Пропавшая улыбка Ким Сынмина

***

Оказывается, Хёнджин влюблён в искреннюю улыбку Сынмина. И в самого Сынмина он тоже влюблён, но понимает это только тогда, когда Сынмин перестаёт улыбаться по-настоящему как перед камерами, так и в обычной жизни. Раньше его улыбка была солнечной, заразительной, яркой, иногда немного неловкой и стеснительной, но всё равно очень искренней, невероятно красивой. Теперь же он прячет её, прикрывая рукой или опуская голову, и не показывает никому, и сам тоже прячется, как улитка в раковину. Всему виной, как и всегда, общественное мнение и обострённое чувство прекрасного некоторых индивидуумов, имеющих кучу подписчиков в соцсетях и влияние внутри фандома. И стоматологи – но эти объективно зло во плоти, кто бы там что ни говорил об их пользе. Короче. Сынмину ставят брекеты, и комментарии под их последними фото и видео наполняются замечаниями о том, насколько улыбка Сынмина ужасна – всегда была такой, а сейчас стала просто отвратительной и отталкивающей. Хёнджин с этим категорически не согласен, он даже ввязывается в несколько ср… споров с особо токсичными личностями (естественно, используя анонимный и тщательно законспирированный аккаунт), и в некоторых дискуссиях даже побеждает (исключительно силой дипломатии и магией слова), но это капля в море. Борьба с ветряными мельницами. Люди не успокаиваются. Люди продолжают писать гадости. Хан утверждает, что не всё так плохо, что позитива и комплиментов в сети намного больше, что хейтеры всегда были, есть и будут, нужно просто не обращать на них внимания. Только негатив (Хёнджин это усвоил на собственном опыте) всегда заметнее и громче, а ещё по какой-то необъяснимой причине в него проще поверить, принять за истину. Сынмин, судя по всему, именно это и делает: читает, слушает, верит, закрывается ото всех и больше не улыбается по-настоящему, а смех его становится совсем тихим и будто бы даже фальшивым. Единственный, кто ещё в состоянии развести их лучшего (с абсолютно объективной и непредвзятой точки зрения Хёнджина, конечно) вокалиста на искреннее выражение радости – это Чанбин, которому давно плевать на мнение посторонних: он жить не может без смеха своих друзей и потому творит во имя этого всякую дичь, от которой животы потом болят не только у мемберов, но и у стаффа, потому что все ржали, как кони, полчаса без остановки. Хёнджин так не умеет. Это бесит. В смысле не Чанбин бесит или его сверхспособности, а именно то, что у самого Хёнджина так не получается. Ну и всякие никак не способные заткнуться идиоты из интернета тоже знатно раздражают, до состояния перманентной злости и дёргающегося левого глаза.

***

– Ай, Ёнхи, как же я тебе завидую! – Завидуешь? Но почему? – Ты работаешь с Хёнджином. – Что в этом такого? – Эй, не строй из себя дурочку! Он такой красавчик, ему всё идёт! А у меня вечно Сынмин. – Да, с ним сложно работать. – Сложно? Это ещё мягко сказано! Брекеты ужасно его портят, тут никакой макияж не поможет, вдобавок у него из-за проблем с зубами ещё и диета поменялась, и уже от этого высыпания на лице всякие появились. – Кошмар какой! – Меня одно утешает: Соён хуже приходится. У неё Чанбин. – Ой, да, этот его шрам на подбородке и пухлые щёки. Она с ними не справляется. – Наверно, плохо контурингом владеет. Я бы намного лучше справилась. – Я ей про это говорила, а она знаешь, что ответила? “Отстань, Ёнхи, Чанбин-щи красавчик, шрам его совсем не портит, и никаких пухлых щёк у него нет!” – Вот дура… Надо менеджеру на неё пожаловаться, она совершенно не справляется со своей работой! – Зато ты, дорогая, просто умница! Из нашего лягушонка принца каждый раз делаешь. – Да если бы. Принц он только до того момента, пока улыбаться не начинает или говорить, а рот откроет свой большой – и сразу на жабку похож становится. Ладно, я устала от работы. Пойдём выпьем кофе, и ты мне расскажешь, какая у Хёнджина кожа на ощупь! – Пойдём! Я тебе даже фотки покажу, которые сегодня сделала, пока никто не видел… Девушки собираются уходить. Хёнджин хочет их убить. Сынмин, сидящий рядом, хочет провалиться под землю. Наверное. Или исчезнуть. Возможно, даже сдохнуть от стыда. Хотя внешне он кажется совершенно спокойным, разве что уши у него красные, а костяшки пальцев вот бледные совсем, так крепко он кулаки сжимает. Хёнджин чувствует: стоит этим тупым курицам выйти за дверь, Сынмин тоже попытается улизнуть, чтобы переварить всё услышанное в гордом и абсолютно бесполезном одиночестве. Только вот никто ему такой возможности не даёт, вцепившись обеими руками и прижимая к себе. Сынмин молча пытается вырваться из крепких объятий, очень активно пытается – правда, совершенно безрезультатно. Нет, если бы он сказал, прошептал, выдохнул что-то типа “отпусти, пожалуйста”, Хёнджин бы так и сделал, но он не произносит ни звука, только отчаянно старается выпутаться из длинных рук. В конце концов он то ли устаёт от этой бессмысленной борьбы, то ли решает довериться – хотя это совершенно неважно, – и сначала обмякает весь, а потом резко уже сам вцепляется в Хёнджина и очень тихо плачет. Горько так, обречённо. Хёнджину хочется выть вместе с ним. Хёнджину хочется сказать, что всё хорошо, что слова этих дур не значат ничего, но это будет ложь и никому не нужная жалость, это ведь не мнение анонима из соцсетей, это люди, которых они давно знают, которым доверяют, которые чуть ли не каждый день к ним прикасаются во время работы и постоянно делают комплименты. Лживые, подлые гадины. – Пожалуйста, не рассказывай об этом никому, – осипшим голосом просит Сынмин. – Конечно, – шепчет Хёнджин ему в макушку. – Всё что угодно для моего любимого вокалиста! Вроде бы Сынмин успокаивается. Даже улыбается уголками губ. Только улыбка эта не настоящая – больная, надтреснутая. Естественно, Хёнджин ей не верит.

***

Хёнджин занят безуспешными попытками нарисовать любимую улыбку, когда хозяин этой самой улыбки резко врывается в его комнату с немного злым выражением лица. – Это ты сделал! – раздражённо шепчет Сынмин. – А? – Хёнджин делает недоумённый вид и еле успевает спрятать блокнот от Сынмина, который вдруг оказывается слишком близко, в считанных миллиметрах. – Я не понимаю, о чём ты. – Не прикидывайся идиотом! Ёнхи и Юнджи уволили из-за тебя! – Во-первых, их уволили из-за того, что они тайно сливали фото артистов компании всяким сасэн-фанатам. За деньги сливали, между прочим. Во-вторых, они распускали среди сотрудников грязные сплетни. А в-третьих, если я и поделился с Минхо некими соображениями насчёт подозрительных слухов среди стаффа, а тот попросил Хани задействовать свою агентурную сеть и провести маленькое внутреннее расследование, то знай: мне вот ни капельки не стыдно. Ни капелюшечки. Ни вот столечко! – Хёнджин… – Хочешь сказать, что я вредная маленькая стерва? Тут я тоже с тобой не согласен: я большая злобная су… – закончить ругательство ему не даёт тёплая ладонь на губах. – Спасибо, – говорит секунд через десять Сынмин и почти улыбается.

***

– Сынмин-а, ты мне нужен! – говорит Хёнджин однажды вечером после очередной репетиции, когда они с Сынмином остаются вдвоём в опустевшем зале для танцевальной практики. – Зачем? – Я учусь рисовать лица, мне нужен красивый натурщик. – Если тебе нужен красивый натурщик, попроси Минхо-хёна. Или Феликса. Или Чанбина. Или Йени. Или… – Ты мне сейчас всех мемберов нашей группы перечислить пытаешься, что ли? – Ну да. – А зачем? – Ты же сказал, что тебе нужен красивый натурщик. – Сказал. Тебе сказал. Намёк понятен? – Но я не красивый! – Красивый, – не соглашается с этим Хёнджин и демонстративно надувает щёки. – Почему ты думаешь, что это не так? – Потому что об этом говорят наш собственный стафф и тысячи людей в интернете! – Пф-ф, у них совершенно нет вкуса. Или глаз. – Хорошо, допустим, – отвечает Сынмин с очень скептическим выражением на лице. – Но Феликс всё равно красивее меня! Намного красивее! – И что? – пожимает плечами Хёнджин. – Рисуй его! – Нет. – Почему? – Не хочу. – Почему не хочешь? Он ведь такой красивый, такой… ну ты понял. – Конечно красивый, и всё же нет, я не буду его рисовать. – Но почему? Почему нет? – Потому что я хочу именно тебя! – немного громко отвечает на очередное “почему” Хёнджин. – Что? – переспрашивает Сынмин и смотрит как-то растерянно. – Рисовать тебя хочу, – тут же исправляется Хёнджин, но от этого Сынмин будто бы ещё больше напрягается. – Не надо, – говорит он через некоторое время. – Я в полном порядке. С этими словами Сынмин поднимает свой рюкзак и уходит. “Но ты не в порядке! – хочет прокричать ему вслед Хёнджин. – И ты правда красивый, и улыбка у тебя самая лучшая, я так по ней скучаю, и рисовать я хочу именно тебя, только тебя, исключительно тебя, потому что люблю, потому что хочу, хочу во всех смыслах!” Но, естественно, кричит он эти слова только у себя в голове.

***

– Ким Сынмин! Улыбнись, пожалуйста! – просит Хёнджин. В руках у него видеокамера (потому что он сам себя назначил оператором для нового Толкера). – Отстань, – недовольно ворчит Сынмин и пытается отвернуться от объектива. – Не могу, у меня важное задание: заснять улыбающегося тебя. – Зачем? – Затем, что мы со стэй соскучились по твоей улыбке, нам жизненно необходимо увидеть её! – А мне жизненно необходимо побыть перед выступлением в тишине и одиночестве! – Но нам нужна твоя улыбка! – Иди вон улыбку Хана снимай. – Хан ест, там не улыбка, а щёки, которые в кадр не помещаются. – Тогда иди к Феликсу. – Феликс занят, он массаж Чанбину делает. – Вот иди и сними это безобразие, фанаты будут в восторге. – Не пойду, я не готов к съёмкам рейтингового контента, моя тонкая душевная организация этого не вынесет! И нам совершенно не нужно, чтобы что-то такое эдакое попало на камеру. – А ничего, что твои слова камера тоже записывает? – Меня пусть записывает, я ещё и не такое сказать могу! – Что, например? – Ким Сынмин самый красивый парень в мире! – Хёнджин… – У Ким Сынмина самый красивый голос! – Хван Хёнджин… – У Ким Сынмина самая очаровательная улыбка! – выкрикивает, смеясь, Хёнджин и еле успевает увернуться от летящей в него подушки. – И самый вредный характер! – За что мне всё это! – обречённо стонет Сынмин. – За то, что незаконно быть таким красавчиком! – радостно отвечает на явно риторический вопрос Хёнджин, взлохмачивает волосы Сынмина и уходит.

***

– Сынмин-а, а можно… – в очередной (одиннадцатый) раз просит Хёнджин после репетиции. – Нет, – снова (опять) отвечает Сынмин. – Ты не дал мне закончить! – А твоя просьба с прошлого раза изменилась? – Нет. – Значит, мой ответ остаётся прежним. – А в чём дело-то? – недоумевает Йени, но его вопрос так и остаётся без ответа.

***

Хёнджин устал от бешеного темпа в работе, от вечно включённых камер, от бесконечных поездок и перелётов, от недосыпа, от невозможности досмотреть любимую дораму и от десятков (возможно, даже сотен) других вещей; но, самое главное, он устал от людей – буквально ото всех, кроме самых близких. И он всё ещё скучает по улыбке Сынмина, скучает так сильно, что уже два скетчбука извёл, пытаясь её нарисовать, но всё без толку. Страница за страницей заполняются любимым образом, но большинство этих набросков, являя собой просто жалкую тень оригинала, вызывают лишь разочарование. А ещё хочется не набросков, а настоящую картину, чтоб в процессе её написания сидеть в одной комнате часами только вдвоём, чтоб разговаривать-разговаривать-разговаривать, потом уютно молчать, пока на кухне варится полночный кофе, затем пить его вместе с честно стыренными шоколадными печеньками Чанбина в тишине спальни, и в конце, уже под утро, уснуть в обнимку после бесконечно-долгих поцелуев и других немного смущающих, но таких волнительных вещей… Самое главное, чтоб Сынмин при этом улыбался, счастливо и по-настоящему, а сам Хёнджин был причиной этой улыбки. Только вот кажется, что всё происходит с точностью до наоборот: с каждым днём, с каждым разговором они как будто всё дальше друг от друга, а в присутствии Хёнджина Сынмин становится напряжёнными и отстранённым. Раньше он никогда не отказывался вместе поесть или просто прогуляться (если были время и возможность), сейчас же Хёнджин и не помнит, когда они куда-нибудь ходили вдвоём. Сынмин его избегает, прячется от разговоров за широкими спинами Чана и Чанбина. От последнего он вообще не отлипает. На пару с Феликсом, естественно. В перерывах между репетициями они облепляют Чанбина с двух сторон и о чём-то переговариваются постоянно, секретничают, вместе ходят обедать-ужинать, а по вечерам торчат в условно-младшей общаге, занимаясь неизвестно чем. Неизвестно это потому, что Хёнджина на эти посиделки никто не зовёт, а сам он, отчаянно не желая казаться жалким и нелепым, не может просто так взять и напроситься за компанию. Он вдруг понимает, что почти каждый вечер остаётся совершенно один: ставшая вдруг неразлучной троица Бин-Ликс-Мин чуть ли не перманентно находится в своём маленьком уютном мирке, куда по территориальному принципу втягивается ещё и Йени, Чан почти переехал в студию, поймав за хвост вдохновение, ну а минсоны на то и минсоны, чтобы минсониться с перерывами на сон, еду и иногда на приколы над Чанбином. И ни в одном из этих микроюнитов Хёнджину места нет. Всё, что ему остаётся, помимо работы, это рисование и танцы. Только вот никакой радости или удовлетворения ни то, ни другое не приносит, оставляя в конце дня горький осадок разочарования и ломоту в мышцах, ещё и влюблённость эта дурацкая засела в груди острой занозой и иногда болит, и колется, и не даёт нормально выспаться. Скучать по самому желанному человеку, встречаясь и общаясь с ним каждый день, – это отстой.

***

Выходной день обрушивается на группу внезапно, и по сложившейся в последние дни традиции Хёнджин оказывается один. От скетчбуков с недорисунками тошно и грустно, хочется выкинуть это безобразие в мусорку, но выходит только на пол. Нацепив на себя оверсайз-толстовку, кепку и маску, он сбегает в ближайший парк скорбеть, слушать печальную музыку и бесцельно бродить по тропинкам, довольно пустым из-за ветреной погоды и периодически моросящего дождя, и занимается этим неблагодарным делом до самого вечера, пару раз прерываясь на покупку кофе в Старбаксе. Дома темно, холодно и пусто. В сердце примерно так же. А в спальне на полу обнаруживается заплаканный и какой-то потерянный Ким Сынмин, в руках у него стопка рисунков, на которых изображён он сам в различных стилях, позах, ракурсах и в разной степени откровенности, но всегда с улыбкой. – Что это? – задаёт он очень очевидный вопрос и смотрит глазищами своими прям в душу. Хёнджину очень хочется ответить, но ещё есть острое желание исчезнуть куда-нибудь подальше и надолго (в армию, например, или в космическую экспедицию на Марс), чтобы не сталкиваться с последствиями своей неосторожности, потому что ничего вразумительного, кроме предельно-честного “я тебя люблю-хочу-жить без тебя не могу” он выдать сейчас не в состоянии, а о возможных результатах этого откровения думать страшно совсем. А Сынмин всё так же сидит на полу, всё так же держит в руках листы эти проклятущие и всё так же ждёт ответа на свой вопрос. Хёнджин делает глубокий вдох, опускается на колени и осторожно прикасается к дрожащим сынминовым пальцам своими такими же дрожащими руками. – Я ведь говорил тебе однажды, что хочу рисовать именно тебя, – отвечает он в конечном итоге. – В первый раз, когда пытался уговорить быть моим натурщиком, помнишь? Но ты мне почему-то отказал – и видишь, как ужасно всё получилось! Я пытался рисовать по памяти, или по фото – только это всё бестолку, всегда выходит какая-то ерунда. – Это не так, – возражает Сынмин. – Твои рисунки очень красивые. – Ты мне льстишь. Они лишь жалкая тень тебя настоящего. – Неправда. Если кто тут жалкая тень – то это я. – Почему? – Потому что здесь, – глухо шепчет Сынмин, указывая взглядом на всё ещё зажатые в его пальцах листы, – я красивый. Не то что в жизни. – Но ты правда очень красивый! – восклицает Хёнджин и, отбросив в сторону всю осторожность и рассудительность, прижимает свои ладони к заплаканным щекам Сынмина. – В тебе красиво абсолютно всё: и твой гордый нос, и умный лоб, и глаза эти твои… хитрющие, и уши, и коленки, и… – Коленки? – переспрашивает Ким удивлённо. – Да, именно они. Твои ноги в целом – это отвал башки, такие длинные, аккуратные. – Ноги? – Ноги, руки, голова, спина – весь ты, но особенно твоя настоящая улыбка. Она самая красивая. Веришь? По опущенному вниз взгляду и болезненно закушенной губе Хёнджин понимает, что нет, ни хрена подобного. – Ты опять меня жалеешь, – говорит через некоторое время Сынмин, подтверждая хёнджинову догадку. – Не надо. Пожалуйста. – Жалею? С чего ты так решил? – искренне удивляется Хёнджин, а потом в его голове что-то щёлкает и встаёт на место. Он вдруг очень ясно осознаёт, как его действия всё это время выглядели в глазах Сынмина. От собственной глупости хочется немного побиться головой о стену. – До того случая в гримёрке ты никогда раньше не говорил, что я красивый. – До того случая в гримёрке я понятия не имел, что в нашем ближайшем окружении есть такие люди, как те две дуры, и был очень зол на них. Не скажу, что мне не было тебя жаль в тот день, но в моей просьбе нарисовать тебя не было ни капли жалости, я действительно этого хотел. До сих пор хочу. Сильно, – последние слова Хёнджин шепчет, неосознанно поглаживая покрасневшие скулы Сынмина большими пальцами. От близости любимого человека, от его тепла, запаха и губ, находящихся сейчас так близко, в каких-то жалких сантиметрах, его на сверхсветовой ведёт в сторону очень опасной черты, переступив которую невозможно будет оставить их отношения прежними. Надо бы успокоиться, отстраниться, но Сынмин вдруг еле слышно всхлипывает и мажет кончиком языка по своим губам. От этого действия (абсолютно ни на что не намекающего, даже нервного) крышу Хёнджину сносит окончательно, и он целует его. Сначала невесомо, бережно, но, почувствовав, как чужие пальцы зарываются в волосы на его затылке, ощутив очевидный (положительный) отклик на свои действия, Хёнджин, отстранившись буквально на секунду, усаживается к Сынмину на колени и утягивает его в новый, совсем не невинный поцелуй. Губы Сынмина мягкие и немного солёные, а ещё дерзкие, потому что через несколько мгновений он, явно справившись с собственным смущением, перехватывает инициативу и уже сам начинает выцеловывать из Хёнджина душу и остатки разума. Это ощущается так ново, так волнительно, так потрясающе, что Хёнджин невольно всхлипывает в поцелуй, а язык Сынмина настойчиво, но мягко и нежно скользит в его рот и вытворяет там что-то абсолютно крышесносное. Он одновременно будто и спрашивает разрешения, и заявляет свои права, в его движениях чувствуются давнее отчаянное желание, надежда и немного болезненная неуверенность то ли в самом себе, то ли в реальности всего происходящего, и всё, что Хёнджин способен сделать в этот момент, это только теснее прижаться и отвечать на всё, не скрывая ни одной эмоции. Он предлагает Сынмину своё сердце, и Сынмин его всецело принимает, прижимая к себе так, будто никогда не хочет отпускать.

***

– Я правда думал, что ты пристаёшь ко мне с рисунками из жалости, – тихо говорит Сынмин через некоторое время, когда на поцелуи уже не остаётся сил. – Это было невыносимо, только не от тебя. – Почему? – Потому что ты мне нравишься, очень сильно нравишься! Мне хотелось, чтобы я тоже тебе нравился, чтобы ты считал меня красивым или хотя бы милым, но ты не замечал меня, а потом начал делать это вот всё, и я подумал, что даже крохотной надежды на взаимность просто нет. От первого сказанного вслух “ты мне нравишься” Хёнджин почти теряет связь с настоящим, потому что поцелуи, конечно, показатель, только их легко списать на эмоции и влияние момента – но когда вот так, словами, это значит намного больше. – Ты мне тоже очень нравишься, – шепчет он своё признание и оставляет в качестве доказательства на губах Сынмина лёгкий поцелуй. – Теперь ты разрешишь себя нарисовать? – Сейчас? – Потом, конечно. Сейчас надо спать. – Ты предлагаешь мне остаться у тебя на ночь? Прям в твоей кровати? Вдвоём? – Да? – не то спрашивает, не то утверждает Хёнджин. – Уверен? – Ага. Сначала чай, потом душ, и в постель. – Душ тоже вместе принимать будем? – говорит Сынмин с абсолютно спокойным выражением лица, но в уголках его глаз таятся хитрющие искорки веселья. – Ой, всё! – демонстративно восклицает Хёнджин и выходит из спальни. Они действительно пьют чай, потом принимают (по-отдельности) душ, и в конце концов засыпают в обнимку.

***

Сынмин (его парень Сынмин, Хёнджина от этой мысли потряхивает немного) после того вечера немного оттаивает: чуть больше улыбается, чуть громче смеётся, чуть чаще шутит и почти не прячется за своей длинной чёлкой, но он всё ещё остро и нервно реагирует на каждый комплимент в сторону своей внешности. Как бы больно Хёнджину от этого ни было, как бы сильно ему ни хотелось видеть счастливого и уверенного в себе Сынмина, он понимает, что травмы, нанесённые злыми языками, слишком глубоки, их нельзя вылечить словами (даже самыми искренними) и поцелуями. А потом он вспоминает своего одноклассника, лишившегося модной стрижки из-за мести его младшей сестры, и тогда в его голове рождается ПЛАН. Гениальный. Наверное. Однажды вечером, когда Сынмин ночует у себя, Хёнджин покупает в супермаркете самую сладкую, самую липкую жвачку из всех возможных, немного её жуёт, потом приклеивает к спинке своей кровати и с почти чистой совестью ложится спать, чтобы на утро огласить всё их общежитие (весь дом, улицу, Сеул) истеричными воплями. – Спасите! Помогите! – кричит он как можно громче, добавляя к своему голосу нотки паники, отчаянья и непролитых слёз. – Хёнджин! Что случилось? – обеспокоенно спрашивает ввалившийся в комнату (естественно, полуголый) Чан. – Мои волосы! Мои прекрасные волосы! Они погибли! – Чего? – спрашивает застывший в дверях Чанбин, из-за плеча которого выглядывает наполовину выбритый Хан. – Это катастрофа! – продолжает истерику Хёнджин, почти выдавливает из себя слёзы, разворачивается к друзьям спиной, и те с ужасом смотрят на основательно так размазавшуюся по его волосам жвачку. – Охренеть, – комментирует увиденное Чан, а потом, спохватившись, усаживается на кровать и обнимает Хёнджина за плечи. – Не переживай, Джинни, мы что-нибудь придумаем! Ожидаемо, придумать ничего не выходит. Ни один из способов, найденных на просторах интернета, не срабатывает: самые щадящие методы не делают ничего, а от более радикальных (найденных Ханом) типа горячего утюга или морозилки, Хёнджин, конечно же, отбрыкивается руками и ногами. В конце концов случается именно так, как он и планировал: огорчённый неудачами Чан отводит его к стилистам, и те, горестно вздыхая (и наверняка внутренне матерясь), делают Хёнджину короткую, абсолютно дебильную стрижку, да ещё, доведённые его стонами и жалобами до белого каления, передерживают на многострадальной голове краску. Цвет волос получается просто ужасным. Хёнджин ещё немного истерит на публику, а потом всхлипывает, натягивает на голову шапку и, горестно обронив “ничего страшного, я сам виноват”, уходит. Дома все пытаются окружить его теплом и заботой. Минхо заваривает успокоительный чай с ароматными травами, Чан зачем-то приносит из своей комнаты плед с утятами и укутывает в него Хёнджина, Чанбин за свой счёт заказывает каждому мемберу (чтоб никому обидно не было) его любимую еду, Хан изо всех сил пытается не шутить свои дурацкие шуточки и не ржать в голос (только хихикает иногда), Феликс оккупировал кухню и уже вовсю готовит там что-то шоколадное на пару с Йени, а Сынмин просто сидит рядом и держит за руку. Правда, взгляд у него очень подозревающий, даже немного опасный, будто он прознал весь хитрый план с жвачкой и план этот ему совсем не нравится. Но Сынмин молчит, и Хёнджин продолжает и дальше ломать комедию. Хотя причёска ужасна. И волосы чертовски жалко.

***

Хёнджин, ввязываясь в эту авантюру, знал, на что шёл. Он морально был готов к критике, хейту и всяким злобным постам в соцсетях, но волна ненависти, поднявшаяся в интернете после первого же выступления с новой причёской, превосходит все его ожидания. К нему в гости даже мама приезжает, начитавшись злобных комментариев и уничижительных статей, и привозит кучу его любимой еды и невероятно мягкий свитер, связанный бабушкой. А ещё это оказывается куда больнее, чем он думал, и теперь Хёнджин страдает по-настоящему. В голове снова роятся мысли о собственной никчёмности, ряды подписчиков в Баббле и Инсте стремительно пустеют, некоторые особо одарённые личности вообще пафосно и очень шумно уходят из фандома, а Хан Джисон перестаёт при каждой встрече хихикать. И – о чудо! – от Сынмина внезапно отстают абсолютно все. Сам Сынмин на публике теперь ярко, демонстративно так улыбается и много шутит, а дома становится чуть тактильней и мягче обычного, и даже ночевать соглашается намного чаще. Вообще, где-то через пару недель после камбэка Хёнджин вдруг обнаруживает, что они всей группой уже который день ночуют в “старшей” общаге, доводя Йени до белого каления бесконечными обнимашками, а Чанбина до дофаминовой комы из-за количества людей вокруг. С одной стороны, это приятно, а с другой — времени (и места, потому что Чан на время промо запретил им спать в одной кровати), чтобы побыть с Сынмином наедине и нацеловаться вдоволь, не остаётся совсем, и Хёнджин от этого сильно грустит. Сынмин был близко и часто, Сынмин вообще был его, но Сынмина ему не давали то всякие Феликсы с Чанбинами, то минсоны с их караоке, то бдительное лидерское око и мокрое полотенце, прилетавшее вдруг откуда ни возьмись, стоило только Хёнджину утащить своего парня в относительно безлюдное место. В общем, Хёнджин печалится, скучает, устаёт на работе (и в попытках урвать для себя кусочек Ким Сынмина), и совершенно не думает ни о своей причёске, ни о всяких хейтерах.

***

– Ты такой красивый, – говорит Сынмин однажды утром, лёжа на животе поперёк кровати. Из одежды на нём только конфискованный у Чана плед с утками и смешные пушистые носки с щенячьими мордочками. – Угу, – отвечает ему Хёнджин, сосредоточено вырисовывая изгиб сынминовой спины у себя в альбоме. – Я красивый, ты красивый, Джисон тоже ничего. Не шевелись, пожалуйста, мне совсем немного осталось. – Работа натурщика очень сложная. – Ага. – И скучная. – Да-да, конечно. – А ещё я застукал Феликса с Чанбином в компрометирующей ситуации. – Очень интересно, продолжай. – Они сидели на диване в студии Чана и целовались. – Да что ты говоришь. – Точнее, это Феликс сидел на диване, а Чанбин сидел у него на коленях. – Во дают. – И футболок на них не было. – Ужас какой. – Возможно, после того, как я ушёл, они занялись горячим сексом. Прям в студии Чана. – Ага, хорошо… – снова говорит невпопад Хёнджин, а потом вдруг роняет карандаш и смотрит на Сынмина огромными от удивления глазами. – Ты увидел, как кто-то тра… – Не матерись! – …занимается сексом в студии Чана? Кто это был? Кто-то из трейни? Или из стаффа? И почему в студии? Как они вообще туда попали? Хёнджин задаёт за десять секунд вопросов двадцать как минимум. На его лице, в его позе столько любопытства и неподдельного интереса сейчас, а сам он, как никогда, похож на хорька. Сынмин смотрит на это очаровательное зрелище, а потом хватает не ожидавшего такой подставы Хёнджина за руку, роняет на себя и целует глубоко и очень-очень долго, оглаживая при этом руками его красивую, совершенную спину. Хёнджин от этого весь плавится, выгибается на встречу и низко стонет, а ещё прижимается тесно-тесно, и крышу Сынмина, всё это время державшуюся на единственном гвозде под названием “я обещал своему парню хоть один вечер провести спокойно и позволить себя нарисовать”, сносит окончательно. – Хочу тебя, – шепчет он прямо в покрасневшие и чуть припухшие губы. – Прямо сейчас. – Да, пожалуйста, – стонет Хёнджин, и сам утягивает Сынмина в новый, крышесносный поцелуй. Бонус. Когда Хёнджин утром перед выступлением на SBS входит в гримёрку, Сынмин просто теряет дар речи. Нет, он знал, что его парень собирается подстричься, но чтоб настолько коротко, такого он предвидеть не мог от слова совсем. Все вокруг (кроме Чанбина, естественно), в шоке, но в себя приходят довольно быстро и тут же начинают тянуть свои лапы к бритой макушке. Хёнджин, абсолютно довольный произведённым эффектом, демонстративно шарахается от попыток себя погладить, а Сынмин смотрит на это безобразие со стороны и очень сильно хочет оказаться сейчас дома с Хёнджином наедине, чтоб вдоволь натрогаться его плюшевой на вид головы, и не только руками, но и носом зарыться в этот очаровательный ёжик, прижаться щекой, лбом, губами. Потому Сынмин держится на расстоянии и сильно завидует окружающим. – Это невыносимо! – горестно стонет плюхнувшийся рядом на диван Чанбин. – Смотрю на него, как идиот, а так хочется утащить куда-нибудь подальше ото всех, и рассказать, какой он красивый, и как ему идёт новый цвет волос. – И не говори, – раздаётся с другой стороны ворчливый голос Минхо. – “Чаги, я сегодня у Чана ночую, у нас один проект горит, надо срочно дорожки почистить и свести!”. Коварная белка! – Ходит теперь весь такой красивый. Нет бы вчера хотя бы селфи прислал, подготовил моё старое больное сердце к такому невероятному себе! – Никакого уважения к старшим! – Я же до вечера не доживу! Ещё и вечеринка сегодня эта предновогодняя в компании… – О, я совсем про неё забыл! Это дело часов до двух ночи затянется! – Одна работа и никакой личной жизни! Пойду Хёнджина поймаю, что ли. Снова хочется его головушку пушистую потрогать. – И то верно. Хёнджин сегодня у нас очень трогательный. Да, Сынмин? С этими словами Чанбин и Минхо синхронно встают со своих мест и реально идут отлавливать Хёнджина. Сынмин тяжко вздыхает. Трогательного Хёнджина он сможет потрогать в лучшем случае утром. Когда до выезда на шоу остаётся меньше часа, Сынмин не выдерживает и сбегает на крышу подышать свежим воздухом. Вид на предвечерний Сеул удручает: Олимпийский парк, такой красивый в тёплое время года, угрожающе темнеет вдали голыми ветвями деревьев, улица внизу заполнена плотным потоком машин, близлежащие здания раздражают своей серостью, а холодный, пронизывающий ветер выдувает из тела всё тепло. Сынмин упорно стоит посреди этого холода и уныния, не желая возвращаться в царящую где-то в здании суету. Он настолько глубоко уходит в себя, что невольно вздрагивает, когда чьи-то сильные руки обнимают его со спины и прижимают к себе, но уже через мгновение узнаёт Хёнджина и невольно расслабляется. – Ты чего тут на холоде стоишь совсем один? Заболеть хочешь? – немного ворчливо спрашивает Хёнджин и притискивает его к себе ещё ближе. – В гримёрке было слишком шумно, – пытается уйти от ответа Сынмин, но, судя по скептическому хмыку рядом с правым ухом, этот ответ не засчитывается. – Нет, правда, почему ты ушёл? – Потому что не мог вынести твоей красоты. – Допустим. – Я не вру. Ходишь там такой красивый, голову свою непутёвую под чужие ладони подставляешь… – А ты игнорируешь меня всё это время. – Я не игнорирую, я сдерживаюсь. – Почему? – Ты хочешь, чтобы я при всех сделал вот так? С этими словами Сынмин поворачивается к Хёнджину лицом и проводит, наконец, ладонями по его голове несколько раз. Короткие волосы под пальцами действительно мягкие, прям плюшевые, трогать их хочется ещё, и ещё, и снова, а то, что во время этого процесса Сынмин не выдерживает и утягивает своего горячего парня в страстный, несдержанный поцелуй… Да кого это волнует, а? Даже выпрыгни сейчас из-за кадки с разлапистой сосной какой-нибудь скандальный фотограф из Диспатча или сам PD-ним собственной персоной, никто на них внимания не обратит. И они целуются, по ощущениям, маленькую вечность, пока со стороны то ли сосны, то ли кедра (Сынмин в ботанике не разбирается) не раздаётся осторожное покашливание. – Вы там закончили уже отношения выяснять или продолжаете развратничать? – спрашивает сосна голосом Чанбина. – Почти, – ничуть не смутившись отвечает Хёнджин. – Ещё один поцелуй короткий, и всё. – Хорошо, а то времени мало осталось, скоро поедем уже. Сынмин проводит по волосам Хёнджина в последний раз и ловит на полпути его губы. Впереди их ждут красная дорожка, вспышки камер, выступление и прочая публичная деятельность, но поздно ночью, сжимая Хёнджина в своих объятьях, растворяя его в своей любви и растворяясь в нём, у Сынмина ярким хвостом мелькнёт в голове “оно того стоило” и в ту же секунду осыпется тёплыми искрами, превращаясь в очередное воспоминание.