Не улетай

— Он не хотел бы этого для тебя, — сказал Лука однажды, и Амиция посмотрела на него так, что он больше никогда не повторял этого вслух. Но он думал об этом. Слова всегда висели между ними в тишине, не покидая мыслей Амиции. Она и без Луки это знала. Гуго не хотел бы, чтобы она страдала. Если существует царство небесное и её брат действительно смотрит на неё из лучшего мира, то он предпочел бы видеть её спокойной и счастливой, с цветами в волосах и крепко спящую по ночам. Окружённую друзьями и красотами бескрайнего живописного мира, который он так любил. Она повторяла это себе снова и снова, и неизменно эти мысли доводили до слёз. Лука видел их: они вдвоём провели сотни часов за разговорами, вспоминая его, они вдвоём воздвигли для него каирн и целыми днями только и делали, что собирали полевые цветы и красивые перья, чтобы украсить последний дом Гуго. — Ему бы здесь понравилось, — Амиция сказала это вслух только единожды, а думала об этом постоянно. Она думала об этом годами. У них в хозяйстве завелись козы — сами пришли откуда-то, и каждый раз, слушая их блеяние, Амиция думала о своём брате. Видела его перед собой, как живого — вот он прячет глаза, жмется в страхе, боясь приблизиться к безобидному животному, а вот уже гладит козу по шее, разглядывая её своими огромными, похожими на звёзды, голубыми глазами. Больше всего во всём мире Амиция любила видеть в его глазах восторг. Те моменты, когда взгляд его загорался, когда он влюблялся в очередную деталь безграничного прекрасного мира, который он так любил — так влюбляться умеют только дети. Ему бы здесь понравилось — он полюбил бы это место как никто другой. Всё, всё, абсолютно всё здесь напоминало о Гуго, в этом месте, в котором он никогда не побывал. Бабочки над утренней росой, диковинные птицы, которых только в горах и можно найти, эти безбашенные горные козы, лягушки у ручейка в лесу, магический вид на горы — всё это. Она думала о Гуго всякий раз, когда видела что-то красивое или новое. Когда пробовала вкусный ужин. Когда они вместе с Лукой слушали вечернее пение птиц, сидя у костра. И когда ночью выходили звёзды. Много лет назад, когда они впервые сели вот так полюбоваться небом, Амиция разрыдалась. Смотрела на свои трясущиеся руки сквозь пелену слёз и зачем-то, делая себе только больнее, представляла себе его голосок. Вот сейчас за спиной она услышит детское «ух ты!» и увидит, как он бежит вперёд, зовёт за собой наперегонки. — Я так его люблю! — она кричала это сквозь слёзы, захлебываясь, пока Лука пытался ее убаюкать, неловко, но крепко обнимая. Её будто разрубило напополам, и теперь она вынуждена доживать так свой век — одна рука, одна нога, полголовы. Другой половины просто нет. Украдена бесплотным чудовищем, отдана дурному жребию. Она прошла через всё это. Она сдалась в схватке с бесконечным «почему именно он», она сбежала из лабиринта воспоминаний, в котором так долго искала свою ошибку, одну-единственную, ту, которая обрекла Гуго на смерть, она смирилась с тем, что жребий выпал именно ему, а не ей. Всё, что осталось — это горе. — Иногда я боюсь, — сказала она как-то раз Луке, пока они рыбачили у горного пруда. Со смерти Гуго прошло пять лет. — Что я возненавижу это место. Все места. Весь этот мир, за то, что он его больше не увидит. Она смотрела на лягушку, прыгающую на берегу. И ждала, что Лука скажет что-то, что вправило бы ей голову. Но он сказал только: — Я тоже. Так тихо, что она едва услышала. Пять лет минуло, а её не радовали ни солнце, ни снега, ни смена сезонов: она боялась увидеть, что время идёт. Может быть, поэтому ритуально меняла цветы на свежие у его каирна. Сидела на земле у камней и глядела на птиц, прилетевших посидеть. И думала: не улетай. Время — быстрая река, которая уносит её от Гуго всё дальше и дальше. А она хватается за ветви и корни, торчащие из берегов, и пытается удержаться, чтобы образ её брата никогда не смыло этими волнами, которых он так боялся. Лука взрослеет — он уже не подросток. Он колет для них дрова. Это напоминает о том, что Гуго она никогда не увидит взрослым — мысль знакомая, набившая ей старый синяк. Она рассыпается, прячется, чтобы Лука не увидел, что ей снова нехорошо. Время проходит, а боль — нет. Гуго было бы уже тринадцать, а она всё ещё вспоминает его теплую, шелковистую щеку, которой он прижимался к её лицу, когда боялся. Детское сопение, когда он крепко засыпал. Он был ещё так мал. Было ли ему больно, когда… Почувствовал ли он… — С меня хватит, — сказал Лука твёрдым как сталь голосом, услышав её с улицы. — Посмотри на меня. Посмотри на меня, вытри слёзы, — он сделал это сам, позволив Амиции просто повиснуть, пока держал ее лицо в руках. — Мы едем к людям. Полчаса на сборы. Он увёз её в город, и на несколько блаженных часов она забыла о боли. Тоска оказалась сильнее и осталась с ней — колола маленькими иголками при виде ярмарки, яблок и цветных лент. Она тащила себя за волосы вперёд, сквозь тоску. Заставляла себя интересоваться тем, что происходит вокруг, отгоняя тьму. Ночью они стояли на крохотном каменном мосту и смотрели, как в реке внизу плещется лунный свет. И молчали. Это Амиция помнит лучше всего — этот тихий момент, когда им не нужно было разговаривать, чтобы друг друга понимать. Лука всегда находил правильные слова, но со временем и эта нужда отпала. — У него скоро были бы именины, — призналась Амиция. — Я скучаю так, будто бы его не стало вчера. Спустя все эти годы я… Я смирилась почти со всем. Не могу смириться только с тем, что Гуго больше нет. И как бы я ни старалась… Мир без него стал совсем пустым. Столько красок, людей, красоты, жизни. Но без него пусто. Понимаешь? Лука кивнул, не сводя немигающего взгляда с воды. — Лука… — слова застряли у неё в горле. Вдруг они поменялись местами: она — живая, а он оцепеневший. — Если… Послушай. Ты не обязан пропадать здесь со мной. Езжай. Живи свою жизнь. Он машинально кивал, всё также глядя на воду. Пропуская её слова мимо ушей. А потом — резко, но аккуратно поцеловал её. Впервые в жизни. — Я именно это и делаю, — сказал он негромко, когда отстранился, и протянул ей руку ладонью вверх. Крепкую и взрослую руку. Амиция говорила с ним об этом и раньше — что думает о своей семье. Но думает со страхом, из-за Макулы и из-за всего, через что она прошла. Снова сражаться за жизнь ребенка, на этот раз своего, сражаться до кровавых ногтей и проиграть. Она бы этого не вынесла. Этого никто бы не вынес. София сказала бы, что человека надёжнее найти сложно. Лука сказал иначе. — Разве оно того не стоит? Гуго пробыл в этом мире всего шесть лет. Шесть коротких лет, из которых дни счастья и свободы можно было пересчитать по пальцам одной руки. Амиция знала его и того меньше. И всё-таки не его смерть так изменила её, не его жестокий конец, а его жизнь. Она сражалась за него и проиграла только против судьбы. И сколько бы ни блуждала она в своем лабиринте, но нашла сквозь него только один путь — и прошла бы этим путем снова, никуда не сворачивая с тропы.