одним котёнком подъезд за подъездом сверху вниз, стуча и звоня в каждую квартиру. Как и ожидает Олег, вид замерзшего, краснеющего и запинающегося от волнения Разумовского в сочетании с котёнком, сидящим в шапке, прижатой к груди, действует безотказно. В одной из квартир пушистого упрашивают оставить дети, и мать уступает, в другой старик, расчувствовавшись, сует им в карманы пару конфет в качестве выкупа. Час, два дома и девять подъездов спустя миссия выполнена. Они выходят в наступающие сумерки, и Серёжа лезет обниматься, радостно восклицая: — Получилось, получилось! – глаза у него снова подозрительно блестят, но уже от радости.       Олег фыркает, хотя сам улыбается тоже, и бормочет: — Застегнись, дурила.       Он выныривает из ледяного октября в обжигающую гибельную сушь сирийской пустыни, и, хотя путешествие было лишь мысленным, новый глоток воздуха кажется ещё более раскалённым, чем прежде. «Учкуду-ук, три колодца, защити, защити, нас от со-о-олнца». Твою мать. Идиотская песня привязалась и звучит помимо воли, словно поставленная на повтор пластинка. Нет нужды оборачиваться, чтобы проверить, здесь ли галлюцинация – её присутствие ощущается почти физически. Куда важней, нашли ли его след люди аль-Джавида. — Оле-ег, – снова эти напевные мурлыкающие интонации. Да замолчи ты уже, яростно думает Волков. — Ты забираешь вправо, – внезапно говорит тень Разумовского нормальным голосом.       Олег сверяется с компасом, и понимает, что долбанный фантом прав. Он отклонился, пока брёл наугад, погрузившись в воспоминания. Невероятно. Впрочем, – приходит следующая мысль – если перед ним галлюцинация, а это, несомненно, так и есть, всё, что знает тень, знает и он сам. Верно и обратное. Лже-Разумовский не может выйти за рамки информации, которой нет у Волкова в мозгу. Он не выдерживает, стаскивает закрывавшую подбородок бандану и смеётся. Над собой, над злой иронией жизни и над абсурдностью ситуации. Хочется пить. Ещё немного, и жара прикончит его вернее, чем рана или бандитская пуля. Волков отстегивает злополучную фляжку, отпивает и держит противно тёплую жидкость во рту, пока распухший от жажды язык не ощущает подобие облегчения. Хватит. Он смотрит вдаль с гребня дюны, примечая белый островок примерно в полутора километрах впереди, и с облегчением понимает, что узнаёт его. Это разрушенная почти до основания стена какого-то строения, из-за которой они с Кайзером и Жижеком однажды отстреливались, вляпавшись в засаду. До базы без малого семь километров, а в тени развалин можно будет сделать привал. Это лучше, чем под открытым небом. И всё-таки, как же он мечтает сейчас очутиться в их с Разумовским промёрзлой комнатушке под крышей… — Ты помнишь, как ты туда попал, а? – интересуется тень. Кажется, теперь его силуэт стал ещё чётче.       Конечно, Олег помнит. Как такое забудешь.       Про загадочное предупреждение Комова он перестаёт думать уже спустя пару месяцев. Кого угодно в их классе можно заподозрить в чём угодно, но Разумовский, этот эталон благопристойного поведения и мечта педагога, словно старается выправить общешкольную статистику по поведению единолично. Чего нельзя сказать о Рамиле из шестого «Б» и его свите подпевал. Пока за школьными стенами царит анархия и разруха, бал правят бандиты и рэкетиры, он выстраивает свою паутину из запугивания и вымогательства внутри маленького мирка детдома. Говорят, даже старшеклассники носят дань этому маленькому царьку, который завёл себе шпионов в каждом классе. Пока его это не касается, Волков наблюдает. Схема многогранная и сложная, включает и шантаж, и цепочку доносительства, и избиения, а жертвы так запуганы, что информация о случившемся не просачивается дальше стен классов и спален. С младшеклассников толком нечего брать, это отчасти спасает. Но вовсе не значит, что столкновений не бывает. Вскоре после очередного приезда спонсоров на уроках Комов и ещё пара одноклассников щеголяют приличными фингалами. Когда Олег спрашивает, что у них отняли, Петька лишь огрызается – не твоё дело. Волков потихоньку строит планы, как не войти в печальную статистику терпил, но все варианты кажутся не слишком надёжными, включая тот, где он привлекает к делу взрослых. Поговаривают, у Рамиля хранятся какие-то фотографии, благодаря которым даже замдиректора не может поднять шум. Раньше выручало умение драться – там, где не срабатывало всё остальное. Но в столкновении со здоровенными лбами шансы Волкова не сильно выше, чем у котят с рынка против собачьей стаи. У него всё ещё нет стратегии, когда гроза всея детдома и два его мордоворота из седьмого зажимают Олега в полутёмном углу возле класса природоведения. — Слышь, как там тебя, Котов? – спрашивает Рамиль, жуя спичку, – Или Пёсов? Короче, говорят, у тебя лаве водятся. Волков молчит, сунув руки в карманы, и ищет пути отступления. Увы, позади него только окно пятого этажа. Как ни странно, деньги действительно есть: накопил кое-что, продал пару вещиц старшеклассникам, ещё одну купюру подрезал на улице. У него есть планы на этот маленький капитал, запрятанный под матрас, отдавать своё за здорово живёшь школьным рэкетирам не входит в его планы, тем более что тогда они точно никогда не оставят в покое. — Чё молчишь, пёс? – толкает его плечом семиклассник-прихлебала. — Нет у меня ничего, – спокойно и упрямо говорит Олег, но голос всё-таки чуть вздрагивает. — А дружок твой видел. Видел, как ты ныкаешь деньги как крыса, – со злорадством произносит Рамиль, наклоняясь к его лицу.       То ли огненная, то ли ледяная волна пробегает по животу при этих словах. Неужели Разумовский мог его сдать? Смотрел в глаза, прикидывался приятелем, а сам подсматривал и слил этим гадам? Нет, он не мог так поступить. — Через три дня в актовом зале, на большой перемене. Не отдашь, пожалеешь, что родился, кровью ссать будешь. Усёк? – мордовороты расступаются, затрещина Рамиля догоняет Волкова, хоть тот и уклоняется, спеша скорей нырнуть на лестницу. – Три дня!       Голова горит, его мутит, перед глазами плывёт от слабости и от ярости одновременно. Когда Серёга пытается сказать ему что-то, кажется, спросить, где тот был, Олег отворачивается, делая вид, что страшно занят поисками тетради в портфеле. Надо что-то придумать, но на поводу у этих уродов он не пойдёт. И всё-таки, мог ли он сдать его, или Серёжка не такой? И хотя Олег запретил себе плакать, в носу предательски щиплет.       Он думает, что выбрал идеальный вариант: нужно держаться подальше от мест, где легко застать врасплох, особенно от актового зала, и всё время находиться среди людей. Это работает. Весь день, когда Рамиль обещал ему показать, где раки зимуют, он избегает опасных ситуаций и даже свиты не видно на горизонте. Вечерняя прогулка так и вовсе безопасна – во дворе будет человек шестьдесят, плюс трое воспитателей, в такой толпе его найти-то будет сложно, не то, что поймать. Насколько это было ошибкой, Волков понимает лишь тогда, когда пара крепких рук хватает его за шкирку в опустевшем гардеробе, из которого все уже высыпали на улицу, и, заткнув рот его же шапкой, увлекает в дальний угол между рядов вешалок.       — Эй, Пёсов или как там тебя? – Рамиль в приподнятом настроении, которое не сулит веселья всем остальным, – Деньги принёс?       — Нет у меня никаких денег, – огрызается Олег, стоит бугаю из седьмого убрать шапку от его лица. – И не будет. Откуда у меня?       — Откуда-откуда, дала одна паскуда, – напевает кто-то за его спиной, и тут же по затылку прилетает оплеуха.       — Тихо! – осаживает приспешника заводила. – Ты, Волков, нихрена не понял, я смотрю. Как тут у нас все устроено. Если б надо было, я бы взял и не спросил, но ты должен понять: я тут главный. А у вас всех, щенков, только одна простая задача. Не отсвечивать. И делать, как старшие говорят. Так что щас ты быстренько поднимешься в спальню, возьмёшь денежку и метнёшься обратно. Ага? А мы за это, так уж и быть, на этот раз простим.       — Никуда я не пойду, – говорит Волков и прибавляет первое ругательство, которое приходит на ум: – Сука.       — О-о-о, пацаны, – тянет Рамиль, а затем без предупреждения бьёт коленом.       Удар в солнечное сплетение такой силы, что Волков на минуту глохнет и слепнет, а очухавшись на полу на четвереньках, понимает – они уже настроились. Принёс бы он деньги, или нет, все равно бы избили. Он водит головой, слёзы от потери дыхания всё ещё застилают глаза. Четверо. На одного, как крысы. Чужой ботинок врезается в живот. Олег хватает занесенную для другого удара ногу над коленом, рывком поднимается и бодает нападавшего головой. Они выше и сильней. У него есть только бессильная ярость и куртка, которая чуть смягчает удары. Рамиль предусмотрительно отступил на пару шагов, но Волков успевает вывернуться из двойного захвата и врезать ему в нос. В нос не получается, получается по зубам – он чувствует, как костяшки царапаются о чужие резцы. У него самого во рту привкус крови. То ли прикусил язык, то ли один из ударов был таким сильным. На стороне Волкова лишь его небольшой рост и гибкость: все четверо противников, бросившиеся на него, сталкиваются, пытаясь добраться до жертвы первыми. Он закрывает голову от ударов и лупит старшаков снизу, куда придется – кулаками, локтями, коленями. Вертится, падает, перекатывается. Он может только догадываться, откуда прилетит в следующий раз, удары сыплются градом со всех сторон. Один особенно удачный выпад, и кто-то из свиты напарывается в полутьме на металлический крючок не то ухом, не то лбом. Волков слышит чужой визг, и этот звук его радует. В следующую секунду Рамиль ловит его поперек живота.       — Попался, гнида! Вали его! Волков зажмуривается и бьёт двумя ногами прямо в пах неосторожно подошедшему ближе семикласснику. Тот воет и катается по полу. Второй опасливо жмётся, глядя на товарища, а затем бочком двигается к выходу и вылетает из раздевалки, пробуксовывая и едва не падая на скользком кафеле.       — Что, зассал? – орёт ему в спину Рамиль. – Я те припомню. Волков, воспользовавшись мгновением передышки, выворачивается, дотягивается мысками до пола и, изогнувшись, изо всех сил бьёт его затылком в лицо. Переборщил, понимает он. Олег ползет по полу, вслепую шаря ладонями. Голова раскалывается, гул в ушах заглушает все звуки, зрение плывёт, он едва чувствует своё тело. Где-то сзади ворочается упавший навзничь Рамиль – Олег ощущает вибрацию пола, когда тот переворачивается и начинает приближаться. Шаг, два. Олега хватают за ногу и тащат назад в темноту.       — Стой, с-с-сука… – доносится гнусаво как через вату. А в следующую секунду происходит кое-что ещё. В полосе света из коридора он видит Разумовского. Рот у того открыт, но говорит ли он что-то или кричит, Олег понять не может. Он хочет сказать: беги. Неважно, причастен Серёжа или нет, сейчас его прибьют тоже. Но вместо того, чтоб развернуться и звать на помощь, Разумовский бросается к нему за спину, в темноту, прямо на Рамиля. Волков не может сказать, сколько времени прошло. Возможно, он на минуту потерял сознание. Когда зрение и слух вновь возвращаются к нему, позади слышатся стоны, звуки глухих ударов, хруст и какой-то странный шипящий звук. Он машинально отталкивает второго из громил Рамиля, который пытается снова полезть к нему, и оборачивается. И бросается оттаскивать Разумовского от Рамиля. Потому что тот бьёт, бьёт и бьёт противника, который больше его в два раза, – непонятно, откуда в этом тщедушном теле столько силы. Рамиль бессильно булькает. Разумовский сидит у него на груди и продолжает, шипя сквозь зубы, наносить удары куда придется, по шее, по голове, по лицу. Методично. Сильно. Словно в трансе. Нужно что-то делать, и Олег хватает его за плечи, волочёт в сторону, сжимает.       — Ты что, ты что, – бормочет, а сам смотрит в сторону распростёртого тела. Он жив? Серёжа выворачивается из его рук, запрокидывает лицо к свету. Зрачки у него во всю радужку, взгляд блуждает. Волков никому никогда не расскажет, но это белое лицо с провалами чёрных глаз будет сниться ему ночами ещё несколько лет, пугая до полусмерти.       — Очнись, да очнись же ты! – трясёт он Серёжу, но его и самого колотит крупной дрожью, от боли, от ужаса, от непонимания. Последний из прихлебателей Рамиля пытается выбежать в коридор, и натыкается на охранника. Наконец.       Сначала ты работаешь на репутацию, потом репутация работает на тебя. Самого слова "репутация" в лексиконе Волкова пока нет, но суть он понимает ясно. Потому что никто, ни охранник, ни примчавшиеся дежурные воспитатели, ни Татьяна Петровна, ни сотрудники детской комнаты милиции не хотят поверить, что двое третьеклассников могут сотворить такое. Особенно Серёжа. На Волкова также смотрят с сомнением. Хотя они рассказывают одну и ту же историю несколько раз подряд, и Разумовский с упорством, достойным лучшего применения, Олега выгораживает. Говорит, что всё сам. Сам подрался. Сам виноват. Волков огрызнулся бы, сказал, что это всё он, и пусть Серёжа молчит, но он по-прежнему видит перед глазами пустой чёрный взгляд, пятна крови на полу раздевалки, слышит булькающий звук и странное зловещее шипение. И только вяло настаивает: драку начали не они. И каждый, кому они и трое рамилевых прихвостней, которые, в отличие от своего вожака, могут говорить, слово в слово рассказывают, что случилось, качает головой с недоверием.       Делегация в составе сотрудников милиции, Татьяны Петровны и вызванного на ЧП директора детского дома оставляет их вдвоём на лавочке у дверей кабинета, чтобы посовещаться. Серёжка сидит уже обыкновенный, съежившийся словно воробей, глаза у него набухают слезами. Пока Олег раздумывает, что сказать, по коридору проносится колоритная парочка. Мрачный мужчина с приметным шрамом на лице едва не спотыкается о лавочки с посетителями, перешагивает ноги Волкова и на ходу цепляет зубами сигарету прямо из пачки, ухитряясь при этом вещать что-то об идиотах, которые выдают ордера, когда и ловить-то уже некого. Вцепившийся в рукав его кожанки товарищ, карикатурный тип с усами, пытается затормозить первого:       — Послушай, Гром, вот это твоё баранье... – захлопнувшаяся за ними дверь кабинета не даёт дослушать пламенный диалог.       Олег разворачивается к Серёже, чтобы сказать что-то забавное, разрядить обстановку, и обнаруживает того ушедшим в воротник куртки до самых глаз – только они блестят из-под надвинутой по брови шапки, которую он для верности ещё и руками прикрыл.       — Серый, ты чего?       — Он меня знает, – бормочет сдавленным от ужаса голосом Разумовский. – Тот милиционер.       — И что? Ты ж не преступник какой-то, – с него определенно хватит странностей на сегодня. – Успокойся.       Этих слов явно недостаточно, и Олег берет ледяную серёжкину ладонь со сбитыми костяшками в свои.       — Я рядом, понял? Вместе как-нибудь выкрутимся. Не реви.       Разумовский кивает и, конечно же, всё-таки ревёт.       Экстренный педсовет, собранный в тот же день, проходит сумбурно. Рамиль выживет. У него сломан нос, скула и пара ребер. Очевидно, вести о его художествах наконец дошли до директора, и тот, почуяв шаткость момента, предпочел оставить решение учителям, а историю максимально замять. Вердикт заставляет Волкова недоуменно хлопать глазами – их выселяют в дальнюю комнатку, отдельно от общих спален. Наказание, которое смахивает на поощрение. Никакого больше похрапывания, стонов и сопения десятка тел в тесноте и духоте, кидания чужими носками и обливания водой от старшеклассников, решивших приколоться.       В суете возле каморки кастелянши, пока они ждут новые матрасы, к Олегу подкрадывается Комов. Нос у него подозрительно красный, а глаза бегают, в лицо он не смотрит вовсе.       — Волков, – они разговаривают в полутёмном углу, и Олегу приходится вслушиваться, чтобы разобрать еле слышный шёпот. – Ты прости. Это я всё… Ну, про деньги рассказал. Они пообещали не бить, если скажу.       Олег чувствует много всего в этот момент. Гнев. Досаду. Отвращение. Но прежде всего – облегчение. Не Разумовский сдал его. Смотреть на Комова становится смешно и противно одновременно. Он тыкает пальцем в здоровенный синяк на скуле Петьки и спрашивает только:       — И как, помогло?              Комнатушка крохотная, под самой крышей, даже потолок скошен. Но в ней умещаются две кровати, стол и – настоящая роскошь – за завинченной наглухо стеклянной дверью есть собственный маленький балкон. В тот раз им не до видов из окна, не без помощи Татьяны Петровны они втаскивают на новое место матрасы, постельное бельё и немудрящие пожитки, запиханные в портфели, торопливо расстилаются, чтобы поскорей лечь и забыть этот бесконечный день. Волков вытягивается на своей койке, как только дверь захлопывается за воспитательницей, и щёлкает выключателем, который оказался ближе к его изголовью. У противоположной стены Разумовский лежит, накрывшись одеялом с головой. Олегу поначалу кажется, что тот спит. Но в темноте он начинает различать придушенные всхлипы – опять рыдает. Олег думает дать ему время. Он и сам бы заплакал, но слёз нет.       Здесь не слышно тиканья часов, как в общей спальне, но проходит минут двадцать, а Разумовский не перестаёт плакать. Старается делать это беззвучно, разевая рот как рыба, редкие глубокие вдохи слышны лишь потому, что в комнате царит звенящая тишина. Так учатся делать рано или поздно все, кто вырос в системе, все, кто знают – можешь кричать, биться, выть, захлёбываться слезами, но никто не придёт. И Серёжа захлёбывается, давится рыданиями, но тихо. — Двигайся, – командует Олег.       — Ч-чего? – Разумовский смотрит на него в полутьме со смесью непонимания и страха.       — Двигайся, говорю, я не буду тут на холодном полу всю ночь стоять, – он трясёт прихваченной со своей постели подушкой, одеяло, зажатое в другой руке, волочется по полу.       Серёжа продолжает настороженно таращиться и всхлипывать, но послушно освобождает место на кровати, куда Олег забирается, стараясь не потревожить свежие синяки и ссадины по всему телу.       — Буду сторожить тебя. А ты спи, – бормочет он, хотя самого уже вырубает. – Спокойной.       — Спокойной, – всхлипывает и уже откуда-то из недр одеяльного кокона едва слышно добавляет: – Спасибо.       — Ты мне жизнь спас, – говорит Волков. – Это я тебе должен.       Повернувшийся к нему спиной Разумовский крупно вздрагивает и не отвечает ничего.              Стена кажется не таким хорошим прикрытием, как раньше. Время, ветер и песок разрушили кладку там, где это не успели сделать пули и осколки снарядов. Волков сползает по шероховатой, некогда белой поверхности, опирается затылком и переводит дух. Тень от развалин очень условная, но это лучше, чем ничего. Он бултыхает оставшейся во фляжке водой. Затем всё же выливает немного окончательно степлившейся жидкости на язык, катает во рту.       — Ты думал об этом? – проклятая тень по-прежнему здесь. – Что можешь умереть вот так, не в бою, а просто по нелепой случайности? Например потому, что пробил флягу.       — Иди к чёрту, – огрызается Волков.       Он достает перевязочный пакет и осторожно разматывает бинты на пострадавшей ноге. Кровь сочится, стоит давлению ослабнуть. Нехорошо. В упаковке вместо двух марлевых салфеток обнаруживается лишь одна – бракованная попалась. Свой лимит мрачного веселья Волков уже исчерпал, поэтому матерится сквозь зубы, вжимаясь в крошащийся камень позади. Нужно что-нибудь придумать.       — Что лучше? – продолжает ненастоящий Разумовский, явно не нуждающийся в каких-то ответных репликах, – Лежать здесь, в этих неживописных развалинах или мгновенно упокоиться среди боевых товарищей? Это считается за гибель в бою, можно попасть в Вальгаллу, как думаешь?       Олег не настроен вести философско-теологические диалоги, но что-то в этих словах есть. Он роется по карманам и вытаскивает спутавшуюся связку жетонов. Прикладывает два поверх свежей марлевой повязки и перематывает бинтом потуже. Да. Плотные плоские предметы дают именно то давление, которого не хватало. Судя по ощущениям, больше не кровит так. Ещё несколько выигранных...часов? Минут?       Он поднимает голову. Показалось, или в отдалении правда слышны моторы? И если да, то где? Песок скрадывает шумы, но они будто бы слышатся с той стороны, откуда он пришел.       Развалины искажают звуки. Волков, опираясь на здоровую ногу, медленно встаёт. Осторожно, плавно, несколько шагов на открытую местность, чтобы расслышать лучше, если погоня действительно близко. Может, даже взобраться на небольшую дюну, чтобы оттуда... Не успевает – нога проваливается в мягкое, сыпучее, лодыжка увязает, за ней другая, засасывает по колено, стремительно, воронкой, вот песок уже подбирается к повязке на бедре. Слишком быстро! Откуда здесь зыбучий песок? Не вырваться, стискивает со всех сторон, вдавливает, тянет на дно стремительно, как омут посреди заросшей реки. Песок душит, раскрытые ладони бессильно упираются в поверхность, автомат остался где-то позади в руинах, нечем больше удержаться. Глубже. Рывок, и он проваливается вниз, осыпается с толщей песка, чтобы рухнуть куда-то во мглу: под коленями твёрдое, под локтем мягкое, и сквозь мрак слышится надрывный крик:       — Отпусти меня! Отпусти меня-я-я-я-я!       Серёга!       Олег нашаривает выключатель над тумбочкой, вслепую бьёт ладонью. Пересекает их комнатушку – от кровати до кровати пять шагов – и замирает. Разумовский мечется, не просыпаясь, руки и ноги беспомощно и яростно молотят в воздухе, отгоняя нечто невидимое.       — Не трогай, отпусти меня! Уйди-и-и! – в комнате, кроме них, никого, и Олега продирает до костей совсем не от сквозняка. Открытые серёгины глаза снова непроглядно чёрные, невидящие. Верней, видящие, но что-то своё.       — Отпусти меня!!       Он не знает, что делать, но точно знает, что никто не придёт. Никто никогда не приходит к тебе в приюте, даже если ты умираешь. Особенно, если умираешь.       И от отчаяния он громоздится на чужую кровать, придавливает, коленями прижимает к матрасу бьющиеся беспорядочно руки, чтоб Разумовский хоть сам не покалечился. Трясёт его за плечи – голова болтается, зубы стиснуты, а взгляд по-прежнему обращён куда-то в никуда.       — Да очнись же ты, Серый, – шипит Волков и лупит по щекам.       — Пусти! Пусти!       Но мотает головой и будто начинает фокусироваться. Олег держит его до тех пор, пока не понимает, что Серёжа смотрит, хоть и испуганно, но осмысленно.       — Ты чего?       — Я чего?! – Волков слезает с его кровати, обозревая разгром: опрокинутую тумбочку, одеяла на полу, свой перевернутый впотьмах портфель. – Серый, я от твоих приколов поседею. Ты орал как резаный.       — Прости, – Разумовский подбирает одеяло и заворачивается, как гусеница. – Кошмар, наверное.       — Наверное, – передразнивает Олег. Его опять колотит, как тогда, в раздевалке. – Двигайся давай. По старой схеме: ты спишь, я сторожу.       Что это было?       Волков вскидывается, больно ударяясь затылком о каменный выступ. Раскалённый ветер обжигает лицо – ухитрился сдернуть бандану и не заметил. Он по-прежнему сидит, прислонившись спиной к стене, автомат у бедра – и нет ни зыбучих песков, ни кошмара наяву. Должно быть, вырубился. Чёртово зелье из фляжки, чёртово всё.       — Ты забыл, – говорит тень. – Ты совсем забыл, с ума сойти.       — Было-то пару раз всего, – цедит Волков, делая ещё глоток воды – хуже не будет. – Ты или расскажи, что тогда творилось, или отвали. И так башка трещит.       Видение из прошлого было всего лишь видением, а вот шум моторов он слышал точно. На кой им преследовать единственного наемника такими силами, спрашивается?       — Ты вообще много чего забыл. Как зовут племянника аль-Джавида? – лже-Разумовский теперь сидит у стены бок о бок с ним. Бледное лицо, которому не страшно яростное солнце, запрокинуто, рыжие пряди растрепались, ноги непринуждённо скрещены. Аристократ на привале, ни дать, ни взять.       — Это тут при чём? – сквозь зубы интересуется Олег, заканчивая возиться с повязкой.       — Просто спросил, – снова этот певучий жуткий тон.       — Рами, – говорит Волков. Он провел столько ночей, штудируя файлы на аль-Джавида, что такая информация сидит где-то на подкорке даже в том состоянии, какое у него сейчас. И с запозданием чувствует, как перестаёт хватать воздуха. Вот оно. – Тот пацан...       — Который чуть не пустил тебе пулю в лоб? Ты всегда туго соображал, Волче. Да. Ставлю что хочешь, что это он.       Олег унимает нервную дрожь. Это всё объясняет. И градус проклятий и стенаний второй группы, которая прибыла на место засады, обнаружив тела, и трофейную пиндосскую флягу мальца, и его хороший автомат. Люди Бахира аль-Джавида перетрясут всю пустыню, чтобы найти того, кто убил единственного племянника их главаря. Волков отодвигает правый рукав и кончиками пальцев прослеживает хаотичные пятна сигаретных ожогов, оставленных на предплечье. Напоминание о трёх днях плена. Напоминание о том, почему он до сих пор хочет сам найти аль-Джавида и выгрызть ему сердце. От мысли, что сейчас тот, должно быть, сам возглавил поиски, у Волкова волосы на загривке встают дыбом. Охотничий азарт. Вот что затмевает боль, затмевает усталость, затмевает жажду. Он поднимается.       — Максимально хреновый план, Олег, – говорит ему вслед тень Разумовского. Выглядит так, будто она намерена остаться тут в своей расслабленной позе до скончания дней.       — Да неужели.       Сложные планы никогда не были его коньком. Простые, осуществимые, надёжные – да. Вероятно, поэтому Разумовский всегда выигрывает у него в шахматы: максимум Волкова – хороший дебют, которого достаточно, чтобы обыграть кого-то из класса, но не Серёжу. И всё-таки продолжает играть, потому что Разумовскому шахматы нравятся. Выбор того, что они будут делать, почти всегда за ним, будь то игры, книги или редкие вылазки в большой мир. Волков не протестует. Он чувствует странную ответственность за этого нелепого бескожего мальчишку. Может быть, потому что впервые за годы ощущает, что он есть кто-то другой, абсолютно похожий на него, и это странно, пугающе даже. И восхитительно. Мир вокруг может оставаться враждебным, огромным и непонятным, но какая разница, если они теперь могут справиться с чем угодно вдвоём. Будто две половины целого, создающие что-то лучшее вместе. Олег – мостик между Серёжей и остальными одноклассниками, коммуникации на нём. Серёжа – генератор самых невероятных идей. То, что не даётся одному, обычно способен сделать другой, даже если это уроки. Математика обычно на Серёже, за историю и биологию отвечает Олег. Литературу и английский делают вместе – Разумовский хихикает, когда Волков нарочно коверкает слова, доводя учителя ("Зыс ыз май фрэнд Сэргэй, хы ыз фром Сайнт Пытырсбэрх"), Волков в ответ подтрунивает над Разумовским, разнюнившимся над очередной особенно жалостливой книжкой.       Как в один из промозглых февральских дней, когда от своего Жюля Верна он отрывается, услышав знакомое шмыганье носом с противоположной кровати.       — Ну чего у тебя там?       Серёжка вместо ответа показывает ему переплёт. Олег кивает понимающе. "Ночевала тучка золотая". Про Кавказ, значит, и про таких, как они, никому не нужных, бесприютных, нелепых, у которых кроме друг друга никого-то и нет. И как бы ни нравились самому Олегу книжки про войну, от этой у него мороз по коже. Потому что будто про них с Серым написано. И жутко, и грустно, и... Для чего люди воюют? Почему не могут все жить мирно, и дать детям быть детьми?       Оба ещё помнят, как пару лет назад и в Питере на улице легко можно было поймать шальную пулю, а Серёга рассказывал, что однажды чей-то мерседес подорвали прямо у ворот детского дома. К шестому классу в их параллели недостаёт уже троих одноклассников – клей, массовая драка, неудачная попытка грабануть ларёк. Мир вокруг, когда-то всем казавшийся прочным, треснул и рассыпался на множество осколков, вчерашний Ленинград бурлит страстями и щерится дулами не меньше мятежного Кавказа. Жизнь в нем похожа на существование на краю тектонической плиты. В любой момент она начнет движение, и начавшееся землетрясение заберет всё, что ты знал и любил.       Из мрачных мыслей его вытягивает присевший рядом Разумовский.       — Мы же с тобой тоже?.. – начинает и не заканчивает он.       — Что тоже? – интересуется Волков, откладывая книгу.       — Как братья.       Он думает, хотя ответ у него давным-давно готов, а потом порывисто хватает Серёжку за плечи, прижимается своим лбом к его. Шепчет:       — Конечно, – и повторяет (понабрался у самого Серого привычек): – Конечно!       Глаза у Серёжи широко распахнуты – голубые до изумления. Вот так, нос к носу, Олег отчего-то это впервые видит толком.       — Клянёшься?       — Клянусь. Скрепим кровью, как полагается?       Предлагает и сам пугается. Но Разумовский тянется к лежащему на кровати томику, загибает уголок страницы и прямо так, бумагой царапает глубоко правую ладонь сначала себе, потом ему.       — Смотри, это ведь на всю жизнь, – и протягивает руку, на которой набухает красная полоска.       — На всю жизнь, – откликается эхом Волков и сцепляет их ладони.       Окидывает Серёжку взглядом и констатирует с улыбкой:       — Ну вот, больше не куксишься.       Разумовский пихает его в плечо.       — Такой момент испортил! – а сам ухмыляется тоже.       — А хочешь секрет покажу? Случайно нашел.       — Давай.       И оба склоняются над Жюлем Верном, где добрый, но наивный издатель в примечаниях оставил точный рецепт по изготовлению пороха.       — Волков... – тянет предупреждающе Серёжа.       — Давай попробуем!       Разумовский трясёт головой, но у самого в глазах уже разгорается что-то, подозрительно напоминающее предвкушение.       Тот эксперимент стоил Волкову почти новых форменных штанов, Разумовскому любимого портфеля, который нашпиговало ошметками консервной банки, словно шрапнелью, а на пустыре за детским домом прибавилось дыр в заборе. Драпают быстро и технично. Не то, что во второй раз, когда их ловит завхоз. И снова репутация спасает – Разумовский, запинаясь и краснея, клянётся хорошо повлиять на товарища и впредь отговаривать того от опасных игр вдвое решительней. Ангел, ни дать ни взять. Если не учитывать того факта, что алюминиевый порошок именно он на пустырь и притащил.              Волков сознает, что, похоже, вновь остался один. Кругом песок, лишь песок. Ни погони, ни призрака. "А может быть, это лишь только мираж А может быть, это усталость и бред И нет Учкудука, спасения нет..."       Да чтоб тебя!       Он помнит, как мурлыкал эту песню в тесной каморке в окрестностях Кабула в прошлом году. Мурлыкал и отчего-то вспоминал все те милые хлопушки, которыми они развлекались в детстве, пока смешивал ингредиенты и выбирал поражающие элементы поэффективней. Признаться, выбор химикатов в Питере бывал побогаче. Волков утешает себя, что он прямо как Железный человек, клепает из ничего нечто буквально на коленке посреди пустыни. В тот раз ему везёт – таймер немного подводит, но бахает в итоге на славу. Две тойоты боевиков из трёх. Считай, что страйк выбил. И все лавры тебе – плюсы одиночной миссии. Деньги, разумеется, тоже.       Есть вопросы, в которых они с Разумовским не сходились никогда. Например, в том, какие дома лучше. Олег не то, чтобы сильно любит Питер, но ветшающие отголоски имперского величия, замкнутые дворики, балконы, кариатиды и лепнина ему по душе. Серёжу едва можно оттащить от разглядывания сверкающего своими стальными и стеклянными гранями бизнес-центра на соседней улице. В его понимании это и есть единственно возможное будущее архитектуры. Стерильный минимализм и хайтек.       Или музыка. Когда в седьмом классе у них появляется первый плеер – подарок от спонсоров, – обнаруживается, что предпочтения обоих расходятся драматически. Пока Волков крутит кассеты с песнями из советских кинофильмов (они прилагались целой коробкой), Разумовский добывает какие-то записи без пометок, явно переписанные, и дёргает головой под рваный ритм пробивающейся сквозь наушники иностранщины. Когда спустя пару лет плеер удается выменять на приличный магнитофон "Сони", приходится как-то договариваться. Сходятся на русском роке, и долгими летними вечерами на открытом наконец балконе, где едва можно сидеть бок о бок или стоять, опершись о перила, они сначала спорят, что поставить первым, а потом прикручивают звук и смотрят, как плавится и перетекает в белую ночь золотистый закат. Впереди ещё целая жизнь, такая долгая...       В чём они совпадают, так это во взгляде на деньги. Мечты о новой счастливой жизни за стенами детдома могут навсегда остаться лишь мечтами, если не скопить чего-нибудь для их исполнения. Будут деньги – будет и всё остальное. Третий том собрания сочинений Ленина за батареей исправно хранит свои тайны. Пополняют кубышку как могут: Серёжа решает за одноклассников задачки, Олег протаскивает сигареты старшакам. Есть, впрочем, среди мятых десяток и редких сотен кое-что особенное: две аккуратно расправленные бумажки по пятьдесят долларов.       Когда мутный блёклый тип в очках предлагает Волкову такую сумму, его первая мысль – бежать. Плавали, знаем. Сколько ходит слухов про таких вот с виду плюгавеньких мужичков, предлагающих детям на улице всякое, после чего их больше никто не видел. Но работёнка и правда непыльная, всего-то прокрасться по задворкам здания, где находятся бани, подобраться с козырька и заснять человека в одном из приватных кабинетов, а ещё лучше тех, с кем он там будет. Обещанные деньги уже жгут карман, но кроме того, интересно же. И Волков обнаруживает себя в засаде с видеокамерой, не в силах оторваться от зрелища за неплотно занавешенным окошком. Полуголый мордастый мужик, чье лицо кажется Олегу смутно знакомым – видел по телеку мельком, кажется, – размахивает коньячным бокалом, а другой рукой пытается удержать на коленках ещё менее одетую девицу. Волков смотрит, не отрываясь, на молочно-белые груди, маленькие, как половинки персика, узкие вертлявые бедра, бархотку на шее – единственную полоску ткани на теле. Прикусывает губу и лишь надеется, что руки не дрожат слишком сильно. Успевает даже снять развязку. Пощёчину, от которой щека мордастого дрожит, как холодец, и белый зад жрицы любви, исчезающей в коридоре прямо в чем мать родила. Отменный кадр, в операторы ему податься что ли?       Естественно, Разумовскому он пересказывает всё, как только показывает деньги: и про типа в очках, и про засаду на козырьке, и, конечно, во всех подробностях про грудь. Одно дело передаваемые из рук в руки втихаря картинки, и совсем другое – живая натура. Серёжа краснеет до ушей, прижимает к груди подушку и смущенно хихикает, но слушает, даже просит повторить. Они так и делятся всем. Комната общая, деньги общие, все секреты – это их секреты. Делят и плохое, и хорошее, как повезёт. Делят на двоих первую выкуренную тайком на балконе сигарету (и оба клянутся, что никогда больше). И первую банку пива. Наказание за то, что попались с ней под лестницей, делят тоже. Одним из майских вечеров Разумовский заговорщицким тоном признается, что впервые поцеловался – с Леной Кругловой, мечтой всего класса. Волков делает вид, что ничуть не завидует. Неудивительно, что первая красавица выбрала Серёжку. С тех пор, как он перестал жаться по углам с тетрадью и отрастил волосы до плеч, девчонки носятся с ним как с куклой. Самому Олегу, правда, тоже от Ленки в своё время достается кусочек внимания: сначала поцелуй, а затем оплеуха, когда его рука – совершенно случайно – опускается ей на бедро. «А я думал, ты у нас гениальный стратег», – хохочет Разумовский, слушая про это.       Жизнь идёт своим чередом. Когда в средней школе порядки становятся посвободнее, они впервые разделяются в местном дворце пионеров. Олег идет на бокс и авиамоделирование, Серёжа в свежеоткрытую группу по программированию. Вечерами делятся впечатлениями, хотя показывать освоенные приёмы куда проще, чем объяснять на пальцах, как пишется код. Поэтому часть заначки тратят на компьютерный клуб, где Разумовский продолжает забираться в цифровые дебри.       — Олег, за этим будущее! Я бы тебе всё показал, а ты не хочешь даже вникнуть.       — Надо будет, научусь, ага? – и продолжает резаться в стрелялки, но сам краем глаза все же приглядывает, чтоб ни одна падла не вздумала докапываться к Серому.       Может быть, дело не в воде. Иначе не объяснить, почему исчезнувший было Разумовский вновь шагает слева. Должно ведь отпускать потихоньку, разве нет? Но вот он, совсем рядом. Только руку протяни. Что-то пружинистое, нехорошее в его походке, что-то неприятное в этой неестественной чёрной броне. Волков не хочет касаться. Боится ощутить под пальцами хоть что-то.       — И ты научился, – словно продолжая нить его воспоминаний, говорит лже-Разумовский. Ему хорошо. У него не болит пропоротое бедро, не кружится голова, не натирают горящие ноги берцы, не ссыхается от жажды глотка. Он может так трепаться вечность. Волков подозревает, что, если вдруг упадёт и сдохнет здесь, эта тварь сядет над трупом, как стервятник, и продолжит болтать. – Жизнь прижала, и ты всему научился, Олег. И с компьютерами поладил, хотя всегда говорил, что не твоё. Всю жизнь потратил, чтобы что-то доказать. Как, помогло?       — Свали, – он не уверен, хрипит ли это в самом деле, или орёт внутри собственной головы. Не то, чтобы большая разница.       — А как ты пел, как пел: «Серый, вот в институт пойдём, жизнь наладится». Смотрел в глаза и врал. А потом сбежал. Как трус. Предал меня.       — Ты не он, – упрямо бормочет Волков, мотая головой. Веки тяжелеют, он едва различает стрелку компаса. Надо идти, не надо слушать этот бред. Только не слушать Серого… Переставлять ноги, раз-два…       — Бросил. Думал, знаешь как лучше, ты же самый умный. Раз такой умный, почему ты в такой жопе, а, Олег? Не отвечать ему, не отвечать, не вздумай. Голова против воли клонится вниз. Может, присесть прямо здесь, отдохнуть еще минуту? Нельзя, но так хочется…       — А ведь ты сдохнешь. Не сегодня, так в любой другой день вот так, гоняясь по пустыне за всякой мразью. Да ты и сам уже недалеко ушёл от них. Такой же, весь в крови. Посмотри на себя. Трясёшься как бешеный пёс, знаешь только одно – охота, охота, охота. Шерше! Фас! Олег сжимает кулаки до боли, до хруста. Серёга бы не сказал такого. Никогда. Вдалеке опять рёв мотора, или это просто гул в ушах? Чужое бормотание не даёт сосредоточиться. Тень подбирается так близко, что будь она реальна, чужое дыхание коснулось бы волос на виске:       — Самое смешное, что все только и делают, что тебя используют. С самого детства. А ты только и рад. Всякий раз отряхиваешься и делаешь вид, будто ничего не случилось. И снова бросаешься в бой. Хороший пёсик.       — Заткнись! ЗАТКНИСЬ! – орёт он и полосует автоматной очередью адское создание до того, как понимает, что делает.       Щелчки. Магазин пуст. Он потратил последние патроны на чёртово видение.       Тень издевательски медленно и беззвучно ему аплодирует.       — Молодец, Олег. Гениально. Теперь они точно знают, что ты здесь.       С одной стороны, он прав. С другой, звук искажен расстоянием, точного места не выдаст, только направление, а по следам его путь виден и так. И теперь преследователи знают, что он вооружён (ха-ха).       Накатившую было сонливость как рукой сняло. Надо выжать из этого максимум. Поодаль виднеется кромка очередной дюны, в тени которой можно скрыться. Охота? Почему бы нет. Только дичь здесь не он.       Песчинки осыпаются, когда он соскальзывает по склону. То, что нужно. Здесь хотя бы на пару градусов прохладней. Он подождёт. Это ему всегда хорошо удавалось. Волков находит самое удобное положение из возможных – раненая нога наконец получает передышку, – замирает, вжимается лбом в скрещенные руки. Где-то там, среди мешанины старых и новых шрамов, есть маленький след от ожога. Если не помнить место, то и не разглядишь. Но он помнит, а начав вспоминать, уже не может остановиться.              В свои шестнадцать, почти семнадцать, он с удивлением обнаруживает, что девчонкам интересны уже не только кудри и бледный поэтичный вид, но и мускулы. Что-что, а они у него есть. Спасибо боксу и отжиманиям за разговорчики в строю (а разговорчики Волков любит, умеет, практикует). Интерес, увы, проявляют не только одноклассницы. В один момент он понимает, что брат владельца овощного ларька на рынке, где Олег таскает по вечерам ящики, чтобы подзаработать, вьется вокруг отнюдь неспроста. Выслушивать комплименты с непередаваемым акцентом он ещё может, а вот руки, будто невзначай оказывающиеся то на плече, то на талии – нет. И не врежешь ведь. Мигом половина рынка придет соотечественнику на помощь. Так что Олег, вежливо раскланявшись с хозяином ларька ("Вай, панимаю, учиться тэбэ надо!"), внезапно получает массу свободного времени. И понятия не имеет, куда его девать. Хоть выпускные экзамены только в следующем году, Разумовский обложился учебниками, справочниками и таблицами и на все попытки вытащить погулять лишь машет рукой – потом.       Тогда Волков обнаруживает себя шатающимся по улицам в полном одиночестве впервые за семь лет. Это с Серым даже походы в Эрмитаж были увлекательными, а теперь, особенно в стылом туманном ноябре, он бродит по городу, понятия не имея, куда приведут ноги.       Так он их и находит. Пестрая группа парней и девчонок в причудливых костюмах, устроивших фаер-шоу у памятника Пушкину. Текучие всполохи и дорожки пламени, стремительные броски и огненные круги, тяжелые веера, превращающиеся в пылающие крылья – он смотрит и смотрит, завороженный, загипнотизированный. Это красивее любого взрыва. Чистая контролируемая стихия.       — Нравится? – его хватают за локоть. Рядом одна из девушек, на вид чуть постарше его самого, которая только что вращала тяжёлые металлические веера так, словно каждый был ничего не весящим продолжением её руки. А теперь вот она, в одном шаге. Тёмные вьющиеся пряди выбились из-под банданы, на плечах серебристые частички пепла, глаза и щёки пылают, и у Волкова скулы горячеют тоже, хоть к огню он не приближался.       — Очень, – еле выговаривает.       — Первый раз?       — Угу. Можно попробовать?       — Нифига себе. Быстрый. Тебя как звать хоть?       — Олег.       — Милана, – и она удаляется так быстро, что ему кажется, облажался, сейчас вернётся к своим, и его поднимут на смех. Но Милана приходит обратно, принося запах нагретой кожи, керосина и чего-то ещё неуловимого, пряного, сладкого. В её руках металлический шест.       — Ну смотри, Олег. Это стафф…       Он послушно следует за её движениями, стараясь запомнить, но получает только насмешливое фыркание.       — Дерёшься? Это не боевые искусства. Забудь. Используй корпус, – и её рука скользит по плечу. Обжигает. Дразнит. – Да, вот так.       Он успевает заехать себе шестом по затылку и по колену не один раз, залюбовавшись её гибкой нереальной фигурой. Милана хохочет. В глазах настоящий огонь, не отблеск. Что-то дикое, нечто совершенно новое.       — Приходи ещё, – говорит она на прощание. И смеётся снова.       Во вторую встречу кто-то из фаерщиков одобрительно свистит, глядя на его попытки. На третью Милана, несмотря на протесты команды, поджигает его стафф и подмигивает – давай. Ему удается удерживать баланс довольно долго, прежде чем один из фитилей, скользнув, оставляет ожог на запястье. Милана дует на него, держит за руку обеими ладонями, а сама смотрит, смотрит неотрывно в лицо, во взгляде всё то же тёмное пламя.       На четвёртый раз они не идут к памятнику, а сидят на парапете набережной, пьют какой-то отвратительный коктейль из банок и курят. С непривычки дым раздирает горло, и Милана отбирает у него сигарету – одну на двоих. Затягивается, а потом приникает к губам, выдыхая, заполняя рот и легкие горечью, а голову туманом.       К себе он добирается, шатаясь, будто в стельку пьяный. Разумовский едва поднимает взгляд – на коленях и на кровати вокруг штук шесть открытых книг и справочников, половина на английском, блокнот в руках покрыт хаотичными значками.       — От тебя табаком несёт, – бросает он и больше в тот вечер в сторону Олега даже не смотрит.       Пятую встречу Милана назначает у кинотеатра. Что смотрят, Волков не вспомнит даже под пытками. Потому что на середине сеанса её рука ложится на колено и убийственно медленно ползет выше. Он забывает, как дышать. Они выныривают в промозглый осенний вечер, обжимаются на задних сиденьях трамвая, грея озябшие руки под одеждой друг друга, начинают целоваться на полутемной лестнице и трахаются на диване под немигающим взором выкрашенного в розовый цвет бюста Ленина в квартире, которую Милана называет новомодным словечком "сквот". Хотя на вид коммуналка, как коммуналка, только все стены покрыты надписями, сделанными баллончиком, а половины дверей нет.       Из полудрёмы Олега выдергивает появление других обитателей сквота – часть из них уже знакомые фаерщики, другие какие-то левые типы. Но все заряжены на драку, потому что какого хрена он тут вообще забыл, и с какого района, а? Милана быстро выпихивает его, полуодетого, на лестничную площадку, сама кутается в явно чужую громадную куртку с надписью «Ленводоканал» на спине.       — Тебе надо идти, – говорит, а сама уже не смотрит в глаза, и этого манящего огонька больше нет. Лишь скука и равнодушие.       — Значит, всё?       — С тобой было весело. Не бросай заниматься, если хочешь, чтоб вышло что-то путное, – говорит Милана вместо ответа и клюёт его в щёку мимоходом. Дверь сквота захлопывается за ней, оставляя в воздухе легкий запах гари.       Трамваи уже не ходят, и он бредёт окольными путями больше двух часов, чтобы добраться до своей каморки под крышей и забиться под одеяло. Он не чувствует себя взрослым. Скорее воином племени, прошедшим инициацию, которому не рассказали, что же дальше. И впервые в жизни не может поделиться этим с Серёгой. Не может рассказать. Ему кажется, что наметившаяся между ними пропасть только что стала ещё глубже и шире.       И он совершенно точно не плачет, нет. Разумовский откладывает свои книги и почти бесшумно встает. Кровать прогибается под его весом, когда он со вздохом укладывается рядом – его рука у Олега на плече прохладная даже сквозь одеяло.       — Спи, – говорит он. – Я посторожу.       И Волков засыпает. О том, что случилось в тот вечер, они никогда не разговаривают.       Есть и более серьёзная тема для молчания. Армия. Когда это слово повисает в воздухе, они впервые ссорятся по-настоящему.       — Ты не понимаешь! – орёт Разумовский. – Это два года! Два года жизни, когда ты будешь чёрт знает где, два года. Можно учиться, Олег!       — На кого?! На юриста?       — Да на кого угодно, вместо того чтобы подметать плац и в грязи валяться! Что тебе это даст?       — А что тебе дадут эти грёбанные железки, Нобелевку?       Они кричат друг на друга два вечера подряд и потом неделю не разговаривают. Олег знает, почему Серый злится. Но знает и то, что картинка, где они оба как пай-мальчики ходят на одни и те же пары в один и тот же престижный вуз – утопия почище выигрыша миллиона в лотерею. Разумовский с его мозгами вытянет, это в личном общении он тюфяк тюфяком, в том, что касается точных наук, шестерёнки в его голове работают как надо. Отличник, победитель олимпиад. Он точно будет в порядке, получит какую-нибудь именную стипендию и так далее. Насчёт себя же Волков знает – не осилит ещё пять лет просиживания за партой. Да и кем он будет? Юристом, действительно? Олег Волков, адвокат, ха-ха. Он и сам злится тоже. Потому что не понимает, как донести – детские мечты о том, как они оба идут плечом к плечу по жизни, прекрасны, но жизнь-то вот она – затаилась и только и ждёт, чтоб огреть тебя арматурой по хребту. Надо быть реалистом. К весне ему удаётся убедить в этом и Серёгу, и самого себя.       Татьяна Петровна плачет, когда они с Разумовским приходят на вокзал проводить Олега, стоя в толпе раззадоренных, свежеобритых и оттого поголовно похожих друг на друга призывников и их ошалелых родных, друзей и девушек. Олег смотрит на двух людей, единственных, которые в целом свете хоть что-то для него значат, и минутное сомнение сосёт под ложечкой. Может, Разумовский действительно был прав.       — Ильич твой, понял? – говорит он, не в силах для какого-то более прочувствованного прощания. – Вернусь, ещё заработаем, а ты найдёшь, куда применить.       — Но…       — Без разговоров, Серый.       Уже на подножке вагона разворачивается и показывает свою ладонь – шрам от бумажного пореза давно стал тонкой белой ниткой. Скорей воспоминанием, чем отметиной.       — Вместе, – одними губами произносит он.       Но Разумовский помнит. Он знает. И показывает свою раскрытую ладонь.       — Вместе, – семафорит беззвучно и не выдерживает: – Не получи там пулю, пожалуйста!       Волков склабится, прежде чем нырнуть в нагретую сотней тел консервную банку вагона:       — Застегнись, студент.       Он открывает глаза не на тесной верхней полке, а вновь у подножья песчаного гребня. Высокое небо безжалостно слепит белым светом. Разумовский лежит рядом, в полуметре, смотрит вплотную, все такой же неестественный в своей футуристичной броне, все такой же чудовищно реальный. Даже чуть заметная блеклая россыпь веснушек на месте. Глаза подвели. Янтарные, крапчатые, совсем не похожи на льдисто-голубые серёгины. Но неведомая тварь смотрит спокойно, ровно, будто так и надо. Улыбается. Чуть поворачивает голову, когда шум от мотора становится громче.       — Тебе не пришлось бы сейчас так нелепо бороться за свою жизнь, если бы ты остался, – замечает он.       — Что тебе нужно? – спрашивает Волков полушёпотом, хотя в этом нет никакой нужды.       — Может, я хочу, чтобы ты вернулся. Ты ещё нужен.       Нахрен ты тогда меня там, наверху, выводил, хочет сказать Олег, но повторяет лишь, как китайский болванчик:       — Ты – не он. Тебя здесь нет.       — Но там-то я есть. Это ты помнишь? Почему ты ушёл, Олег? Ты ведь поклялся. Поклялся всегда быть рядом.       Когда настоящий Разумовский десять с лишним лет назад задаёт ему этот вопрос, у него ещё нет ответа.       Два года срочной кажутся сущим раем, несмотря на царящий кругом бардак. После хаоса в детдоме и на улицах, здесь у него впервые появляется чувство твёрдой почвы под ногами. У Волкова достаточно уверенности, чтобы поставить себя в местной иерархии, а набранная на казенных харчах мышечная масса заставляет даже самых ретивых в его окружении или дружить, или держать дистанцию. Олег с усмешкой слушает нытьё про ранние подъёмы, жёсткие койки и плохую еду. Домашние салаги, что с них взять. Спустя несколько месяцев он едва ли скучает по прежней вольной жизни.       Единственной ниточкой связи с миром остаются редкие письма от Разумовского: нацарапанные то на двойных листах школьных тетрадей, то на обратной стороне факсов с непонятными столбцами цифр и надписями на английском и немецком, то на бумаге с логотипом какой-то фирмы. Из этих хаотических посланий складывается неутешительная хроника жизни уцелевших одноклассников. Героин, пьяные драки, свадьбы, разводы, отсидки, петля на кухне общаги. Спустя год службы из небрежного упоминания он узнает, что Серёга бросил универ, чтобы полностью посвятить себя работе над какой-то программой. Чтобы хоть немного понять, о чём идёт речь, Волков показывает письмо Глебу с погонялом Техник – долговязому чудиле, чья любовь к компьютерам не помешала ему вылететь с последнего курса Бауманки. Тот приходит в восторг. Он, как и Серёга, искренне верит, что будущее за технологиями. Однажды, уверяет в запале Глеб, воевать будет не пехота, а управляемые операторами боевые машины. Олег хмыкает скептически. Боевые роботы, ха. Не в этом веке, уж во всяком случае. К тому же ему нравится оружие, его надёжная тяжесть, запах пороха, смазки и металла. Ощущение контроля, которое оно даёт. Разве можно довериться машине, которую не ощущаешь как продолжение себя самого?       Здесь, в Сирии, он порой вспоминает Глеба, глядя, как война пехоты местами становится войной беспилотников. Техник был бы в восторге. Или в ужасе. От того, что часть грязной работы проделывает машина, война не становится более благородным делом. Сам Волков привык верить лишь собственным рукам и оружию. Так честней. Он приподнимается, нащупывает обе гранаты на поясе. Прислушивается к телу – боль в ноге притупилась, затихла на время, голова прояснилась, пока он лежал. Хорошо. Сейчас больше и не надо. Ползком приближается к краю своего укрытия. Вдали пылит одинокая темная точка – до неё километр, не больше, других на горизонте не видно. Из машины им его пока не разглядеть, но как только погоня окажется ближе, станет заметно, что одинокая цепочка следов тянется вниз по склону. В этом и есть план. Простой. Осуществимый. Надёжный, если удача на его стороне. — Не получи там пулю, – мурлычет тень за его спиной. – Помни, ты мне ещё нужен живым.       Волков, не оглядываясь, знает, что фантом снова исчез. "По несчастью или к счастью, Истина проста: Никогда не возвращайся В прежние места. Даже если пепелище Выглядит вполне, Не найти того, что ищешь, Ни тебе, ни мне"       Кто-то вписал эти строки в его дембельский альбом сбоку, на предпоследней странице каллиграфическим почерком. Хотя почему "кто-то". Это точно был Витька Толоконников – его не дождалась девушка, и он оставил на память сослуживцам ворох цитат одна другой жалостливей и желчней.       Только вот для Волкова восемь коротких строк оказываются почти пророческими. Сам город, кажется, не ждёт его обратно, когда он выпрыгивает в утренний питерский туман из тёплого вагона. С единственной сумкой на плече, без плана, без цели и без малейшего понимания, что ему делать со своей жизнью.       — Олег! – долговязая фигура отделяется от столба почти в самом конце платформы.       И в те пару минут, пока сияющий Разумовский сжимает его в неловких объятьях, он чувствует, будто всё как прежде, будто всё правильно.       Серёга отстраняется, улыбаясь до ушей. Он одёргивает себя, пытается быть солидней, но что-то детское, мягкое в нём никуда не делось. Рядом с ним Олег чувствует себя не то, чтобы повзрослевшим – постаревшим даже. Они шагают по пустынному предутреннему городу, и отчего-то давно знакомые улицы и проспекты кажутся новыми, словно кто-то переставил мебель в знакомой с детства квартире, перекрасил стены, убрал памятные мелочи.       На Серёге нелепый лиловый плащ, из-под которого торчит не менее жуткий серебристый костюм с отливом. Олегу хочется привычно сказать, чтоб застегнулся, уже из практических соображений – чтоб не светился. Но, похоже, никому нет до них дела. Город, который он помнил, как место, где на каждом шагу грозила опасность, стал другим – более сонным, спокойным, сытым. Постовой, стоящий на перекрестке, лениво провожает их взглядом.       Они сворачивают на Марата и ныряют в крохотную забегаловку, единственную открытую в такую рань. И минут пять просто сидят и пялятся друг на друга через неудобный круглый столик, глупо ухмыляясь – столько всего нужно сказать, рассказать, а с чего начать, непонятно.       — У тебя щетина, – говорит Разумовский. Ну да. Оба изменились, Серый ещё больше вытянулся, Волков раздался в плечах и на его фоне выглядит как-то вдвойне грубей. Это наблюдение будто открывает шлюзы, и они наперебой делятся, кто чем жил эти бесконечные пару лет. Олег травит армейские байки, Серёга рассказывает, как бросил учиться, чтобы открыть свое дело – маленькую контору по продаже офисной оргтехники.       — Не как этот, который пирамиду организовал? – интересуется Волков, и Серый раздувается от возмущения как рыжий кот.       — Олег!       И тут же торопливо шарит по внутренним карманам, вытаскивает помятый пухлый конверт, суёт в руки.       — Это за Ильича. Я взял для начала, сейчас окупаться начало.       — Совсем дурак? Спрячь, – Волков оглядывается на скучающего за стойкой буфетчика, и запихивает деньги обратно Разумовскому за пазуху. – Не свети.       Тот смотрит в свой пластиковый стаканчик с кофе, подёрнувшимся подозрительной радужной плёнкой, и говорит:       — Пойдем ко мне? Я снимаю тут недалеко. Ты ведь не собирался куда-то…       Олег мотает головой. Куда он пойдёт-то? В целом свете у него, кроме Серёги, больше никого и нет.       Весь следующий месяц, который он проводит в крохотной квартирке Разумовского, переделанной из комнаты в бывшей коммуналке, они упорно не говорят о самом главном. Ни тогда, когда Олег кашеварит на двухконфорочной электроплитке – от Серёги с его манерой жить на одном кофе и перекусах и так один нос остался. Ни тогда, когда они, завалившись на скрипучий диван, крутят до утра старые боевики, которые смотрели когда-то тайком на кассетнике у старшаков. Ни тогда, когда выбираются в Эрмитаж по старой памяти, – ни в один из этих моментов ни тот, ни другой не задают вслух простой вопрос: что дальше? Олег знает, ответ не понравится им обоим. Он длит и баюкает эту хромую иллюзию, что всё по-старому, что ни он сам, ни Серый, ни город их детства не изменились окончательно, что можно найти здесь покой и жить как раньше. Прилепиться к Серёге и… И что? Пытаться вникнуть в дебри продажи факсов и принтеров, в которых он смыслит чуть более, чем ничерта? Снова таскать ящики на рынке? Идти в институт? Кулинарный техникум?       Когда он говорит Серому, что записался на контрактную службу, тот реагирует на изумление спокойно. Лишь в глазах что-то тёмное, больное. Спрашивает только:       — Связь у тебя там будет?       Связь иногда есть. А время – вот времени нет. Первый год смазывается как промотанная на безумной скорости кинопленка. Они считанные разы говорят по телефону, и сквозь треск помех восторженно тараторящий Серёга рассказывает, что они с Глебом – тем самым чудилой Техником – запускают такой проект, такой проект – Олег просто офигеет, когда увидит, это революция. Волков прижимает трубку к уху плечом и отчего-то бесится. Глеб то, Глеб сё. Будто не Олег их сам познакомил после армии – у Техника мозги под дела компьютерные от рождения заточены. Это во-первых. А во-вторых, в ответ он не может рассказать ничего. Ничего из того, что бы гражданский вроде Разумовского мог понять, или, во всяком случае, выслушать без ужаса. О том, что Кавказ прекрасен, но нравы здесь как и сто лет назад. Или о том, что снова спит вполглаза, слыша каждый шорох, как в детском доме, и с ножом под подушкой. Или о том, что не знает, куда податься дальше, потому что, может быть, он ошибся.       Он не то, чтобы разочарован, но избавился от многих иллюзий. Прекрасные характеристики, исполнительность и мозги – ещё не все. Чтобы продвинуться хоть куда-нибудь в армии, нужна гибкость, умение, а главное, желание выслуживаться перед начальством. Волков таким желанием не горит и иллюзий не строит. А потому, когда на исходе второго года службы от одного из командиров части поступает предложение сменить направление деятельности, он находит его довольно заманчивым. «В некотором роде заграничная командировка», – говорит с улыбкой подписывающий назначение. В некотором роде, ага.       — Афганистан? – Разумовский гулко сглатывает, даже в телефонной трубке слышно.       — У меня будет пара недель в Питере, – говорит вместо ответа Олег.       Выходит совсем не так, как это представлялось. Встречаются лишь спустя неделю после его возвращения. Двери отдельного кабинета в каком-то суши-баре лишь отчасти отсекают пьяный гул и музыку снаружи, сигаретный дым плотным туманом висит под потолком, так густо, что даже курящему Волкову не по себе. А Разумовский здесь, кажется, как рыба в воде. Приветствует коротким полуобъятьем и похлопыванием по спине, затем вальяжно растягивается на одном диване и жестом предлагает устраиваться на другом, напротив. Волосы он, похоже, до сих пор стрижет сам – отдельные пряди топорщатся над ушами, красно-золотые в свете ламп. Но зато на нём идеально пошитый светлый костюм, а модные кроссовки на закинутых на сиденье длинных ногах и вовсе по идее стоят как жалование Олега за месяц. Люди меняются, он сам изменился, но где-то в глубине души надеялся, что Серёжи это не касается.       Разговор не клеится. Ещё полгода назад Разумовский твердил про свой проект восторженно, чуть не захлёбываясь, сейчас излагает спокойно, даже сонно. Он создал сайт, где люди смогут общаться как на форумах, только лучше, с фотографиями, с собственными страницами, с группами по интересам. Готовая база данных, идеальное место для цифровой слежки, думает Олег. Вслух говорит:       — Это же колоссальное количество информации. Откуда такие мощности?       — Верно. Новые сервера, несколько интересных технических решений, – Разумовский распластывается по спинке бархатного диванчика, довольный как кот. – Чего не ешь?       Олег смотрит на клейкие комочки риса с недоверием: он как-то пробовал и не оценил. И кроме того, буквально кожей чувствует неладное.       — И колоссальные деньги, – произносит он медленно. – Откуда?       — Это моё дело. Занял у серьёзных людей.       — Ты во что влез? – Волков старается звучать спокойно, хотя всё, чего ему хочется, это схватить друга за грудки и трясти до полного просветления.       — Я решал проблемы по мере их возникновения. А сейчас я окончательно закрою этот вопрос. Но мне нужно твоё присутствие.       — Это охрененная просьба после фразы про "всё сам".       — Не просьба. Деловое предложение.       Он царапает на салфетке несколько цифр и придвигает её по столу.       — В долларах, – добавляет он.       Олег поднимает неверящий взгляд от бумажки. Не от суммы, от самого предложения: его, блин, пытаются купить! И кто – Серый!       — Ты издеваешься?       — Полагаю, это относится не к размеру вознаграждения, а к сути? – в глазах у него какой-то незнакомый огонёк, и Волков гадает, не начал ли Серёга что-то употреблять. – Ничего не нужно, просто внушительно стоять у меня за плечом.       Волкова разбирает смех от бредовости происходящего. И всё же… Перестраховка не помешает, и он присмотрел экипировку, которая вполне вероятно спасёт его зад от неприятностей в этой самой «командировке». Не хватает на шлем, и сумма на бумажке чертовски близка к той, что требуется.       Разумовский ждёт, и впервые в жизни по его лицу ничего нельзя прочесть. Может, наконец отрастил себе броню, плавая среди акул. Броня. Шлем. Чёрт побери.       Когда Олег говорит «ладно», он убеждает сам себя, что другого выбора не было.       Даже с закрытыми глазами сейчас он может определить, что машина совсем близко. По-прежнему одна. Он нарочно так наследил наверху, что не заметить невозможно: цепочки отпечатков ног, следы крови, брошенный автомат. Остановятся или перемахнут через песчаный гребень? Бросаться под джип с гранатой, как под немецкий танк, Волкову совершенно не хочется. Наверху, в каких-то десяти метрах, мотор, всхрапнув, сбавляет обороты. Остановились. Из всех чувств остаются лишь слух и осязание, обе гранаты под рукой. Хлопок двери, только одной. Вышел взглянуть на автомат? Крик: «Он был здесь!» Конечно был, идиоты. Голос звучит глухо, значит, говоривший отвернулся и стоит спиной к его укрытию. Пора! Волков змеиным броском продвигается вверх, не показываясь, выдергивает чеку, выжидает и высунувшись, кинув единственный взгляд, зашвыривает гранату под днище джипа. Кажется, точно – проверять нет времени, ныряет обратно, пока не спохватились и не открыли огонь. Ещё секунда, одинокий растерянный вскрик, а затем его накрывает смесью песка и мелких горящих обломков. Но голоса минимум двух человек ещё слышны, и при возгласе «Он там, внизу», Олег кидает в направлении звука вторую гранату. Выждал недостаточно – сверху на него успевают наставить автомат. Ещё один взрыв, вспышка, и они с преследователем, сцепившись, кубарем катятся вниз в облаке пыли. Только когда она оседает, Волков понимает, что сжимает шею изрешеченного осколками трупа.       Наверху лишь перевернутый взрывом джип, разбросанные обломки и ещё три тела. Аль-Джавида среди них нет. Ну ничего, кто ищет, тот всегда найдёт. В машине было всего два автомата и оба никуда не годятся – похоже, кроме гранаты, в кузове рвануло что-то ещё. Зато оживает рация, которую отбросило на пару метров в сторону. Оставшиеся вызывают группу. Поздно, ребятки, поздно. Он уже хочет сказать об этом, но обрывает связь. Услышали на том конце ответный треск помех? Успели понять? Если нет, рано или поздно он узнает что-то полезное для себя. Тишина оглушительная, и когда спустя несколько минут сквозь хруст и свист Волков слышит общую команду ехать к точке сбора на северо-запад, он ликует. Он обогнёт их маршрут, пока машины делают крюк, и выйдет к базе, а там уже ребята прикроют, благо арсенала хватит, можно будет даже выдвинуться навстречу. Есть и ещё причина. Он помнит этот голос. Сиплый помощник аль-Джавида, чьего имени Волков так и не узнал, — это он говорил. Если сиплый где-то там, то его хозяин точно рядом. Нужно идти. Нужно закончить это дело.       Он осматривает обломки ещё раз внимательно, прежде чем свериться с компасом и продолжить путь. Нет, нечем разжиться. Как гласит старый анекдот, чтобы вступить в рукопашный бой, бойцу спецназа нужно: раз – просрать на поле боя автомат, пистолет, нож, поясной ремень, лопатку, бронежилет, каску; два – найти ровную площадку, на которой не валяется ни одного камня или палки; три – найти на ней такого же придурка и вступить с ним в рукопашную схватку. Что ж, первую часть он выполнил блестяще. Может, он и придурок, но везучий.              Примерно так и говорят врачи в госпитале, где он очухивается после той первой «командировки». Сотрясение, контузия, но, если бы не шлем, угодившая ровно в темечко пуля гарантированно отправила бы его на тот свет. Повезло. Волков ничего на это не отвечает, отворачивается к окну. Его мутит, и он убеждает себя, что это от сотрясения, а не от того, что он ощущает себя продавшимся, использованным.       И забывает об этом начисто, когда в палату врывается бледный встрёпанный Разумовский – откуда он вообще узнал, в каком госпитале искать? И апельсины принёс, чудила, как в какой-то комедии.       — Я, я как-то не сообразил, – оправдывается он, размахивая оранжевой сеткой. – Просто подумал, вот, может, это же витамины...       Олег не может удержаться, ржёт, глядя как тот мямлит.       — Мы с тобой как в «Ну, погоди!» Всё сходится: ты, значит, Заяц, а я, конечно, Волк.       Серый плюхается на краешек койки, и вроде смеётся, глядя на несчастные апельсины, но губы и руки у него дрожат.       — Испугался, – неожиданно брякает он. – Мы с тобой так по-дурацки попрощались. Я всё думал, если это...       «Если это наш последний разговор», – заканчивает мысленно Волков. Да, глупо бы вышло. — Не реви, видишь же, цел. Скоро выпишут, и пойдём по Невскому гулять, а? Хочешь, прямо щас сбежим?       Разумовский, всё ещё бледный, улыбается криво и сначала мотает головой, мол, никаких побегов, а потом кивает.       — Это что ещё за явление? – сосед по палате, загипсованный до бедра, приподнимается на локте, стоит двери за посетителем захлопнуться. – Смазливый больно.       — Брат мой, – рявкает Волков таким тоном, чтоб было ясно: хоть один полунамек, и гипс его собеседнику наложат на всё тело. Тот понимает правильно.       По Невскому не гуляют, забираются на одну из крыш, сбив с чердачной двери замок. Вытягиваются на нагретом железе и смотрят, как течёт далеко внизу жизнь ошалелого от летней жары города. Цедят холодное пиво и ухмыляются, глядя друг на друга.       — На море так и не были, – произносит Разумовский задумчиво. – А ведь всегда мечтали, вырастем и махнём непременно.       — Можно к заливу поехать хоть завтра, – Олегу хорошо, тепло и лениво. – Ты лучше расскажи пока про своё детище.       Лицо у Серёги словно озаряется изнутри. Когда он говорит, снова захлёбываясь от переполняющих эмоций, это всё как в старые добрые времена, только вот теперь речь не просто о проекте: он действительно воплотил в жизнь абсолютно грандиозную штуку. Может, она и правда изменит мир.       — «Вместе»? – переспрашивает Олег.       — Подумал, это символично. Только представь: миллионы людей со всего мира смогут общаться, дружить, встречаться только благодаря тому, что сумеют найти друг друга. А если передача данных станет ещё…       Волков смотрит на его воодушевлённую физиономию, широкие жесты рук, упавшие на глаза спутанные волосы, и на сердце становится легче. Он отпивает ещё глоток пива, распластывается морской звездой по крыше и, запрокинув голову, широко улыбается. Хорошо.       Оказываясь под чужим вылинявшим от солнца небом, он иногда вспоминает тот тёплый день. Редкий момент покоя. Попытаться удержать его? Бесполезно, всё равно что ловить воздух. Олег это знал тогда, знает и сейчас. И Серёга знал не хуже него. Даже когда в тот приезд предлагает должность начальника охраны, то как-то мимоходом, словно понимая заранее, что услышит. Только спрашивает, глядя на то, как Волков пакует безразмерный рюкзак:       — Почему ты не можешь остаться? Мы же всегда собирались… Вместе.       Олег молчит, потому что нет таких слов, чтобы объяснить. Тогда нет.       В те годы он ищет свободы. Места, где может ощутить себя самим собой, чувствовать твёрдую почву под ногами. Вместо этого каждый день видеть фальшивый стеклянно-бетонный мир, где цедят шампанское и заключают миллионные сделки те, кто еще вчера носил малиновые пиджаки, пусть даже в этот момент он будет стоять за спиной у Серёги? Нет, точно нет. Он хочет быть сам по себе.       И вот теперь ты сам по себе и сам за себя, Олег. Один здесь, почти мёртвый посреди пустыни. Нравится тебе? Нравится? Этого ты хотел?       Волков ловит себя на том, что поводит носом в воздухе, как гончая. Будто преследователей можно учуять. Всё, чего он хочет сейчас, это выжить. Снова. Он делал это столько раз. Выкручивался там, где, казалось, было невозможно. Возвращался оттуда, куда остальные даже не совались. Выкарабкивался, даже когда самому казалось, что это конец.              Как в его третий приезд из Афганистана. Приехать-то он приехал, но словно так и не вернулся. Хуже всего воспоминания: мальчишка-боевик, ростом ему едва до груди, автомат для него слишком тяжёл. Не успевает нажать на спусковой крючок, прежде чем кто-то из отряда всаживает в него четыре пули. Тогда Волков впервые вечером глушит чистый спирт. Заливает в себя мерзкую обжигающую жидкость, чтобы хоть на секунду перестать чувствовать.       И сандалики. Розовые крохотные сандалики с надписью Hello Kitty, вымазанные красно-бурым. Ехали взять важного свидетеля, пользуясь суматохой большой деревенской свадьбы в Нангархаре, а попали на бойню, устроенную натовцами.       Ему эти сандалики неделями снятся, как когда-то сцена в раздевалке.       А потом уже и не снятся – стоят перед глазами как наяву. Даже когда он снова оказывается в Питере: идёт, и не видит ни блестящих витрин, ни фонтанов, ни стайки нарядных девушек. Смотрит на резвящуюся на лужайке возле Исаакия малышню, а перед собой видит лишь пару крохотных розовых сандаликов в крови.       Чужая война его смяла, пережевала и выплюнула. Афганистан целые империи перемалывал, что ему какой-то Олег Волков.       В те годы про посттравматическое расстройство он ещё слыхом не слыхивал. И узнает самым необычным образом – от девочки по вызову после того, как очухивается в съёмной квартире с двумя дамами нетяжелого поведения под боком. При этом хоть убей не помнит, как так вышло. Брюнетка ускользает сразу, а рыженькая хохотушка, назвавшаяся Ангелиной (ну, да, конечно), как добрая самаритянка, кормит завтраком. Лучше бы он сам приготовил, ей-богу, но где-то между пережаренной яичницей и слишком сладким кофе Ангелина склоняет набок растрепанную макушку, прищуривается, и спрашивает:       — Воевал? Волков передергивает плечами. Меньше знает, крепче спит.       — Ты кричишь во сне, – замечает та, болтая ногой. – И от кого-то отбиваешься. Я тебе оставлю один номерок. Тётка классный мозгоправ, в МЧС работала, теперь как раз на ПТСР специализируется.       — На чём?       — У-у… Точно напишу номерок. Свой номер, что характерно, не оставляет, но на прощание тепло чмокает в щеку, обдавая ароматом вишнёвого бальзама для губ.       — Ты классный парень. Позвони, будь умницей.       В глубине души ему интересно, что Ангелина, явно неглупая и с грамотной речью, забыла на панели. Но спрашивать – только бередить раны. На Волкова тоже возлагали большие надежды когда-то, говорили, что мозги у него работают отлично. И где он теперь?       Лариса Андреевна, та самая классная тётка, с порога огорошивает его вопросом:       — Афганистан или Ирак?       И, глядя на вытянувшееся лицо Олега, машет рукой в сторону свободного кресла.       — Ладно, неудачная шутка, просто вижу, что военный, красивый-здоровенный. Садись, поболтаем.       В мозгоправов он не верил особо никогда – разговорами по душам ничего не решить, колёсами тоже. Но Лариса Андреевна другая. Она носит кожаные штаны, курит, не переставая, и каким-то непостижимым образом знает, что творится в олеговой голове.       — Я, Волков, когда-то такая же как ты была, чернявенькая. До Беслана… – говорит она мимоходом в их третью встречу, прикуривая новую сигарету от истлевшей. Олег глядит на ее волосы, в свете кабинетных ламп отливающие белым. Думал, пергидроль, а оно вон как.       О чём ещё говорят, хоть убей не помнит. Обычно она задает обманчиво простой вопрос, а потом Волков вдруг обнаруживает, что отвечает уже совсем на другой. И всё время как-то обходит тему детства – сирота и сирота, мало их таких что ли. Про Разумовского и их дружбу тоже говорит обиняками. Ни к чему. Легче всё равно не становится. Спать, правда, снова начинает после дыхательных упражнений, да кошмары становятся реже, но прошлое всё равно уже стало его частью, вросло под кожу, въелось намертво – не вытравишь. Когда уж было совсем собирается бросить это гиблое дело, Лариса Андреевна неожиданно сама предлагает завершить сеансы.       — Над чем могли, поработали, хорошего понемножку. Последняя просьба – приезжай по дружбе на чай. Не бойся, приставать не буду. Пирожков напеку с яблоком, – и царапает адрес на обороте визитки.       Он приезжает. Тащится фиг знает куда, на недавно открывшийся Парнас, просто чтоб показать, что он не трус. И там, на крохотной кухоньке хрущевки, Лариса Андреевна препарирует его как лягушку – не давит, не спрашивает на этот раз ни о чём толком, он сам рассказывает. Выкладывает как на духу всю жизнь, благо не так уж много всего и накопилось.       Она слушает, курит одну за одной, выпуская дым в приоткрытую форточку. И во взгляде не то жалость, не то сдержанное неодобрение.       — Можно совет? – спрашивает, когда Волков иссякает и просто молча вертит в руках свою кружку с давно остывшим чаем.       Он качает головой.       — Ладно, тогда вопрос: у тебя со специальностями рабочими вообще как?       — Допуск к работе со взрывчатыми есть и водительское.       — Хм. Не то, чтобы очень удачно, но ладно. Есть идея, только надо одному человеку позвонить. Отдохнешь, страну поглядишь, подзаработаешь. Каникулы считай. Как мысль?       — Для чего?       Она закуривает новую сигарету и смотрит прямо в глаза сквозь облако молочно-белого дыма.       — У тебя есть привязанности? Значимые для тебя люди?       Волков открывает рот, но Лариса Андреевна срезает на взлёте:       — Кроме, – не договаривает, и без того ясно.       Волков качает головой снова, и она заканчивает уже совсем иначе, мягко, со странной грустью:       — Потому что есть другие люди и другие места, Олег. И другая жизнь. Попробуй – вдруг что-то выйдет. А если нет, хоть отдохнёшь. Я попрошу своего друга, он за тобой присмотрит.       Олег и в самом деле мало что видел за свои двадцать с лишним. Спутанные петербургские улочки и проспекты, выжженные солнцем и похожие друг на друга кварталы чужих городов, да где-то глубоко в памяти, там, куда не добраться вне обрывочных сновидений, – пейзажи из его детства. Когда под крылом трясущегося Ан-24 всплывает гигантское зелёное море деревьев до горизонта, в груди и сладко, и тревожно и жутко от того, что ждёт там, внизу, когда он ступит на неизведанную землю родины, которую так толком и не успел узнать.       А ещё – и он подозревает, что это было частью плана, – в тайге не ловит никакая связь, кроме спутниковой.       — А поворотись-ка, друг любезный!       В крохотном кабинете Ларисы Андреевны двое едва могут стоять друг напротив друга, но она действительно крутит его в разные стороны, похлопывает по плечам и оглядывает так, будто Олег не три месяца вполне цивилизованно работал на базе геологов (ну, не считая того, что отвечал за всю взрывотехнику), а год болтался в Атлантическом океане на плоту. Ухватив заросший клочковатой бородой подбородок, она наклоняет его лицо туда-сюда, смеётся и резюмирует:       — Заматерел, возмужал... Красавец!       Грязноватый загар короткого северного лета перекрыл коричневый пустынный, борода действительно как у геолога, дым костра въелся, кажется, под кожу, недавние укусы комаров все ещё зудят, а на пальцах мозоли не только от весла и лопаты, но и от гитарных струн. Всё, что было за последние три месяца, будто не с Волковым происходило – действительно, другие люди, другая жизнь. Вольный, дикий простор тайги, где взгляд поначалу цепляется за всё без разбора, так много непривычно зелёного, пёстрого, странного, шумного, столь непохожего на бескрайний монотонный пустынный пейзаж. И он рассказывает: про свою часть работы, и про то, как стажёр-второкурсник чуть не подорвал полевую кухню, просто готовя завтрак, про сплав на самодельном плоту, и про медведя, дважды стырившего банки сгущенки прямо из рюкзака, и про рассветы, которые никаким фотоаппаратом не поймать… Болтает, как, наверное, в начальной школе не болтал, едва спохватывается перед самым закрытием метро и торопится отдать гостинцы.       Боится только одного. Что Лариса Андреевна спросит, останется ли, поедет ещё? Леонид, начальник экспедиции, звал, предлагал пристроить на заочку в Горном, уговаривал даже. Вот только… Но она не спрашивает. Знает сама, бросавшаяся в самое пекло и возвращавшаяся не раз, что услышит. Знает и то, что в палатке посреди шумной тайги Волкову неделями снятся безмолвные мёртвые пески и чужое выцветшее небо. Знает, что нет таких слов, которые заставили бы его остаться.              Ногу пронзает болью от паха до кончиков пальцев внезапно, на середине шага. Волков опускается прямо на песок, подогнув здоровую, чтоб переждать, пока потускнеют мушки перед глазами. Сколько еще может выдержать тело? И сколько – мозг? Может, он на самом деле галлюцинирует, умирая, у джипа, где их застала засада. Может, прошло не полдня, а всего полминуты. Может, нет не только никакого Серёги, но и его самого. Жара, боль и кровопотеря доканывают остатки измочаленного сознания. Всё плывёт. Где-то реальность, с дёргающей раной, почти пустой флягой и песком, обжигающим сквозь все слои одежды. И тут же, рядом, почти неотделимо, еще одно воспоминание. И от него больно тоже.              Он заходит на кухню Ларисы Андреевны как побитый щенок. Чисто выбритый, в лёгкой джинсовке не по погоде – всё нужное упаковано в рюкзак, лишнее убрано на хранение, а послезавтра гражданская одежда ему уже снова не понадобится. Горбится на стуле, не зная, что сказать.       — Судьба человека, – философски замечает хозяйка кухни. На этот раз не курит. – Значит, завтра?       Олег кивает, не глядя в глаза.       — Звонил ему? – неожиданно припечатывает Лариса Андреевна, и Волков не хочет знать, как она всякий раз видит его насквозь, а ещё умеет голосом выделить слово так, что сразу ясно – речь о Разумовском.       — Звонил.       — И?       — Он вляпался в неприятности.       — А ты помчался ему на выручку по первому свисту, как преданный друг.       — Нет. Он большой мальчик, сам справится.       Враньё. Потому что, когда в два часа ночи ему звонит Серый (откуда у него вообще этот номер, симка ведь новая), Волков выскакивает из дома примерно через семь минут. Среди сдавленного шепота успевает осмыслить только четыре слова:       «Глеб мёртв. Пожалуйста, помоги»       Лицо Разумовского как маска или портрет съехавшего с катушек экспрессиониста – кровоподтек на скуле, огромные лилово-черные синяки, разбитые губы. Костяшки на правой руке содраны и криво заклеены пластырем. Их с Техником офис разгромлен, весь пол покрыт истоптанными мятыми бумагами, картотечные шкафы, принтеры и мониторы опрокинуты, всюду папки, провода и с трудом опознаваемые обломки чего-то ещё. Серый, нахохлившись, сидит полубоком на единственном относительно уцелевшем столе посреди помещения. Его взгляд блуждает.       — Когда? – спрашивает Олег.       — Три дня назад. Это, – Разумовский обводит рукой помещение, потом с шипением касается одного из своих синяков: – И это. Глеба увезли с сотрясением, а сегодня позвонили из больницы и сказали, что он… Мы расширяемся… Собирались расширяться. Оборудование для серверов доставили на склад, тогда всё и началось.       — Твои «серьёзные люди» постарались?       Разумовский вскидывается было, дёргается от боли и снова сникает.       — Нет. Местные. Точнее, наоборот, приезжие, но они держат под собой весь район возле порта. Хотели получить ключи от склада. То есть, ключи как раз забрали у Глеба, его там подловили, одного. Скорую вызвали прохожие.       — Милиция?       — Была. Дело завели, но… Говорят, нет ресурсов, они в тот район сами не сунутся, – он невесело склабится.       — А здесь?       — Им нужны были документы. Это специфическое оборудование, без накладных, техпаспортов и прочего его не загнать. И тогда они пришли сюда, – он говорит, едва размыкая губы, чтобы не треснули запекшиеся корки крови.       — Но не нашли. Серый передёргивает плечами.       — Я же не идиот. Перепрятал.       — Где была охрана?       — Охрана, – Разумовский впервые смотрит ему в глаза и хрипло смеётся – кровавые корочки на губах всё же лопаются. Но поясняет: – Все в основном здании. Здесь так, памятное место. Начинали тут.       Он обводит помещение расфокусированным взглядом и добавляет:       — Почему ты ушёл? Всё было бы намного проще, если бы я знал, что ты просто где-то... Где-то есть вообще. Но тебя нет. Ты как призрак, исчезаешь, появляешься, я узнаю об этом из десятых рук.       — Ты за мной шпионишь, телефон отслеживаешь, какие к чёрту руки, – Олег бы стукнул его, честное слово, будь на нём хоть одно живое место.       — Сам-то никогда не звонишь.       Волков взрывается:       — Тебе рассказать, почему? – он обнаруживает, что подпрыгнул к Разумовскому и орёт тому едва ли не в самое лицо. Серый горбится, зажатый между Олегом и столом, опускает взгляд, словно его и вправду снова собрались бить. – Потому что каждый долбанный раз, когда ты окунаешься в свой волшебный мирок технологий, остальных для тебя будто не существует. И меня в том числе. Каждый раз, когда у тебя новый проект, ты бросаешь всё, включая меня, а потом, помахивая ручкой, отправляешься навстречу признанию. С самого детства, с олимпиады по информатике. В каком классе, в восьмом? Серый, я блин, рад, охрененно рад, что ты у нас гений. Но пойми правильно – я тебе не нянька, чтоб таскаться следом каждый раз, когда есть проблемы, и исчезать, когда ты выходишь под свет софитов. Это твоя жизнь. Не моя.       — Мне жаль, – говорит Разумовский тускло. – Я никогда не хотел, чтобы это было так.       Олег отходит к окну, чтобы успокоиться.       — Один раз. Ещё один раз я тебе помогаю в такой ситуации, и всё. Ради Глеба. Потому что и я виноват тоже. Ясно?       — Я могу...       Волков разворачивается так резко, что державшийся до этого на честном слове ящик ближайшего письменного стола с грохотом вываливается, рассыпая содержимое.       — Если ты сейчас хотел сказать "заплатить", то заткнись. Пожалуйста.       Полуподвальное помещение в промзоне пахнет сыростью, нестиранным бельем, табаком и какой-то гнилью. В круге света от лампочки под потолком лица четверых встающих ему навстречу парней кажутся совсем землисто-желтыми. Как у Ван Гога на картинах, думает Олег, и сам себя одёргивает – что за день художественных ассоциаций.       — Уважаемый, ты дверью ошибся, – указывает ему на выход один из типов. Сломанные уши и сбитые кулаки подсказывают, что из всех четверых проблемы могут быть именно с ним. — Да нет, я к вам. Пока поговорить, а там посмотрим, – Волков делает пару шагов к свету, скользит взглядом по помещению, не выпуская из поля зрения хозяев.       — Чо, от Руслана? – интересуется другой, лоснящийся тип с золотой печаткой на мизинце. Он хлопается расслаблено обратно на служащий стулом ящик, под полурасстегнутой курткой виднеется что-то похожее на нож.       — Не от Руслана, – вкрадчиво говорит Олег. – Офис на Техноложке помните? Местные-неместные обмениваются взглядами, затем несколькими фразами на своем языке. Интонация уловима, смысл нет, но воздух вокруг словно становится плотнее. Лоснящийся скалится.       — Нахер приперся? Менты нас не прижали, думаешь, ты сможешь?       — Как договоримся, уважаемые, – зеркалит он. – Мне вот нравится вариант, где я ухожу отсюда с ключами от склада, а вы садитесь и спокойно продолжаете. Что вы там делали, ужинали?       — Я тебе скажу, – перебивает лоснящийся, вставая снова, среди обнажившихся в недоброй улыбке зубов мелькают золотые коронки, – Ты ща выйдешь отсюда, поедешь прямо к пидору своему рыжему, который тебя послал, и он нам завтра тихо всё отдаст, что нужно. И мы за это ему даже ничего не подпортим второй раз.       Если бы за каждый мордобой, начавшийся после того, как их с Разумовским кто-то звал педиками, Олегу давали по доллару, у него сейчас была бы минимум десятка (если, конечно, не считать тот раз, когда на Ваське за них впряглись какие-то неформалы). Он с трудом помнит, когда последний раз дрался на гражданке. Не хочет повторять. Но перед глазами стоит изувеченное серёгино лицо, сплошной багрово-фиолетовый пейзаж, да улыбка Техника, нелепая, щербатая, какая-то вечно детская. Вот, с кем вы можете драться? Вот, кто вам по силам? Что тогда, что сейчас, четверо против одного. Гниды. И он делает шаг вперёд. У лоснящегося действительно есть нож, а у кого-то из оставшихся – цепь. Лампочка под потолком раскачивается, задетая чьей-то рукой, и тени вокруг качаются и пляшут вместе с ней. Волкова обступают. Он чувствует почти электрическое покалывание в затылке до того, как первый удар обрушится сзади. Бах! Рука с бутылкой пролетает мимо. Звон, хруст осколков. Свист – это цепь. Он уворачивается, скользит взглядом – один, второй, третий. Где борец? Прилетает кулаком слева и сзади, дыхание захватывает, не успел сгруппироваться. Дерьмо. Волков пригибается, вслепую роняет двоих подсечкой. Борец падает грузно, кажется, прямо на осколки бутылки, другой, с цепью, успевает ухватиться за ящик. Лезвие проносится прямо у лица. Олег, развернувшись, пинает стол, опрокидывает на лоснящегося. Снова чутье спасает – захват сзади, но Волков с силой опускает ботинок на чужую ногу, с наслаждением слушает короткий хруст и следом тонкий мерзкий визг. Прямой в челюсть, и четвёртый, пацан, вившийся всё время рядом в бесполезном подобии боксерской стойки, отлетает к стене. Лоснящийся баюкает правую руку, нож где-то на полу.       Это совсем не как на поле боя. Скорей снова как в школе. Только вот он больше не сопливый третьеклассник. И это не Рамиль с его кабанами. И больше не… На долю секунды он замирает – перед глазами жуткое, нечеловеческое лицо с черными глазами. Заминки хватает, чтобы хук борца швырнул его на пол. Волков мотает головой. Под ладонью обнаруживается обрезок металлической трубы. Вот теперь они разозлили его по-настоящему.       Он поднимается.       Прежде чем покинуть здание, проверяет у двоих лежащих пульс, так, на всякий случай – вроде живы. Двое других шевелятся и стонут. Волков несильно пинает скрючившегося в углу лоснящегося, который скулит что-то вроде «Чтоб ты сдох, падла». Олег протягивает руку.       — Ключи.       Серёга ждёт в машине, припаркованной в двухстах метрах между гаражами. Солнцезащитные очки на пол-лица в темноте смотрятся нелепо, как в каком-нибудь фильме про вампиров.       — Лови, – Олег бросает ему тяжёлую связку и забирается на пассажирское. – Подвезёшь хоть?       Разумовский водит нервно, руки на руле чуть расслабляет лишь тогда, когда выныривают из путанных прилегающих к промзоне дебрей на хорошо освещенную дорогу. Едут молча. Черта города встречает тысячами огней, в нём кипит обыкновенная жизнь, тротуары и проспекты запружены, несмотря на накрапывающий дождь – пятница. Всё, что творилось ещё каких-то двадцать минут назад в полутёмном подвале, кажется нереальным, только ноют свежие ссадины и наливается болью синяк на рёбрах. Машина внезапно сворачивает вправо, в паутину мелких переулков, а через пару минут Серый тормозит на каком-то пятачке возле набережной, на удивление пустынном. Вырубает двигатель и смотрит на Олега.       — Помнишь? – спрашивает он.       Ну да, Фонтанка. Когда годами проходишь одними и теми же улицами, уголки города невольно остаются в памяти. Но воспоминания? Едва колышутся где-то.       — Выпускной. Рассвет встречали здесь, – продолжает Разумовский. И правда. Вот это место, где они, пьяные и счастливые, зажатые толпой таких же ошалевших от предвкушения свободы одноклассников покачивались в обнимку, уставившись в небо, ждали первого луча нового дня новой жизни. Наивные птенцы, без малейшего представления, что готовит завтра. Только этот миг, только щемящее чувство – жить, сейчас, сейчас!       Серый поднимает очки и вглядывается, будто посреди кромешной тьмы впереди и вправду вот-вот снова что-то забрезжит:       — Знаешь, я многое бы отдал, чтобы всё было как раньше. Ты не представляешь, как сильно изменился город.       Олег ищет подходящие слова, и отчего-то на ум приходит только:       — По несчастью или к счастью, истина проста... Ночь вокруг них непроницаема. Мутная, чуть движущаяся вода внизу, за парапетом, кажется свинцовой.       — Даже если пепелище выглядит вполне, – Разумовский перескакивает через две строки. – Да...       И поворачивает ключ в замке зажигания.       Ни о чём из этого Волков не говорит, сидя на крохотной кухоньке. Лариса Андреевна вновь закуривает, окутывается завесой дыма.       — Судьба, – повторяет она. И тянет руку, внезапно взъерошивает ему волосы почти по-матерински нежным жестом. – Береги себя, Олег.       Он распахивает глаза. Небо над головой – огромный бесконечный купол, манящий глубиной: оттолкнись, и упадёшь в его обманчивую прохладу, как в воду. Сквозь звон в ушах Волков различает треск пламени, отдалённые взрывы и выстрелы, небосвод пересекает тянущаяся наискосок полоса чёрного густого дыма. Что-то мешает вдохнуть, рот полон вязкой горечи и крови, на расстоянии руки кто-то стонет, но не хватает сил повернуть голову и узнать, кто. Ещё немного, и возвращается обоняние, принося самый омерзительный запах из возможных – запах горящей плоти.       Волков рывком садится. Никого. Снова игры больного разума и жары. Это прошлое – три года назад, когда их конвой разбомбили в Сирии. Волков лежал там, как сейчас, вперившись в небо, среди погибших и умирающих, еще не зная, что два металлических осколка – в голову и в грудь – только что поставили точку в его карьере. Не было ни страха, ни лишних мыслей. Только одна: весь мир – огромный детдом, а люди в нем – сироты, и воспитатель никогда не приходит к тебе. Даже если умираешь. Особенно если умираешь.       Он не верит ни во что и ни в кого, кроме себя. И всё же, когда вердикт – комиссия по ранению – выбрасывает его на обочину после стольких лет службы, есть момент слабости. Достаточно набрать один номер, который не менялся со времен института, и…       Смешно сказать, но боится. Боится, потому что Серый больше не тот мальчишка, которому хочется сказать, чтоб застегнулся, не растрачивал попусту себя на весь мир. А больше всего боится однажды взглянуть на друга и понять, что тот стал одним из тех, кого они всегда ненавидели – идущим по головам богатеем, у которого все окружающие лишь средство для достижения цели. Так что не звонит. Ждёт, что удача, или случай, или, чёрт с ним, провидение, словом, то, что ведёт его по жизни, сделает свой ход.       Провидение предстает перед Волковым в лице Виктора Геннадьевича Маркова – и это лицо до странного похоже на череп. От бритой головы, туго обтянутой желтоватой кожей, и впалых щёк до чёрных глубоко посаженных глаз, которые вроде бы устремлены в характеристику Волкова, но при этом совершенно точно улавливают каждое его движение. Когда бывший командир роты передавал Олегу визитку, то не сказал ничего конкретного. "Частная контора", – описал он сферу деятельности Маркова. Под этим могло крыться всё, что угодно, любопытство взыграло, терять было нечего, и вот он сидит в начищенных ботинках в абсолютно безликом кабинете такого же безликого здания и ждёт, что ему скажет человек-череп.       — Волков, значит, – Виктор Геннадьевич откладывает подшитые листы и барабанит по ним пальцами. – Славное чтиво. Увлекательное. Надоело по пескам мотаться?       Волков морщится.       — Осколочное, минус четверть лёгкого. Комиссовали. Сказали, нафиг с пляжа.       — И у каждого грыжа, у всех верхушка правого лёгкого... – Марков принимается шарить в ящике стола.       Олег, набрав было воздуха, чтобы возразить, предусмотрительно затыкается, опознав что-то знакомое. Из Чехова, что ли. Виктор Геннадьевич всё так же шарит в ящике, теперь нижнем.       — Я восстановился, – говорит Олег. – Курить только бросил.       — Ну и дурак, – беззлобно откликается Марков. – Послужить родине ещё хочешь?       — Так точно.       — А ну-ка, держи!       Тело успевает среагировать машинально – Волков вскакивает, ловит брошенную в него гранату и, повертев секунду, аккуратно кладёт на стол. Пожимает плечами.       — Учебная.       — Как понял?       — По весу.       — А вес?       — По траектории.       — А если б настоящая?       — Окна не бронированные, кинул бы настольную лампу, следом её. Только не могу представить, чтоб вы боевую в помещении бросали.       — Ну-ну, – он смотрит ещё мгновение, а затем хохочет, обнажая крепкие длинные зубы, сходство с черепом теперь полное. – Нравишься ты мне, Волков, нам как раз такие требуются, с фантазией, с огоньком. Вот полгода назад стоянку техники чем спалил?       Да, в бумаги он смотрел явно для проформы – знает даже о тех сирийских приключениях, про которые ни в одном рапорте ни слова. Олег не может удержаться от польщённой ухмылки:       — Термит и всякое по мелочи. Хорошо горело.       — Говорю ж, нравишься. Затейник. Дуй к секретарю, я позвоню, тебе дадут бумажки, ознакомишься на месте и дашь ответ. Делать нужно всё то, что ты умеешь, но подумай хорошенько. Война – наш хлеб. Si vis pacem, и всё такое. Передумаешь, расхочешь, из здания выпустят. А вот останешься, помни, из нашего дела выход чаще всего вперёд ногами.       — Не передумаю.              Так начинается новая глава. Будь багаж Олега старым чемоданом, на нем бы красовались пёстрые наклейки из разных точек земли: Ливия, Афганистан, Мали, внезапный короткий вояж – Чехия, Польша и Венгрия за два месяца, Марокко, снова Сирия. На безликом чёрном походном рюкзаке наклеек нет – только обтрёпывающийся постепенно самодельный шеврон с волком. Подарок от Лиса, полученный после того, как Олег его за шкирку выдергивает с линии огня в первую неделю их знакомства. Толик славный парень, тоже детдомовец. Надёжный, хоть и младше на три года. Волков узнает всю его немудрящую биографию, не задав ни единого вопроса, а после, спустя дни и ночи совместных рейдов, караулов и пустых дней в засаде, прикипает. Толик рыж, бесшабашен, болтлив без меры, и есть в нём что-то такое... Расстёгнутое. До боли знакомое. Он же со своей непосредственностью подкидывает намертво прилипший к Волкову позывной – Лютый. «Ну Волков, значит, волк, а волки какие? Лютые. Ну?». Логика небезупречна, но Олег не спорит. К другим парням из отряда он тоже привыкает: Кайзер, самый опытный и прошедший едва ли не все горячие точки планеты, Катюша, своё погоняло получивший в честь артиллерийской системы за сходство в габаритах, Белый, в свои 34 абсолютно седой, адреналиновый наркоман, который десятки раз едва их всех не гробил, и столько же раз спасал, параноик и блестящий снайпер Жижек – вместе они вроде как одна семья, пусть и неблагополучная. И всё же... Вместе с рюкзаком все эти годы он возит с собой тоску.       Особенно она грызёт два месяца вынужденного сидения в Танжере. Серому бы понравилось здесь. Эти белые стены, кривые улочки, сбегающие к сверкающей глади Гибралтарского пролива, внезапные островки базаров, книжные лавочки, Cinema Rif с мешаниной арабского, французского и английского на афишах, неторопливые разговоры в кофейнях и мятный чай в тонких стаканах. Непременно понравилось. Если бы он вообще знал, что Волков тут. Сидя на террасе с чашечкой кофе и арабским разговорником, Олег легко может представить его напротив, в огромных солнцезащитных очках и какой-нибудь дурацкой шляпе, разглядывающим пеструю публику вокруг. А затем Марков рявкает время вылета в трубку спутникового телефона, и вот уже Олег запихивает свои пожитки в рюкзак, оставляя тоску где-то на самом дне.       "Почему ты ушёл?"       Спустя годы, проведенные то тут, то там, в различных точках Земли, где его вроде как быть не должно, он знает ответ. В песках и развалинах он ищет свободу, а находит нечто иное. Предназначение. Страсть. Азарт. Прав был старик Хемингуэй, сказавший, что тот, кто изведал охоту на вооружённого человека и полюбил это занятие, уже никогда не пожелает ничего другого.       Дни сменяются днями. Прошедшие годы похожи на зебру-альбиноса: бежевые полосы пустыни под выжигающим сетчатку равнодушным солнцем, затем ослепительно-белые простыни очередного госпиталя, после вновь тесное брюхо транспортника и снова бесконечная зыбь песков.       Эта дорога ведёт прямиком в ад. Как и любая другая, впрочем.              Раз-два, три-четыре… Повреждённую ногу приходится подволакивать, она едва гнётся и, несмотря на жару, ощутимо прохладней, чем вторая. Нехорошо. Треск рации прерывает тишину. Сквозь хрип и помехи Волков разбирает главное: две группы – всего семь человек – движутся по широкой дуге параллельно друг другу в паре километров отсюда, чтобы встретиться в заданной точке. Как только сойдутся, начнут прочесывать тот квадрат, где он находится сейчас. Знак, что надо двигаться. Проскользнуть между, а потом добраться до дома Кассема – полуразрушенного строения посреди нигде. Отсидеться, а после, пока боевики будут объединяться, тихой сапой отползти восточней. От дома Кассема до базы жалких полтора километра. Он вслушивается в прерывистые реплики, и без того искажённые техникой, чтобы услышать ещё одну вещь: с ними ли аль-Джавид. Если повезёт, если в запасе осталась еще капля удачи, парни догонят уродов недалеко от места сбора и закатают в песок.       Но для этого нужно выжить. И странная вещь: теперь он даже хотел бы видеть сегодняшнего призрака, кем бы он ни был. Ещё один глоток из фляжки, и начавшийся утром марафон со смертью продолжается.       Дом Кассема возникает перед глазами внезапно. Хотя какой там дом – одно название: очередные руины, несколько полуразрушенных стен, ощерившихся дырами на месте окон, проваленная крыша, едва заметные следы внешней каменной ограды. Когда-то, должно быть, добротное здание, просторное. Кто такой Кассем, не знает никто, ни свои, ни чужие, даже местные старики, просто все привыкли к этому странному ориентиру. Волков буквально заволакивает себя внутрь, оглядевшись предварительно: вокруг, насколько хватает взгляда, ни следа преследователей, ни пыли, ни видимого невооружённым глазом движения. В одной из комнат сохранилась часть потолка, так что условия почти царские – кусочек условной прохлады и немного тени. Рация пищит.       «Видите его?»       «Да, вошёл в дом».       «Вперёд. Поймаем этого грязного пса».       Он вскидывается. Ловушка! Ублюдки всё продумали и заманили его сюда, как какого-то идиота. Вели, как барана на бойню. И завели. Уходить? Отсюда до базы тянется равнина, плоская как тарелка, там он станет дичью для джип-сафари. Отстреливаться нечем. Они будут здесь самое большее через десять минут – одну из них Олег даёт себе, чтобы от души поматериться. Затем машинально касается через рукав отметин на предплечье и принимается действовать. Думай, Олег, соображай. Нужно осмотреть каждый уголок, каждую щёлочку, найти всё, что можно использовать. Он узнал голос. Аль-Джавид тоже здесь. И если Олег не выберется из этих развалин, то сделает всё, чтобы утащить тварь, превратившую три дня его жизни в настоящий ад, с собой.              В ту засаду попадают глупо и нелепо. Так бывает с новичками и самонадеянными кретинами, но не с людьми Маркова, однако даже их везение где-то заканчивается. Дело пустяковое, проверить старый схрон с оружием, прогулка минут на сорок, но там-то их троих – Волкова, Белого и новичка по прозвищу Гвоздь – ловят как щенков. В заброшенном здании вроде бы никого, а в следующую секунду каждому из них в затылок тычется автоматное дуло, и чей-то голос визгливо велит по-арабски не шевелиться. Затем бросают в кузов пикапа, натянув на головы мешки, и везут в неизвестном направлении.       «Они думают, мы из армейки», – глухо говорит Белый из-под ткани, и боевик, погрузившийся с ними, судя по звуку, бьёт его прикладом.       Олег вертит головой, силится отследить хоть какой-то ориентир и представить, чего ждать. Похоже, это боевики из той разномастной шушеры, что за последние два года расползлась по всей Сирии. Кому подчиняются, становится ясно из разговоров вокруг, когда их выгружают, швыряя на землю, посреди тесного двора того, что раньше, наверное, было деревенским домом, – всем заправляет Бахир аль-Джавид. Его группировка, «Праведное…» – второе слово Волков не помнит и затрудняется перевести – борется за кормовую базу с такой же мелочью в своей провинции, больше всего сейчас они нуждаются в оружии, а значит, дело едва ли дойдёт до выкупа. Им нужна информация.       — Они знали, где были автоматы. Надо, чтоб сказали, где их склад.       Говорящий подтверждает его версию. Он стоит совсем близко. Волков не видит, но догадывается по повелительным интонациям, что это и есть аль-Джавид. Его собеседник, сипящий, будто у него что-то со связками, подобострастно обещает, что переводчик будет завтра. Этот момент Гвоздь – дебил малолетний – выбирает, чтобы вслепую броситься на врагов с яростным криком. Сквозь мешок Волков смутно видит его тень, затем слышит тяжелый звук удара, потом хруст и бульканье – идиотский поступок явно стоил Гвоздю нескольких сломанных рёбер, а то и чего похуже.       — Запереть, – брезгливо бросает главарь, удаляясь. – И чтоб до завтра хоть один дожил.       Всех троих, по-прежнему связанных, по одному заволакивают в клетушки с голым земляным полом. Волкова тот тип, которого он уже успел окрестить Сиплым, бросает внутрь с размаху, а после пинает вдогонку – попадает в бедро и это лучше, чем могло быть, но всё равно больно.       — Будешь говорить, собака? – вопрошает он, но Олег продолжает прикидываться непонимающим и лопочет бессмыслицу, которая приходит в голову. Сиплый бьёт еще раз, Волков успевает сгруппироваться, но прилетает по рёбрам, дыхание сбивается, грудь словно напалмом облили, особенно там, где шрам от осколка. Вот сука. Но видно, приказ имеет свою силу – он нужен живым, и ублюдок выходит, грохнув тяжёлой дверью. Это еще цветочки, понимает Олег.       С приходом темноты он отчасти радуется, что мешок всё ещё на голове. Так сохраняются хоть какие-то крохи тепла. Тело ломит, хочется пить, но он сворачивается в клубок и приказывает себе расслабиться и урвать хоть несколько часов сна. Ничего, и похуже бывало. Он старается не думать о Гвозде, чьё свистящее дыхание и тихие стоны слышны из соседней камеры. Надо пережить завтра. И ещё один день. Столько, сколько понадобится, чтобы нашёлся выход.       Утро начинается с топота ног за стеной, проклятий и звука отпираемой двери. Не проснувшись толком, Олег чувствует – они с Белым остались здесь вдвоём. За кем придут первым?       Судя по тому, что солнце успевает добраться до зенита, нагрев камеру до состояния душегубки, приходят за Белым. Судя по перекошенным лицам Сиплого, сдергивающего мешок с головы Олега, и двух его помощников, ничего он им не сказал. Четвёртый тип, видимо, переводчик, смотрит из-за их спин с каким-то ужасом. Когда он начинает говорить, Волков понимает, почему: по-русски тот понимает едва-едва, видимо, опасается, что, если результатов не будет, поселится в освободившейся клетке по соседству.       — Гдье оружье? – лопочет он. – Выпон, выпон, – английский у него и того хуже.       Олег жестами показывает на пересохшее горло, мол, не может говорить. Чего терять-то? Пил он последний раз вчера примерно в то же время, а загнуться от обезвоживания ещё нелепей, чем под пытками. Сиплый наблюдает его пантомиму с отвращением, затем хватает за подбородок и плещет на лицо водой из кожаного бурдюка – половина стекает по подбородку, но и на том спасибо. Олег так и говорит, переводчик, моргая круглыми от страха глазами, транслирует это, и Сиплый, разозлившись, бьет по уху, потом без паузы куда-то в челюсть, и затхлый привкус воды на языке смешивается с кровью.       — Мы просто наёмники, – говорит Олег переводчику членораздельно. – Не армия. Мы не знаем, где оружие. Был только один склад.       Этот ответ, очевидно, не устраивает. Сиплый закуривает и отходит в угол, предоставляя работу своим напарникам. Те разделяются – один выкручивает связанные руки, второй лупит под дых. Интересно, Белому так же досталось? Живой он там вообще? Отвлекшись, Волков не замечает, что Сиплый стоит над ним, приказывая переводчику:       — Спрашивай еще.       — Карта, – бормочет тот и тычет в лицо какой-то обрывок, – Карта, где крьестьик. Чьто за крьестик?       Волков внутренне матерится. Гвоздь кретин. Подгадил им и после смерти. Говорили же не брать с собой никаких записей, не отмечать точки сбора, так запомнить. Склеротик хренов. Стоящий сзади боевик, повинуясь знаку Сиплого, толкает пленника на землю, прямо тому под ноги. Волков видит в руках второго тонкую крепкую палку, чувствует, как с него стаскивают берцы.       — Скажи ему, – велит Сиплый переводчику. – Пусть отвечает, или узнает, что такое адский огонь.       Волков мотает головой, напрягает каждую мышцу, сжимает зубы до хруста, и все равно первый удар по босой стопе застаёт его врасплох. Сначала вроде ничего, а после под кожей начинает невыносимо печь, жар растекается дальше, икру сводит, будто кто-то выкрутил ногу как мокрое полотенце.       — Будешь говорить?       Он, забыв, что вроде как не должен понимать, мотает головой, не дождавшись перевода, и удары сыплются градом.       Больно. Боль от ступней поднимается выше: колени, бёдра, всё выкручивает судорогой. Дышать, только дышать. Он ускользает, как учили, вглубь сознания, в темноту, откуда им его не достать. Слышит, как сквозь вату омерзительный звук, когда сигаретный окурок прижимают к предплечью, чувствует запах паленой кожи, но не выныривает, игнорирует бормотание переводчика и ругательства остальных. Боль вернётся потом. Обязательно вернётся, но сейчас им ничего не добиться.       На следующий день Сиплый снова приводит двух помощников и уже знакомого переводчика. Волкову вливают в глотку полкружки омерзительно тёплой, отдающей ржавчиной воды и продолжают задавать вопросы. Когда Сиплый начинает разминать кулаки, Волков приподнимает раскрытые ладони. Нужна передышка, ещё хоть пять минут.       — Ладно, я буду говорить.       Он успевает полностью пересказать рецепт азу по-татарски, и уже готовится перейти к плову, когда не только переводчик, но и Сиплый соображают, что происходит.       На этот раз бьют незатейливо и сосредоточенно. Он вновь ныряет в спасительную черноту, расцвеченную вспышками боли, а приходит в себя уже один. Хотя нет. У другой стены камеры кто-то лежит спиной, серо-белая рубашка выделяется в полумраке.       — Эй, – хрипит Волков и тянется к неизвестному, но не достает. Всё тело – один сплошной кровоподтёк, он едва чувствует свои руки, ног не ощущает вовсе. – Ты кто?       Фигура разворачивается, и сорванное горло отказывается служить Волкову окончательно. Разумовский смотрит внимательно, лёжа в метре рядом, его глаза прямо напротив олеговых.       — Хреново выглядишь, – говорит он. – Прямо как в третьем классе.       Олег шевелит спекшимися губами, но не может произнести ни звука. Серый ложится на бок, и подсовывает локоть под голову, как делал всегда, когда они болтали после отбоя, разбредясь по своим койкам. Спутанная чёлка падает на один глаз.       — Тебя тогда здорово отделали. Я так никогда в жизни не пугался, как в раздевалке. Думал, Рамиль тебя убьёт.       Его голос шелестит, не отражаясь от стен, обволакивает.       — А помнишь, в четвёртом классе на катке? Всех привели, а кататься умели два человека. Ходили все в синяках, как леопарды.       Олег смотрит, не отрываясь.       — Иногда думал, как мы вообще выжили, – продолжает Разумовский. – В седьмом газовый баллон кидали в костёр, во гении. Помнишь, Олег? И в том же году в лесу потерялись в лагере. Я думал, это конец. А ты нас вывел. Всегда выводил.       "Ты только говори, – хочет попросить Олег. – Не молчи, не оставляй меня здесь одного".       — Ты всегда знал, что делать. Столько раз мы выпутывались из всякого, не верится даже. А со скинами? На Васильевском. Восемь человек на нас двоих. Если б не те парни, точно конец. Но мы держались, слышишь? Олег, слышишь?       "Слышу, – думает он. – Слышу, только не уходи".       — Я не уйду. Ты же знаешь. Буду сторожить.       Под его размеренный шёпот Олег проваливается то ли в беспокойный сон, то ли в обморок. Пока снаружи не раздаётся пальба и шум вертушек. Кто-то выбивает дверь камеры, и матерная тирада, в которой из цензурного только междометия, ласкает слух как музыка. Сильные руки переворачивают его лицом вверх.       — Тут ещё один! – и снова матом, матом. Слушал бы и слушал.       Только в вертушке Волков начинает ворочаться.       — Лежи, куда? – тяжёлая рука прижимает его к носилкам.       — Серый, там... В камере... – он порывается вскочить, провожатые переглядываются.       — Не было там никого. Мы проверили. Понял? Никого.       Игла входит в бедро, и ещё до того, как раскручиваются лопасти, Олег оказывается в блаженной черноте, где ничего не болит и не тревожит.              — Да-а, обосрались капитально, – Виктор Геннадьевич тяжело выдыхает и смотрит своими непроницаемыми чёрными глазами. Не понять, злится или просто констатирует факт. Сквозь туман от горсти таблеток, которые ему выдали на дорожку в госпитале с наказом принимать ещё минимум месяц, Волков замечает, что у шефа на лысине проступает испарина, – он впервые видит его таким нервным. Молчит, потому что что тут скажешь. Шеф продолжает:       — Месяц отлавливали этих гнид с нашими пушками, главного их упустили. Короче, масштаб таков, что даже там, – воздетый к потолку указательный палец описывает широкий круг, намёк весьма прозрачен, – Узнали. Так что сидим тихо. Без художеств. Работа никуда не убежит, как всё утихнет, будем снова планировать. Подлечись пока. Погуляй. Баба есть у тебя?       Переход столь внезапный, что Олег только ухмыляется бессмысленно.       — Так вот, ты лучше к ней щас не суйся, – заканчивает шеф неожиданно. – У тебя все в башке и так набекрень, мало ли что. Всё, свободен, дуй.       Протянув руку через стол, он похлопывает Волкова по плечу, что в исполнении Виктора Геннадьевича есть высшая ступень похвалы. И уже напоследок, в олегову спину добавляет:       — Без глупостей там. Ты мне ещё ой как пригодишься.       Волков нарочито карикатурно козыряет и выходит вон.       Про "не суйся", понимает он пару дней спустя, это было правильно сказано. Когда обнаруживает, что вспорол соседнюю подушку от и до, не просыпаясь, разбитым стаканом с тумбочки (все ножи в доме предусмотрительно спрятаны в запирающемся кухонном ящике). Что снилось, не помнит, но все сны теперь вязкие, муторные, не выпутаться. Иногда не спит вовсе по двое суток из страха, что повторится. Спустя неделю такого существования, заглотив очередную порцию таблеток, кое-как бреется и волочётся через весь город в полупустом метро к Ларисе Андреевне. Сдаваться. Помнит, что по субботам она всегда дома, но на звонки и стук никто не откликается.       — Вы к кому? – выглянувшая соседка таращится подозрительно.       — К Чуйковой.       — Так опоздали. На полгода почти. Рак. Схоронили Лариску. Уж сколько народу пришло, я в жизни б не подумала, что у неё столько знакомых. Вы что ль племянник её? А где ж были, что не знаете?       Он был далеко. Всегда слишком далеко, и там, где он есть, его вроде как и нет, а там где должен быть, его нет на самом деле. Когда он добирается до скромной могилки на Южном, она действительно завалена букетами и венками, только вот все уже поблекшие, выцветшие. Букет красных роз на фоне подёрнутой крупицами первого снега мёрзлой земли смотрится жалко. Неуместное, запоздалое прощание.       Таблетки не помогают ни от снов, ни от чувства вины. И Волков включает традиционный русский антикризисный план – уходит в запой.       В следующий месяц он обнаруживает себя в десятке различных мест, порой совсем неожиданных, чаще всего совершенно незнакомых. После Твери, например, в Чебоксарах. Потом алкогольный дурман схлопывается снова. Едет и домой. То есть, как домой – в место, где он родился. И бродит, не узнавая ни улиц, ни домов, ни сам город. Просто точка на карте. Одна из тысяч, тысяч, и тысяч других, где его точно так же никто не ждёт. А после – это похоже на какой-то сломанный телепорт – снова оказывается в Питере.       Он стоит у старого здания детского дома, покачиваясь, и смотрит на тёмные окна и тот самый балкон, осыпающийся и опасно накренившийся. Здание обветшало, не подлежит реконструкции и скоро пойдёт под снос. У «Радуги» теперь новое, роскошное, светлое – Разумовский на свои деньги возвёл. Меценат. Отец родной. Бла-го-де-тель.       — Гражданин, документы предъявите, пожалуйста.       «А-а, моя милиция меня бережёт!» – хочет приветливо воскликнуть Волков, глядя на подошедших сзади патрульных, но даже в нынешнем состоянии чует, что с таким перегаром и бородой, делающей его похожим если не на моджахеда, то на бомжа, проблем не оберёшься. Так что просто достаёт паспорт и заодно военник, миролюбиво поясняя:       — Вырос здесь, мужики, – и машет рукой в сторону детдома. – Вот пришёл вспомнить.       Держащий его бумажки мент настороженно кивает и возвращает их владельцу.       — Слушай, всё понимаем, но иди-ка ты отсюда потихоньку, а? Время неспокойное, ходят тут…       Волков машинально дёргает себя за бороду и ухмыляется.       — Всякие. Понял, не дурак.       И уже добредя до своей берлоги, купленной пяток лет назад однушки у чёрта на куличках, понимает – так дальше нельзя. Глупо будет выбраться из лап террористов, чтоб тебя застрелили в Питере, приняв за одного из них.       Сообщение на пейджер от Маркова спустя три недели застаёт Волкова уже в более или менее пристойном виде. Как выходился, не словив белочку, хрен его знает, просто повезло, наверное. Прочитав послание, он ухмыляется. Говорят, на одном из складов неподалеку от Брно наблюдаются серьёзные проблемы с электрикой, проводка ни к чёрту, нужны опытные мастера. Непорядок. Техника безопасности пишется кровью, надо её соблюдать. Чехия, значит. Если сработает чисто, успеет перехватить местного пива и закусить каким-нибудь, господи прости, трдельником. А совсем отлично, если удастся попробовать нормально приготовленное вепрево колено – потом ведь снова ушлют куда-нибудь, где свинины днём с огнём не найти. На последовавший телефонный звонок Олег отвечает моментально, всё ещё улыбаясь. У секретаря Маркова привычка проверять, получил ли каждый указания, а то вдруг кто ненароком убился или запил.       — Ну привет. Мне через десятые руки, – Разумовский голосом выделяет эти слова, – сообщили, что ты в городе. Приезжай завтра в семь в «Штерн». Посидим, поболтаем.       Он не был готов. Ни к звонку, ни к встрече. В этих словах обманчивая мягкость, но, если честно, всё, чего Олегу хочется, это не приезжать. Скрыться, выбросить телефон и больше никогда не возвращаться. Дурное предчувствие выкручивает внутренности.              Волков обходит руины дома Кассема, проверяя приготовления. Он сделал всё что мог. Еще раз вымеряет путь, по которому собрался двигаться, подволакивает ближе к проходу кусок деревяшки, считает шаги до дверного проёма, прежде чем вернуться в намеченный угол, где у него вроде как место отдыха. Там вытягивает ноги и наконец допивает оставшуюся воду, а затем насыпает во флягу песок. Пусть послужит ему еще раз, даже если последний. Конечно, они могут, подъехав, просто изрешетить остов здания из пулемёта или забросать гранатами, но что-то подсказывает, что аль-Джавид хочет взять его живым, чтобы отомстить за племянника. Но Волков не дастся, нет. Он заберёт с собой всех, кого сможет. Он подбирает и кладет на колени найденный в одном из закутков металлический шест, обмотанный посередине для удобного хвата банданой. В голове отчего-то вертится стишок, автора которого Волков не помнит:       "На исходе века       Взял и ниспроверг       Злого человека       Добрый человек.       Из гранатомёта       Хлоп его, козла!       Стало быть, добро-то       Посильнее зла!"       Удивительно, как много ненужного может хранить память. И как далеко способна запрятать то, что хочется навсегда забыть.              Клуб «Штерн» – странное заведение на самой границе города, окружённое лесопарком, которое ухитрялось существовать непонятным образом, учитывая, что огромные сверкающие залы всегда почти пусты. В свое время именно здесь он изображал каменную глыбу за спиной Разумовского на переговорах с «серьёзными людьми», и уже тогда чувствовал себя не в своей тарелке. Боже, как давно это было. В какой-то необозримо далёкой, ещё сохранявшей видимость нормальной жизни.       В отдельном кабинете душно, пиджак и водолазка слишком тёплые для помещения, но под высоким воротом свежий шрам от ножа, а длинные рукава надёжно прячут сигаретные ожоги. Да и нет у него толком ничего из гражданского. В здешней атмосфере роскоши этот наряд вроде как смотрится даже уместно. Солидно. У Разумовского прорезался на удивление тонкий вкус к хорошим вещам для человека из детдома, который ещё несколько лет назад носил тот жуткий фиолетовый плащ и костюм с отливом.       Олег смотрит, не отрываясь, в знакомое и в то же время неуловимо изменившееся лицо. Он хочет сказать, что в плену выжил только из-за него. Когда тяжёлый ботинок врезался под рёбра. Когда палки опускались на разбитые ступни, превратившиеся в опухшие от боли колоды. Когда сигареты вжимались в кожу с тошнотворным шипением. Выжил, потому что в полузабытьи видел его. Как в детстве, на пороге раздевалки, сквозь кромешную мглу и боль. Хочет – и не может, язык словно присыхает.       Толик – человек, который без мата мог едва связать пару слов, – однажды сказал удивительную вещь:       «Нельзя всю свою веру поместить в одного человека, понимаешь, Лютый?»       Про себя и свои запутанные дела сердечные вообще-то говорил, но Олег усмехнулся и покачал головой. Тогда он только думал, а теперь знает точно: можно. У него внутри выжженая пустыня. Мёртвое ничего. Пустота. Может, он ещё не сломан, но как никогда близок к этому. И единственное, что связывает Олега Волкова с миром живых – это человек напротив. Ради него он возвращался. Ради него держался все эти годы. Он готов убить ради него.       Но когда Разумовский начинает говорить, Олег думает, что лучше бы Серёжа воткнул нож ему в грудь.       Его речь почти убаюкивает. Можно подумать, Разумовский излагает обыкновенный бизнес-план, делится, так сказать, по дружбе. Если бы план не включал физическое устранение конкурентов, пытающихся агрессивно перекупить контрольный пакет акций «Вместе».       — Завтра они встречаются в частном доме недалеко от Выборга. Баня, водка, купель. Обсуждение планов по уничтожению «Вместе». Последнее меня не устраивает, как ты можешь понять.       Олегу мучительно хочется заглянуть ему в глаза в этот момент. Но Разумовский сидит, откинувшись в кресле, свет от лампы над столом захватывает только его бледные руки, спокойно лежащие на подлокотниках, всё лицо в тени.       — Почему я? – наконец выдавливает из себя Олег.       Разумовский смеётся.       — Очевидно же, потому что ты лучший. И не оставляешь лишних следов. Идеальный призрак.       Так хочется залепить ему отрезвляющую пощёчину. Крикнуть прямо в лицо, понимает ли он, что делает? Понимает, что это конец всему? Дальше дороги нет. Что он станет как бесчисленные толпы ублюдков, вскарабкавшихся на вершину по трупам. Тем, кого он сам так презирал.       Есть то, что не в силах сделать ни пустыня, ни пытки, ни ночные кошмары. Сломать Олега могут только несколько слов. Несколько слов, которые Разумовский роняет с такой лёгкостью, будто снова предлагает очередную детскую игру. Зная, что тот согласится. Всегда соглашается.       — Сделаешь это для меня?       Как несколько лет назад, Олег медленно подтягивает к себе салфетку, но теперь сам пишет на ней сумму, а затем электронный адрес. Придвигает её к противоположному краю стола и поворачивается, чтобы уйти.       — Если условия устроят, напиши сегодня вечером. Номер ты знаешь.       За его спиной слышится лёгкий шорох:       — О, криптовалюта. С каких пор ты стал в этом разбираться?       — Не делай вид, будто не знаешь, чем я занимаюсь, – отвечает Волков треснутым голосом, прежде чем захлопнуть за собой дверь.       «Нельзя всю свою веру поместить в одного человека». Но вопреки всему Олег верит. Оставляет крохотную возможность надежды на лучшее. Что тот ещё одумается. Но тем же вечером ему приходят два сообщения. На телефон: «Принято». И второе из даркнета – на счёт падает аванс, а к сообщению прилагается адрес. Баня тоже очень пожароопасное место, если подумать. Как бы банально и идиотски это ни звучало, но Волкову хочется выть.              Пять дней спустя на борту частного джета, который стремительно уносит их прочь за пределы Чехии, Виктор Геннадьевич ставит на столик перед сидящим в конце салона Волковым два гранёных стакана и бутылку водки. Плескает в каждый немного и вопрошает:       — Ну?       Олег молчит. Облака внизу плотные, чернильно-синие, не видно ни единого огонька с земли. Марков протягивает стакан:       — Хорошая работа. Будем.       Он покорно чокается и пьёт, по-прежнему молча.       — Слушай, Волков. Не знаю, что там у тебя, но через сутки максимум ты должен быть в лучшем виде. Второй шанс этих пидарасов шлёпнуть, третьего не будет. Так что соберись. Ещё не оклемался что ли?       — Оклемался, – разжимает наконец зубы Олег. – Просто друг оказался вдруг...       — Свистишь ведь, как дышишь. Как облупленного вижу. Накуролесил перед вылетом, признавайся?       — Ну, – он вспоминает полыхающий бревенчатый сруб, баллоны с газом и неприметную одежду курьера, сожжённую в бочке на пустыре. Незаконная установка газового оборудования, говорят в новостях.       Вспоминает и последний звонок. Сбивчивый, хриплый голос Серого, лихорадочно умоляющего: «Олег, прости, я должен был тебе рассказать, нужно было… Прости. Олег, пожалуйста, не клади трубку, это…» Что «это» он не дослушивает. Отключается и выбрасывает телефон в Мойку, а сим-карту отдельно где-то в двух километрах от этого места. Просто на всякий случай.       Марков машет рукой у него перед лицом.       — Чисто? Не наследил?       — Нет.       — Вот и забудь. Про завтрашний день надо думать. Давай ещё по одной и хватит.       Чернота снаружи непроглядная, только мелькает огонёк на крыле. И даже если где-то там наверху есть звёзды, Олег их не видит.              Столб солнечного света успевает сместиться и коснуться вытянутой ноги, прежде чем он снова слышит шум моторов. Который раз за сегодня. На часы не смотрит – это сейчас неважно. Не важно ничего, кроме собственного дыхания, обострившегося слуха и ощущений тела, которое готовится совершить рывок в нужный момент. Но не сейчас. Рано. Машины останавливаются. Хлопок двери. Другой, третий. Больше не слышно. Может, у второй группы квадроциклы? Волков запрокидывает голову, прикрывает глаза. Только слух и чутьё. Шаги, переругивание и перетаптывание у того, что раньше было главным входом – развалины развалинами, но стены ещё достаточно высокие, чтобы внутренности дома не просматривались целиком. Им придётся побороть страх и войти. А они боятся. Олег ухмыляется. Это слышно по их голосам. Только громкий приказ заставляет боевиков отмереть. Значит, аль-Джавид остаётся у машин. Хочет наблюдать из партера, когда Волкова принесут ему на блюдечке. Что ж, пусть придут и возьмут.       Звон. Первая отметка – ржавая консервная банка в метре от входа, откинули ногой в сторону. Хорошо. Глухой звук, но не удар от падения. Он особо не надеялся, прикапывая ту потолочную балку, что кто-то споткнется, но вдруг. Руки ложатся на шест, находят нужное положение. Терпеть, ждать. Короткий металлический лязг, уже ближе. Вторая отметка. Оставшейся связкой жетонов пришлось пожертвовать, но ничего. Он скоро их заберёт. Еще два поворота и дверной проём, сейчас он различает голоса минимум пятерых. Значит, ещё один остался у машины. Что, неужели страшно? Даже такого боятся, раненого, безоружного? Правильно, пусть. Время словно ускоряется.       Шаги ускоряются тоже. Топот приближается, идут все вместе, кучкой, сгрудившись, будто это они здесь овцы на заклание, а не хищники. «Осторожно, внизу!» Это ты хорошо подметил, родной. Только опасна не та утыканная гвоздями доска, что на виду в проходе…       Крик боли, лязг упавшего оружия, звуки толчеи. А та, что зарыта в песок сразу за ней. Волков, напружинившись, встает.       Они все за поворотом. Столпились над упавшим, бестолково суетятся, автомат крепко держит лишь один. Он же вскидывает дуло, видя врага в проходе, но стреляет левее, не успел прицелиться. Олег маячит в узком коридоре, заманивает. Смеётся. Руку держит сбоку от бывшего дверного косяка. Ну, кто первый? Кидаются сразу двое, но везёт только первому. Волков дёргает за обрывок проволоки, подвешенная над проёмом фляжка с песком срывается, описывает полукруг и с глухим хрустом врубается в лицо идущего впереди. Не надо быть доктором, чтоб понять, этот – всё. Второй отшатывается, едва не падает, но бежит дальше. Двое других отстают, пятый всё так же корчится, приколотый к доске как насекомое булавкой.       Даже хромая, Олег опережает. Восемь шагов вперед, поворот налево, шесть шагов, прыжок, направо в угол, затаиться, выровнять дыхание. Бегущие следом сопят в спину. Смутный шорох и глухой удар – кто-то не вписался в поворот. Волков прижимается к стене, всё внимание на дверной проём. Двое догоняют одновременно и падают одновременно тоже – жаль, растяжку не соорудить, но натянуть в проёме проволоку на уровне колен – минутное дело. Валятся друг на друга, и Олег опускает шест на головы. Промазал. Один оглушен, а второй стреляет. Волков чувствует, ещё чуть-чуть и быть бы с пулей в башке – просвистело прямо над ухом. Замахивается еще раз, выбивает автомат из рук. Третий нагоняет, замирает в проходе, едва не спотыкается о проволоку. Теперь снова двое. Твою мать. Олега теснят в угол, один из противников всё ещё безоружен, так что смотрит лишь на второго. Зря. Первый едва не пробивает ему грудь ножом. Ах так, сука? Повезло, только пропарывает куртку. Олег роняет автоматчика подсечкой шестом, бьёт под дых, чтоб не рыпался, хватает второго и выламывает руку. Теперь это его нож. Сопротивление бешеное, но Волков тянет чужую кисть, пока не упирается остриём боевику под горло, а потом резко бьёт снизу вверх. Готов.       Перед глазами снова круги, пол под ногами как палуба. Шест слишком далеко, и Олег поднимает чужой автомат. Надо заканчивать. Делает по два контрольных, просто на всякий случай. Напоровшийся на гвозди всё там же, только отполз в угол и скулит от ужаса.       — Сколько снаружи? – спрашивает Волков, и тот, закрыв голову рукой, показывает два пальца. Двое так двое. Еще один контрольный.       Волков выглядывает наружу из-за косяка, только чтоб увидеть, как Сиплый – ну конечно, – стоит, наклонившись к двери пикапа, и что-то вещает человеку на пассажирском. Неужели так уверены в своих людях даже после того, как слышали одиночные выстрелы и крики? Но слух ловит отдельное «Тогда уезжайте», а после Сиплый осторожно движется к зданию. Волков облизывает пересохшие губы и отставляет автомат, по-прежнему скрываясь за углом. Для честной драки нет сил, но с этим у него свои счёты. Когда нож вонзается под рёбра, у Сиплого выражение лица становится недоумённым, словно обиженным. Олег вспоминает всё – каждый ожог, каждый удар, каждую ухмылочку – и втыкает ещё и ещё, даже когда приходится придерживать обмякшее тело. Отбрасывает и тратит драгоценную минуту, чтобы сделать долгий выдох. Теперь они квиты.       Странное дело, думает Волков, идя к пикапу. После прошедших недель и месяцев, когда казалось, что нужно своими руками вырвать аль-Джавиду сердце, перегрызть горло, чтоб наконец, полегчало, чтоб ушли ночные кошмары, теперь жажды нет. Нет ни ярости, ни дрожи, ни злости. Он смотрит на мужчину, судорожно пытающегося повернуть ключ в замке зажигания. Тот не похож на дьявола, даже на собственные архивные фото не похож. Просто стареющий мужик с нездоровым цветом лица, сейчас еще больше посеревшим от страха. Так что Олег просто поднимает автомат и стреляет в голову. Всё.       Он поднимает лицо к небу, и жадно глотает воздух, словно до этого никак не мог дышать полной грудью, все эти месяцы. Каждый вдох кажется сладким, несмотря на металлическую вонь свежей крови.              Волков выбрасывает тело с сиденья и ставит ногу на порожек. Наконец.       — Да у тебя серьёзные проблемы, я погляжу.       Он вздрагивает и прежде, чем успевает обернуться к возникшему из ниоткуда фантому, уже понимает, о чём тот говорит. Рана снова открылась. Струится так, что кровавое пятно расползлось ниже колена. Даже в берце хлюпает. Чёрт, когда свобода так близко. Олег сглатывает, прислоняясь на секунду лбом к раскаленной раме автомобиля, шипит и тут же ловит себя на мысли. Идиотской мысли. Потенциально спасительной мысли.       Когда он разводит в полюбившемся уголке дома Кассема маленький костёр, когда льёт на нож воду из найденной в машине бутылки, когда протирает лезвие оставшейся антисептической салфеткой, когда суёт его в разгоревшееся пламя, думает только об одном: как же глупо будет сдохнуть сейчас, пройдя так далеко. Когда спустя несколько невыносимых минут вынимает, обернув рукоять банданой, раскалённый нож из огня, в голове нет ни одной мысли. Ни единой. Чтобы провернуть такое, нужно не думать.       Разумовский по другую сторону костерка стоит неподвижно. Болтавший весь день без умолку призрак не говорит ни слова, только смотрит сквозь огонь, и его отблески пляшут в глазах. Смотрит неотрывно, полуоткрыв рот, как Волков приближает раскалённое лезвие к ране. Олег слышит откуда-то издалека яростный вопль, и понимает, что кричит он сам, запёкшаяся кровь шипит, шипит опалённая кожа, а чёрная тень перед его глазами увеличивается, словно разбухает, растёт ввысь и вширь, раскрывает исполинские крылья, теряет всякие человеческие очертания, и наконец заполняет собой весь мир.       В кромешной темноте хорошо. Нет ни звуков, ни ощущений, ни запахов. Можно плыть, как в ночном море, не выбирая направления, а можно задержать дыхание и плавно опускаться на дно, и тогда рано или поздно не станет совсем ничего, даже мыслей.       — Олег! Олег!       Он открывает глаза тяжело, веки слиплись, но самое главное, он не хочет просыпаться. Нет ни единого места на теле, которое бы не болело.       — Олег!       Голос настойчив, но, открыв глаза, Олегу хочется вернуться во тьму снова. Это опять Разумовский. Только теперь совсем другой. Волков всё же промаргивается, чтобы смотреть внимательнее. Это Серёжка, которого он помнит: такой, каким был после школы, или, может, времён института. Стоит, склонившись над ним, растерянный. Худой. Забавный. И одет в какую-то цветастую олимпийку. Олег смеётся, прежде чем снова откинуться к стене и закрыть глаза.       — Олег, даже не смей! – вот ведь, и настойчивый такой же.       — Тебя здесь нет, – повторяет он уже в который раз.       — Но ты здесь! И ты выберешься, Олег, слышишь? Ты должен встать. Ты должен встать, понимаешь? Я не могу тебе помочь.       Не можешь, конечно, ты же ненастоящий, улыбается Олег и сам не зная зачем, касается чужой щеки пальцами. Ничего не чувствует ожидаемо.       — Олег, ты встанешь, сядешь в машину и доберёшься до базы. Ты должен.       Должен кому, хочет спросить он. И зачем. Но поднимается. В самом деле, глупо же будет вот так. Помереть в компании воображаемого друга детства посреди каких-то убогих развалин. Уже в пикапе перевязывает банданой ногу и замечает, что Разумовский на соседнем сиденье.       — Поехали, – говорит он спокойно.       Волков послушно заводит двигатель, смотрит на начинающее клониться к закату солнце и утапливает педаль в пол. Если ему всё это не снится, вряд ли он сможет держаться достаточно долго.       Метрах в шестистах от их неприметной базы Разумовский внезапно командует:       — Стой.       — Что, выйти хочешь? – скалится Олег. – Да ты не переживай, ребята гостеприимные.       А после запоздало соображает. Прошел почти целый день с их отъезда, группа не выходила на связь. Что должны подумать оставшиеся, когда к воротам подъедет чужой пикап? Правильно, думать они не будут, будут сразу стрелять, особенно Жижек. Странно, что ещё не. Он глушит двигатель, выбирается и тут же падает на песок – нога совсем отказывается служить. Ползком перебирается к капоту и прислоняется, чтоб быть хотя бы отчасти в тени. Думай, чёрт побери. На крыше пристройки, служащей смотровой вышкой, что-то отблескивает: бинокль или снайперка? Успеют сообразить, что это свой, или пристрелят, а потом станут разбираться? В голове мелькает шальная мысль. Олег прикидывает расстояние, а затем набирает побольше воздуха и начинает петь.       Это была привычка Белого – орать во всё горло какую-нибудь чушь, возвращаясь с задания. Удачного, неудачного, какая разница. Он начинал за пару километров до базы, и к прибытию остальные или были готовы были его убить, или подпевали. Олега природа не обделила слухом, а вот на голос поскупилась, но он всё равно поёт, что первое приходит в голову.       «Белый снег, серый лёд на растрескавшейся зем-ле-е»…       Он успевает дойти до третьего куплета, прежде чем точка, двигавшаяся от базы, начинает стремительно приближаться и оказывается Катюшей. Тот пробегает последние метры с невиданной для его габаритов прытью.       — Ну ты, Лютый… Сказано ж, не умеешь петь, не пей, – а сам ощупывает своими лапищами, вертит, смотрит, насколько всё плохо, и спрашивает уже серьёзно: – Остальные?       Волков мотает головой.       — Твою мать, шефа тоже вторые сутки нет. Ну пошли, сможешь?       Тело ватное, ноги так и вообще словно чужие, так что Катюша взваливает на плечо, практически несёт его. Напоследок Волков оглядывается на пикап, смотрит на пассажирское. Никого там, конечно же, нет. Не было, да и быть не могло.       В следующий раз по-настоящему он приходит в себя уже в Петербурге.              Начинается нелюбимая белая больничная полоса. В палате скучно, остаётся только дремать, ждать перевязок, лениво переговариваться с товарищами по несчастью или листать зачитанные до дыр случайные журналы. На вторую неделю приходит мастер, чтобы починить древний телевизор в углу, и Олег моментально жалеет, что пожаловался медсёстрам на скуку. Вечно включённый на новостном канале ящик крутит одни и те же сюжеты, и всё бы ничего, только…       «Мы присутствуем на открытии нового офиса крупнейшей российской социальной сети «Вместе». После долгих лет споров о том, как новое здание впишется в исторический ландшафт, можно видеть, что прошлое, настоящее и будущее здесь соединились, чтобы…»       «Владелец соцсети, самый молодой миллиардер России Сергей Разумовский, выступая на торжественной церемонии, заявил, что намерен в ближайшие годы значительно расширить функционал «Вместе», сделав акцент на развитии цифровых помощников, а также доработать механизмы шифрования данных пользователей в целях безопасности.»       «Сергей, буквально один вопрос!»       «Мы присутствуем на открытии нового офиса крупнейшей российской…»       Олег убеждает себя, что взгромоздиться на костыли, добраться до телевизора и переключить его (пульт потерян, всё приходится делать по старинке) – непосильная задача. И надеется, что обезболивающие, уже не внутривенно в конских дозах, как поначалу, а в таблетках, заглушат нечто, скребущееся о рёбра внутри, стоит увидеть на экране знакомую фигуру.       Окна палаты выходят на скучный внутренний двор, из коридорных, что напротив, можно разглядеть здание Адмиралтейства. Но Олег, начав более-менее сносно передвигаться, ковыляет на третий этаж в курилку на лестничной клетке. Оттуда башня «Вместе» виднеется как на ладони, особенно вечером. Мерцающая стеклянная громадина прямиком из детских мечтаний Разумовского. Каково там, на вершине, одному? Не холодно?       Одному… Может, Волков уже никогда не сможет по-настоящему открыться другому человеку, который не пережил то же, что и он. Миллионы людей никогда не соприкоснутся с адом на земле, а те немногие, кто был там и выбрался, никогда не сумеют рассказать, каково это. Но ведь так и должно быть? Кто-то воюет, кровь уходит в песок, и уже на следующий день никто не найдёт её следов, а на другом конце света продолжается обыкновенная жизнь: зажигаются новые огни, спешат куда-то автомобили и поезда, вырастают новые здания, сбываются чьи-то мечты. Так ведь? Олег ловит себя на том, что снова смотрит на чёткий силуэт высотки в отдалении. Так?       С другой стороны, жизнь и правда идёт дальше. Обитатели палат переползают из одной в другую, делятся планами, показывают фото домов, детей и жён, считают дни до выписки и сменяют друг друга. Кто-то снова в самую гущу событий, кто-то долечиваться, а кто-то – к счастью или нет – домой насовсем. Есть и те, кому не светит ни один из вариантов. Их койки в какой-то момент сиротливо лишаются белья, а санитарки сворачивают матрас и снимают таблички назначений с изголовья в полном молчании. Но на следующий день на койке обыкновенно кто-то новый, перебинтованный с ног до головы или относительно целый, и вот он уже знакомится, и показывает свои фото жены и детей, и зазывает соседей перекинуться в дурака. Жизнь идёт. И Олег постепенно проникается ею. Пытается во всяком случае. В один из дней, когда он валяется грудью на широком подоконнике, студентки медицинского, выходящие из корпуса во внутренний двор, заглядевшись на его окно, сначала хихикают, затем шлют наверх воздушные поцелуи. Олег даже тыкает пальцем в грудь, мол, мне? Те хохочут и кивают, прежде чем послать еще парочку и удалиться, мило помахав. В тот вечер он впервые за долгие месяцы дочиста скребёт подбородок казённой бритвой и внимательно оглядывает результат. Может, не всё ещё потеряно.       Правда, время от времени на него находит. Не кошмары, как можно было ожидать, но другое, тёмное, давящее изнутри чувство, повисший в воздухе неоконченный тяжёлый разговор. Однако телефон покоится на дне реки, и Волков чувствует себя отчасти защищённым. Попробуй, дозвонись.       Маркову же телефон не нужен. Он воздвигается у койки Олега однажды вечером – свет в палате пока не зажгли, и в полутьме его фигура кажется силуэтом огромной усталой птицы. Рука у него на перевязи, под глазом свежий шрам.       — Здорово, боец, – он садится поверх одеяла, не спрашивая разрешения.       Волков бормочет приветствия пополам с соболезнованиями погибшим, хотя его, похоже, не слушают. Марков размышляет о чём-то своём, обводит палату взглядом, но сейчас в ней больше никого.       — Как думаешь, Волков, удача – это что-то постоянное, а?       — Не знаю, – говорит Олег. – Мы-то с вами живы. Вроде опять повезло. А остальные, может, сейчас сидят на облаке, пьют пиво холодное и потешаются, что нам еще пахать и пахать за них.       — Да-а… Много ещё всякой мрази бродит. Всех не переловим, но хоть поохотимся, пока ноги держат.       Волков иронично кивает на свои перебинтованные конечности.       — Пару недель-то хоть дайте.       — Вот об этом и хотел поговорить.       С минуту Волков переваривает и длинные паузы в речи шефа, и его странный внезапный визит, и вроде как виноватые нотки в голосе.       — Что, списан я? А почему сами являетесь, типа гонец, приносящий дурные вести?       Раньше бы за такой тон получил выволочку раньше, чем договорил, но теперь Виктор Геннадьевич молчит. Молчит долго, баюкая здоровой рукой обездвиженную, и желваки на его челюстях ходят ходуном, будто следующая фраза требует физического усилия.       — Ты в этот раз отличился, Олег, – никогда прежде он его по имени не звал. – Невозможное совершил, по правде говоря, кому расскажешь, не поверят. Но вот некоторые люди заинтересовались. И проверили. И поверили. Короче, скоро к тебе придут контрагенты, так сказать. С предложением.       — От которого нельзя отказаться?       — Можно, Олег, можно. Последствия непредсказуемые, но скорей всего, ничего не будет – никто тебе просто не поверит. Слышал про Отряд мертвецов?       — Зомби что ли?       — Дурак ты, и дураком помрёшь. Это неважно. Что нужно, тебе сами расскажут. То, что посчитают нужным. Деньги… Денег предложат больше, чем я могу, сразу говорю.       — По традиции, где-то должен быть подвох.       — Есть. Оттуда выхода нет. Согласишься – и для остальных ты навсегда мёртв. Никаких связей, никаких следов.       — То есть?       — Вот так. Не будет больше на свете никакого Олега Волкова. Был человек, и нет человека. Только справка официальная с печатью, честь по чести.       — А вам откуда про них столько известно?       — Я уже так одного потерял. Отличный был боец, на него вышли, предложили, он согласился. Больше ничего не знаю. Ни слухов, ни документов. Жив ли он, или уже упокоился…после смерти, не знаю тоже. Так что подумай дважды, трижды подумай.       Олег потирает начавший зарастать подбородок:       — А вам что за резон меня отпускать?       — Мне – никакого. Ты человек вольный, сам решай. Я только знаю, что ты всю жизнь от чего-то бежишь, а вечно бегать не получится. Так может, это и есть тот выход, который ты ищешь. А может, нет. Тысячу раз подумай, если понадобится.       — Никогда я не… – начинает было Олег, и осекается.       Марков кладёт тяжёлую руку ему на плечо.       — Если решишься, осуждать не буду. Ты только это… Зайди хоть попрощаться по-человечески.              Он выходит, оставляя Волкова одного. Все углы палаты уже погрузились во мрак, только падает в проход широкий прямоугольник света из коридора. Там ещё догорают закатные отблески, звучат шаги, слышен смех, где-то вдалеке гремит тележка – начинают развозить ужин. Прямо за дверью разговаривает с кем-то молоденькая медсестричка Даша из процедурной, растрёпанная русая коса дрожит на плече, когда она смеётся, халат такой короткий, что видны розовые коленки. А в высоком окне за её плечом горит, пылает, вонзаясь золотой иглой в закатное питерское небо, шпиль Адмиралтейства. Там, за дверью, царит жизнь. Жизнь, которая ещё может быть – стоит сделать пару шагов, и вот она, окружит, примет, и ты снова станешь её частью.       Он не делает.       И без удивления отвечает на звонок по мобильному, который приносит ему домой молчаливый курьер сразу после выписки.       И соглашается.       Олег Волков покидает Петербург только для того, чтобы больше туда никогда не вернуться.       Возвращается Призрак. Но для него в городе нет ни знакомых улиц, ни домов, памятных с детства, ни родных лиц. Пересечения проспектов и набережных, площади и переулки, всё это лишь карта местности, по которой нужно ориентироваться, чтобы добраться до цели. А цель мерцает в стороне от переплетений улиц и водных артерий ослепительной алой точкой – старинный форт.       Добраться и проникнуть внутрь до отвратительного просто. Настолько, что в голове бьётся шальная мысль – не выйти ли обратно в толпе посетителей и персонала, вот так просто, сесть на катерок и через двадцать минут уже будешь на твердой земле. Но первый же взгляд на человека в одиночной палате с белыми стенами развеивает все иллюзии. Не выйти. Нужна собственная мини-армия и как минимум вертолёт, чтобы вытащить Серого отсюда в таком состоянии. Состояние ли это? Или теперь всё, что от него осталось – это оболочка, смотрящая пустыми глазами сквозь?       — Серый, что они с тобой делали?       Руки Волкова не дрожали, когда он впервые жал на спусковой крючок, зная, что пуля ударит в живое тело, не дрожали, когда бросался на противника вдвое больше себя, не дрожали, когда за мгновение до взрыва подсекали единственный нужный проводок из клубка. А теперь дрожат. Дрожат от осознания, что можно не ощутить ответного пожатия чужой ладони с задубевшими пальцами, скрюченной как птичья лапа. Что, если там, по ту сторону помутневших расширенных зрачков, больше никого нет? Что ему делать?       Но Серый сжимает его руку. Едва ощутимо, еле заметно. И говорит. Говорит, что нужно сделать. И с кем. И как.       Первый порыв Волкова, когда тот приходит в себя пару часов спустя на большой земле, это мчаться обратно. Вломиться, сгрести, запеленать понадежней добычу и сматывать. Хрен с ним, с первоначальным планом, и с отсутствием фальшивых документов – сделает, когда оба будут в безопасности. Но останавливается. Потому что он помнит, до сих пор ощущает, что это такое: когда не можешь есть, не можешь спать, не можешь дышать полной грудью, зная, что виновник твоих мучений всё ещё жив. Он помнит первый настоящий глоток воздуха, сделанный над телом аль-Джавида. И помнит кривую ухмылочку майора Грома. Он сотрёт её. И позаботится о том, чтобы весь план Серёжи был выполнен до конца. Если Петербургу не нужны такие герои, как Разумовский, если на него, положившего полжизни на благо общества, готовы вешать самые абсурдные и чудовищные обвинения, запереть и превратить в бессмысленное бессловесное существо, то зачем этому городу существовать вообще.       Странно, что на первом месте в серёжином списке не стоит доктор Рубинштейн. Но ничего, его Олег оставит себе на сладкое.       Как он сам позволил этому случиться? Ушёл, думая, что Серый справится, он сильный, умный, у него все схвачено. Дебил. «Всё было бы намного проще, если бы я знал, что ты просто где-то... Где-то есть вообще. Но тебя нет». Верно. Он слишком увлёкся, гоняясь за пустынными миражами, пока и в самом деле не стал призраком во всех смыслах. Клеймо, перекрывающее старые ожоги, не даст об этом забыть, даже если он больше не часть отряда. Но то, что нужно сделать сейчас… Да, это работа как раз для Призрака. Об остальном подумает после. Они вместе подумают.       Надёжные, простые планы всегда были его сильной стороной. Так что Олег всё же пытается поначалу обойтись без исполинской многоходовки, продиктованной ему по пунктам в палате с мягкими стенами. Чем бы там Серого не пичкали, мозги эта дрянь ему своротила знатно. Если всё получится, думает Волков, он сумеет объясниться. И Серёжа поймет. Должен понять. В конце концов, всегда проще получить прощение, чем разрешение. Проблема оказывается в другом.       Игорь Гром довольно везуч для идиота. И осторожен. По правде говоря, чутьё у него оказывается не хуже олегова. Иначе не объяснить, каким сверхъестественным образом он раз за разом выворачивается из расставленных мелких ловушек – тех, которые должны выглядеть максимально естественно, если сработают. Таких, как здоровенный внезапно отколовшийся кусок лепнины. Питер старый город, всякое бывает. Кучка отморозков-наркоманов с битами и арматурой, чьи услуги обошлись не так уж и дёшево, продалбывается дважды: сначала не поспевает за ушлым ментом, растворившимся в каких-то тайных переулках, словно тот под землю провалился, а на другой раз панически убегает, стоит Грому пустить кровь двоим самым борзым. Из-под колёс зазевавшегося таксиста (пришлось изрядно попотеть, взламывая светофор) треклятого майора вытаскивает его раздражающий шкет-напарник, вечно трущийся рядом как щенок.       Есть и вариант на самый крайний случай – снайперка. Но с тех пор, как журналистка – любовница Грома распиарила того на весь интернет, крыши вокруг его квартиры превратились в место паломничества. Не сказать, чтоб конкретно этот факт Волкова сильно огорчает. Не его стиль. Вот Жижек бы справился. Но да ладно.       Трудней всего внезапно оказывается ожидание. Тусклые одинаковые дни, когда не остаётся ничего другого, кроме как ждать. Ждать, пока неповоротливые шестерёнки исполинского замысла провернутся как надо для следующего шага. Казалось бы, должен был привыкнуть. Волков умеет ждать. Пластаться в песках, пока появится долгожданная цель, если понадобится, то и несколько дней. Валяться на белых простынях очередного снятого не им отеля в период вынужденного затишья и ожидать телефонного звонка. Лежать на жёсткой больничной койке, выдерживая паузу, чтобы собственное тело снова могло служить как надо. Дежурить сутками, шатаясь по улице, где нужный человек может пройти, – а может и вовсе не появиться – в любую минуту. Всё это он умеет. Но в тишине безликой съёмной квартиры на отшибе он мечется, не может занять ни руки, ни голову больше, чем на несколько минут, и только по ночам, приказав себе отключиться, как делал тысячи раз, соскальзывает в мутный свинцовый сон.        На второй месяц своего пребывания в городе не выдерживает – с риском для всего дела снова вламывается в клинику. В ночное время охрана ничуть не лучше. Подслеповатое освещение в камере тусклое, но его достаточно, чтоб видеть – скрючившийся в углу Серый спит тревожно, веки подрагивают, пальцы время от времени сжимаются и разжимаются. Олег опускается рядом, не в силах помочь. Разбудить его сейчас – значит сразу обречь на кошмар, который много хуже любого приснившегося. Так что он ждёт, как и десятки раз до этого охраняя чужой сон. Час, может два. Ритм чужого дыхания меняется, минуту Серый чутко вслушивается, не поворачиваясь и не шевелясь, а потом едва слышно бормочет вопросительно:       — Олег? – и через секунду подрывается, промахивается мимо плеч Волкова, хватается нетвёрдыми руками как утопающий. – Олег, это правда ты? Живой… Ты пришёл!       Словно и не виделись. Плохо, очень плохо, надо его вытаскивать и как можно скорей. Олег осторожно удерживает дрожащие руки в своих, успокаивающе кивает.       — Правда я. Здесь, живой. Пришёл проведать. Может, ты…       Серёжа утыкается ему макушкой в плечо, дышит так тяжело, что кажется, вот-вот заплачет, замирает на несколько бесконечных минут.       А после поднимает голову – ни слезинки, только блеск в глазах. Всегда умел собраться даже в безнадёжной ситуации, ай да Серый. Голос почти не дрожит, когда он спрашивает, как идут дела с Хольтом. Никак не идут, откровенно. Чтобы изловить такую рыбину, надо чтобы она вообразила себя рыбаком, надо чтобы Хольт заинтересовался и думал, будто Волкова выбрал он сам. А это время. Время-время-время. У Олега его навалом. А вот насчёт Серого есть огромные сомнения, и они крепнут с каждым днём.       Он добирается до своего временного убежища разбитым. Ночной разговор не идёт из головы. «Это правда ты?» Надтреснутый голос, словно тогда, больше года назад, после Выборга, после всего. «Олег, пожалуйста, не клади трубку, это…» – что «это»? Чёрт, надо было наконец спросить.       Чтобы не думать, он незаметно сам для себя берется за занятие, доведённое до автоматизма в периоды вынужденного затишья. Готовит. Отключив голову, доверив рукам то, что они проделывали десятки раз. Ничего такого, всё простое, то, что можно было бы подать сейчас, будь у него особый гость. Гость, которому, надо полагать, после больничной еды нельзя почти ничего. Так что куриный бульон, крепкий, но прозрачный. К нему слегка подсушенный хлеб, сбрызнутый оливковым маслом. Куриные жюльены в маленьких кокотницах – съёмная квартира досталась ему с абсурдно хорошим запасом посуды в старинном буфете. Серый тащился от этих штук в студенческие годы, а Олег бесился, потому что всякий раз выходило недостаточно хорошо. А теперь идеально. И жюльены, и бульон, и овощи на пару, и остывающий возле духовки еще не нарезанный шоколадный брауни. И для чего? Олег рассматривает накрытый на двоих стол так, будто впервые его видит. Роскошный пир. Ужин для никого. Он глядит на исходящие паром тарелки еще несколько минут, а после опрокидывает стол к чёртовой матери. На пол летят и тарелки с бульоном, и кокотницы, и салатник, и стаканы. Противень смахивает отдельно. Грохот стоит оглушительный. Отрезвляющий. Если б соседями не были сплошь спившиеся интеллигенты да маргиналы, сюда бы уже ехал наряд полиции.       К утру, закончив подметать осколки и собирать останки ужина в ведро, Олег решает: будь что будет. Он выкрадет Разумовского без всякого плана. Хоть тушкой, хоть чучелком перевезёт в Финку, а там уже посмотрит. А напоследок разнесёт гнилой форт по камешку, чтоб только обугленное пятно осталось. И в тот момент, когда он в этой мысли окончательно утверждается, компьютер подаёт сигнал – большая рыба проглотила наживку.       Август ван дер Хольт с его высокотехнологичной начинкой и амбициями внезапно оказывается идеальным объектом для манипулирования. На флейте его честолюбия и в то же время комплексов можно не то, что ноктюрн сыграть, а целый концерт Баха. Олега в равной мере забавляет и раздражает, до чего легко вовлечь его в заранее продуманную партию. Пара выполненных заданий, небольшая уступка в вопросе гонорара, и вот уже Призрак вхож в хольтов кабинет. Идею о дронах подкидывает кто-то из секретарей, не он сам, разумеется. Август обмозговывает её недели три, а после вызывает Волкова в качестве эксперта по загадочной русской душе. Тот убеждает его, что затея с продажей чего бы то ни было силовикам обречена на провал, лучше и не пытаться. Дебют разыгран блестяще – глаза Хольта опасно сверкают при упоминании того, что он, Август, чего-то не получит. К тому же, небрежно роняет Олег, как говорят у нас в России, пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Хольта эта сентенция приводит в восторг. Он даже заносит её в элегантную записную книжечку, эстет хренов. И энергично берётся за дело, не подозревая, что все ниточки, за которые он намерен потянуть, уже намечены.       Пути намечены, фигуры расставлены, цели определены. Как элементы системы зажигания срабатывают один за одним элементы чужого плана, в котором Волков сам до последнего сомневается. Слишком громоздко, слишком громко. И всё-таки не может повернуть назад. Они слишком похожи с Разумовским. Всегда были. У них одно понимание справедливости на двоих – мера за меру, всё должно быть правильно. У них всё общее. Боль, причинённая одному – их общая боль. И тот, кто причинил её, должен заплатить.       Есть вещи занятные. Сбить спесь с Грома, который весь из себя такой крутой эталон правосудия, – что может быть приятней. Смотреть, как раздувается от гордости Хольт, уверенный, что события развиваются по е г о плану, бесценно. Наблюдать, как мечется доблестная отечественная полиция, всегда оказываясь на шаг позади, отдельное удовольствие, испорченное мыслью: что ж вы раньше так не бегали, чтобы задержать настоящих виновников истории с Чумным доктором?       И есть другие вещи. Скверные страницы плана, которые только затруднят им обоим долгожданное бегство. Вымарать бы их, выкинуть вовсе, но без них расплата, ожидающая Петербург и его героя, будет неполной.               Он набрасывает лямки на безвольное тело крест-накроет, пропускает ремни через фиксаторы, защелкивает – готово, самому не снять. Теперь кнопка. В ту минуту, когда он соединяет на рукояти чужие пальцы, понимает, что они сжимаются вполне осознанно.       Голубые внимательные глаза Прокопенко обшаривают его лицо цепко, секунда паники и снова лишь холодное спокойствие во взгляде.       Облажался с дозой транквилизатора, а теперь уже поздно что-то менять. Show must go on.       — Олег Волков, значит. Всё-таки жив, – старая ищейка, конечно же, тоже все его файлы читал. Ну пускай, пускай. Уже неважно. Рука на пульте все же чуть вздрагивает.       — А вот так я бы не делал, – говорит негромко Олег.       — Хреновую ты игру затеял, дружок, – Прокопенко по-прежнему изучает его лицо, словно потом фоторобот собирается составлять. – Вычислит тебя Гром, как пить дать, – удивительно, как под металлом в голосе всё же слышна вкрадчивая, почти отеческая мягкость.       Волков чуть ухмыляется. В этом и суть, в этом вся суть.       — Может, всё и обойдётся, – произносит он фальшиво-бодро, отходя вниз по собранной собственноручно конструкции. – Если Игорю вашему ума хватит. А если нет, тогда "бум!" – разводит ладони, рисуя между ними шар воображаемого взрыва.       — Ты меня не пугай, пуганный уже, – от его ледяного взгляда и тона Олега пробирает до нутра, колкие мурашки бегут по загривку. Гвозди б делать из этих людей.       "Может, обойдётся", – повторяет он сам себе за дверью.       Не обойдётся, конечно же. В шахматах ведь как: тронул – играй.              Он просчитывает десятки вероятностей. Любые мелочи, которые могут пойти не так. Все возможные сценарии, включая те, где он может сломаться или попасться раньше, чем план достигнет финальной точки в телестудии.       Не учитывает только один расклад – тот, в котором он не исполнитель, а всего лишь одна из фигур.       Олег смотрит в опрокинувшийся внезапно потолок телестудии. Пытаясь осмыслить. Пытаясь понять, хоть что-нибудь. Боли нет, но он не может подняться, не может заставить себя сделать хоть что-то. Не может поверить.       Рассказы про целую жизнь, промелькнувшую перед глазами, внезапно оказываются правдой. Вся цепочка событий последних лет разворачивается перед ним, как бесконечная лента: он может выцепить из потока любой самый крохотный момент и вглядеться в него как под увеличительным стеклом. Когда всё пошло не так? Нет. Как давно всё пошло не так?       Он насчитал пять выстрелов. То, что ни одна из пуль не попала в голову, простое везение, сочетание собственных инстинктов и того факта, что стреляли левой. С каких пор Серый… Олег ощущает нечто совершенно позабытое – липкий ужас, испытанный в тёмной раздевалке десятки лет назад. Всё, что он хочет знать в этот момент, лёжа на пыльном полу студии, до боли, до судороги в стиснутых кулаках: с кем он разговаривал последние годы? С кем говорил в тот вечер в ресторане, когда согласился перейти черту? Чьи глаза были скрыты в полутьме? Когда он последний раз по-настоящему видел Серого? Догадка заставляет Волкова сжать челюсти ещё сильнее. Чтобы поверить в такое, надо быть сумасшедшим. Но в своё время в пустыне он видел нечто необъяснимое. Нечто, ставящее на место некоторые фрагменты этой безумной головоломки.       Нужно подняться. Надо закончить этот фарс. Он будет действовать по своим правилам, как всегда, а после увидит, куда это их приведёт. Проблемы надо решать по мере поступления.       Кто бы мог подумать, что первой проблемой окажется поехавший Хольт со своими изобретениями. Надо было избавиться от него раньше. Впрочем, некогда думать. Пора покончить с этим раз и навсегда. Он бросает ещё один взгляд в сторону пультов, где мелькает рыжая голова. Серый справится, Олег в него верит. Всегда верил.       А после для него не существует ничего, кроме разгара схватки, где у противника на руках все козыри, а у Волкова лишь инстинкты, реакция и вера в силу своего оружия. Как всегда. Почему бы не совершить нечто невозможное снова?       Если не победить, то по крайней мере не проиграть. Так расценивает ситуацию Олег, когда снова приходит в себя в чужом медблоке. По крайней мере, он жив. К несчастью, Хольт жив тоже, и усилия врачей сосредоточены на его бессознательной тушке. Олег надеется, что собственный костюм хорошенько прожарил ублюдку мозги. Волкову повезло больше, не считая дергающей боли в поврежденном ухе и ощущения, будто по телу до сих пор проходят разряды тока.       Всё то время, пока его небрежно осматривают и перебинтовывают, в комнате постоянно по меньшей мере четверо вооружённых охранников, и, хотя чувствовать себя мишенью неприятно, это льстит: даже в нынешнем виде Олег внушает опасения. Не расслабляются конвоиры и когда грузятся в вертушку, даром что на Олеге теперь наручники особо изощрённой формы.       Утренний Петербург, остающийся далеко внизу, кажется пряничной картинкой: розовый рассвет баюкает измученную северную столицу, словно обещает, что весь пережитый ужас остался позади. Но для Олега Волкова ничего ещё не кончено. Ему нужно знать, что с Серым. Ему нужно выяснить каждую деталь этой истории, в которой он участвовал втёмную – Олег не любит оставаться в неведении. Да и с Громом он не закончил. И если люди Хольта или он сам полагают, что Волкова можно удержать или заставить остановиться, что ж, тем хуже для них. Он выберется. Всегда выбирался и сделает это столько раз, сколько понадобится.       Он оглядывает своих вооружённых провожатых. Совсем раскисли без Шрайбера, позорище. Даже тонированные щитки шлемов не скрывают страха, написанного на их лицах. Олег ухмыляется. Правильно, ребятки, вам есть чего бояться. Под оглушительный рёв лопастей он расслабленно откидывается на скамье и перекрывает гул вертолёта знакомым с детства и привязчивым до невозможности припевом:       «Учкуду-ук, три колодца…»