Дважды проклятый

      В стенах гримерки воздух тяжел и сперт, полнится удушливым сладковатым привкусом грима и беспорядочным коктейлем из ароматов чужих духов. Негромкие переговоры, резкие возгласы с того или иного угла, шорох укладываемых в сборах вещей — малейший звук прокатывается по вискам Олега давящей пульсацией, скребется в глубинах черепной коробки бесцеремонной когтистой лапой. Он устало щурится и трет смягченный мицеллярной водой очищенный лоб, почти падает на один из стоящих вдоль стены стульев от чрезмерной для привычной съемочной колеи усталости.       Что-то идет не так. Камеры давно отключены, экспрессивные образы отложены на полку до следующих разов, но Олег продолжает ощущать на себе пристальное внимание будто исподтишка, потайным невидящим круглым оком выглядывающим из-за углов. В направленных в его адрес улыбках коллег нет тени злости или обид, но доля фальши оседает лентой-удавкой на ключицах, не давящей, но предупреждающей заранее о грядущем. Он хочет знать, что именно сгущает тучи над его раскалывающейся головой — чуть позже, когда вернется концентрация и спадет с плеч усталость в стенах дома, вместе с парадным одеянием.       Ольга мягко смеется и грозит увенчанным заостренным ногтем пальцем в его сторону. Он даже что-то отвечает — иронично, с ленцой, тотчас забывая о сказанном под усиливающейся болезненной пеленой. Виктория в благодушной полуулыбке растягивается в гримерочном кресле с телефоном без толики давления в своем поле; взляд Влада с противоположной стороны комнаты, пожалуй, слишком пристальный и сосредоточенный, как если бы обещанное проклятье накладывал мысленно, но определенно не таящий в себе злобы; расхаживающий туда-сюда Артем то и дело озорно поглядывает с наклоном головы из-под высоких надбровных дуг; походя в поддержке Максим треплет его плечо и покровительственно смотрит с высоты своего роста. Ни единого намека на неспокойствие, но Олега не то на фоне усталости, не то от разрывающей головной боли не оставляет смутный флер тревоги. Словно нечто готовится вырваться из незримого мира наружу, захватить собой каждого, унести Олега в хаотичном бездушном вихре.       Саша усаживается рядом и участливо протягивает ярко-голубую таблетку в гладкой оболочке со стаканом прохладной воды. Брату давно не приходилось даже говорить о том, что требовалось, их неоспоримо тесная кровная связь предвосхищала любые расспросы. Олег с благодарностью принимает лекарство и успокаивающе кивает, уловив в глазах напротив участие и сожаление. Будь что откровенно не так, не в порядке, Саша бы обязательно предупредил загадочным полушепотом на ухо.       Олег не желает верить, что стальной крепости сосредоточенность брата связана с его подозрениями. Что округлые кончики пальцев подрагивают не от усталости и общей нервозности. Предупредил бы, верно?       — Можешь мне набрать? Не могу телефон найти, — просит Олег, на что Саша только невнятно бормочет под нос и начинает шарить по карманам.       — Ты его в Зале не оставил случайно? Снимал же внутри, — подает голос Виктория.       — Бля, там собрали уже все. Закрыто походу.       — Вроде нет еще. Проверь, пока администрация не пришла, — в голове слегка проясняется, к разгорячившимся щекам приливает крови. Олег поднимается со своего места и следует к двери. У самого выхода он слегка теснит Соню, улыбка которой отчего-то очень широка и тонка — слишком походит на торжество.       В полумраке коридоров его мысли, отрывочные, не особенно сконцентрированные, обо всем и одновременно ни о чем, разлетаются испуганной стайкой, когда на затылок резко опускается что-то тяжелое и тупое. Олег не успевает даже удивиться, когда редкие блики лампочек под высотой потолков смазываются перед глазами, подкашиваются колени, и его сознание поглощает теплая и странно дружелюбная темнота.       — Я сказал, никто больше туда, блядь, не войдет. Никто из вас его не тронет. Имею моральное право на сегодня.       — Брата мне не попорти.       — Не волнуйся, верну в целости и сохранности. Если вдруг распиздится, порчей не считаю, вся ответственность ваша. Идея ваша — вы с последствиями и разбирайтесь. Я не при делах вообще.       Макушку слегка саднит, и Олег поводит головой, елозя ею по холодному паркету. Мышцы плеч простреливает болью, руки отчего-то вытянуты вверх, и, дернув ими дважды, приходит понимание: он привязан запястьями к чему-то металлическому. Олег дергает сильнее и настойчивее, раз за разом, постепенно разъяряясь, теряясь в непонимании и ошеломлении, но привязь не поддается усилиям и, кажется, только сильнее обхватывает запястья. Немного восстанавливается сбившееся дыхание, и до Олега доходит еще один до смешного очевидный факт.       Он полностью обнажен. Сверху покоится отрез легкой ткани, не то простынь, не то штора. По щекам с шорохом прокатываются ремешки плотного кожзама, попытки окрикнуть, позвать на помощь тонут в тяжелом пластике шара, не дозволяющего сомкнуть челюсти. Перед открытыми глазами не меняется чернильной темноты пелена, не окрашенная малейшим отсветом из окон — а значит, возможности видеть его тоже лишили. Ощущение беспомощности вкупе с легкой паникой поднимается из глубин широкой груди. Он совсем, ни на грамм не понимает, не может понять, какого черта здесь происходит и кто посмел сотворить с ним что-то подобное.       Обострившийся слух не улавливает шагов, хлопков дверей или разговоров. Тишина так близка к абсолюту, что почти звенит и прерывается собственными тщетными попытками освободиться. Костяшки неприятно проезжаются по ажурному чугуну за ними, пазы между пластинами паркета царапают ставшую подозрительно чувствительной кожу. Шумное пыхтение ударяется о кляп и глушится в глубине глотки, слегка придушивает выступающей в подсохшей полости рта слюной. Гнев с клокотом вырастает по внутренней шкале пропорционально невинной, почти детской обиде за — жестокий неуместный розыгрыш, наказание, прелюдию к чему-то более неприятному? Тканевая маска словно бы скрывает такое необходимое понимание вместе с картинками окружающего зала.       Силы хочется немного сэкономить, кроме того, потуги освободиться ни к чему не приводят. Шумно и загнанно стучит в четком ускоренном ритме сердце, до тянущего, слегка болезненного давления. Легкие порывы сквозняка вползают под ткань, огибают разгорячившийся торс, Олег и лишенным зрения знает, как расцветают на нем красноватые пятна румянца. Страх поселяется в нем с каждым холодящим касанием гуляющего вдоль пола воздуха, ледяной хваткой стягивает органы брюшной полости в беспорядочный ком, отстукивает бесконечный отсчет внизу, меж выступающими краями тазовой кости.       Он не чувствует присутствия ни единой души вокруг. Тем более удивительно слышать приближение мягких уверенных шагов из ниоткуда почти вплотную. Незримый некто замирает на бесконечно долгие несколько секунд и опускается рядом. На какое-то мгновение у Олега проскальзывает луч надежды, что сейчас ошибка будет исправлена, его развяжут и все объяснят, что пришло долгожданное освобождение. Но он тотчас же меркнет, как рука неизвестного неторопливо оглаживает укрытое тонкой тканью бедро.       Олег вздрагивает и протестующе мычит в опротивевший кляп, рефлекторно пытается отползти в противоположную сторону и готовится, в случае чего, от души пнуть наглеца наугад, отбиваться изо всех сил как может и чем может. Противодействующее давление ладони на груди пригвождает его к холодному полу, а сильные пальцы предупредительно резко сжимают напряженные мышцы. Длинное тело накрывает его, наглухо лишая иллюзии минутного побега. Чужое лицо притирается к его щеке, тесно и настойчиво, игриво бодает перегородкой носа вздыбленный сосуд на виске. Олег невольно сглатывает, проклиная собственное бессилие, абсурдность всей этой ситуации, то, каким незначительным кажется себе в навязываемом плену, то, что оказывается не в силах узнать незнакомые черты, определить, кто нависает над ним со сдержанным торжеством. Яркие узнаваемые черты энергетики вгрубую, но на совесть стерты уверенным движением фантомного ластика, и сквозь покров просачиваются лишь скудные эмоции.       Внутренняя дрожь и предвкушение. Тихий сокровенный восторг. Назидательное чувство справедливости. Желание запятнать собой. Желание защитить.       Неведомый не торопится, летящими касаниями следует вдоль изгибов мускулов, ласкает невесомо беззащитный торс и пока еще спрятанные ноги. В прикосновениях нет четко очерченной логики и амплитуды, словно их правит голая несдерживаемая чувственность. Внезапно укрывают ладони одну из зон, прокатываются в сопровождении трепета нервных окончаний вдоль боков, пересчитывают едва проступающие ребра, задевают напряженные от перепадов температуры соски, собственнически сжимают мягкий разлет плеча или основание шеи — и так же внезапно исчезают, оставляя за собой полыхающие следы и недоуменную прохладу. Его откровенно дразнят, и, к своему ужасу, Олег понимает, что явно утратившее связь с разумом тело вовлекается в чужую игру. Сковывающий его не хуже пут мандраж с ревом прорывается вовне, тяжестью и давлением оплетает низ живота и поясницу. Ему хочется выматериться от души, ведь кто бы ни предал его, ни вовлек в крайне сомнительное положение, предательство собственной плоти воспринимается с какой-то особенно острой обидой.       Давно оставившее головную боль сознание заплывает дурманом не извне и не изнутри, где-то на периферии, и каждое прикосновение невольно заманивает потянуться за собой, иглами впивается в напряженный до болезненности член. Олег смущенно и недовольно пыхтит в пластиковый шар, по затекшей челюсти скатывается пенящаяся влага. Сухие губы успокоительным клеймом отпечатываются на подбородке, и Олег, поддаваясь стремительно растекающейся неге и слабости, обреченно прикрывает глаза за плотной темнотой маски.       Громовым набатом звучит шорох опадающей на пол ткани. Со вновь подскочившей к горлу паникой он слушает, как с тонким оглушительным звоном раскрывается пряжка ремня. Пусть тело и отметает самовольно любые попытки самоконтроля, нежелание ввязываться во что-то подобное, нежелание близости черт разберет с кем, нежелание подыгрывать чужим идиотским фантазиям никуда не исчезает. Сознавание бесконтрольности, собственного бессилия перед течением событий ужасает и ввергает в отчаяние больше злобы на насмешливое давление в паху, больше очевидной до чепухи неизвестности, когда каждое мгновение в своей однозначности рисуется очарованным восприятием как откровение.       Спасительной пленкой укрывающий его саван тянется уверенным движением прочь, оставляя Олега без остатков призрачного чувства защищенности. Обездвиженный и обнаженный, полностью открытый чужому взору в деталях, он внутренне сжимается в плотный непробиваемый клубок. Ноги судорожно сводятся вместе до болезненного давления в коленных суставах. Оглушительные короткие протестующие вскрики нещадно пожирает влажный пластиковый шар, когда разогретые ладони предупредительно охватывают лодыжки, разводят их в сторону, дозволяя незнакомцу устроиться меж голеней. Олег мстительно вздыбливается над полом, силится пнуть что есть мочи непоколебимую фигуру перед ним. Но оглаживающие движения на внутренней стороне бедер, мягкие и словно бы утихомиривающие, подталкивают распаленное неясным порывом тело расслабиться, погрузиться в чистое неразбавленное ощущение тактильного кайфа, ослабить хлипкую оборону. С возмущенным всхлипом позволяет он в испещренном трещинами сопротивлении усилию крепких рук развести в стороны напряженные колени. Тонкую кожу левого опаляет жаркое дыхание порывистого смазанного поцелуя.       Внутреннюю сторону бедер расписывает невидимыми разводами бархатистая поверхность губ, прихватывает ровной линией зубов, шутливо лижет влажный кончик языка. Кажущиеся вездесущими пальцы прокатываются от чувствительной области под коленями до основания ягодиц, вверх и вниз, в немом призыве раскрыться шире, оставить деревенеющую скованность. Член издевательски пульсирует и вздрагивает над плоской линией живота, обращает назойливое неотступающее возбуждение в невыносимую дискомфортную тяготу, почти до режущей боли в поджавшихся от близости чужого дыхания яичках. Ошалевший от незнакомых противоречивых ощущений Олег в спасительно здравом уголке затуманенного разума повторяет про себя, как мантру: "Я не хочу".       А потом видимые остатки адекватности поглощает похотливой дымкой, и из раскрытого рта доносится ошеломленный скулящий выдох. Потому что чужие губы уверенно накрывают мокрую от проступившей смазки головку.       Грудь сдавливает удушливыми тисками, ритмичный гудящий отсчет в голове вторит неторопливому скольжению шелкового рта вокруг ствола. Слегка шершавый язык изгибается, мостом проезжается по чувствительной уздечке, прижимает к неровной текстуре неба ненавязчивым давлением. Нежная поверхность щек то приобнимает каменной твердости длину, то отпускает для легкой и короткой передышки. Олег теряется в закоулках ощущений, размытые контрастные образы всплывают перед плотно сомкнутыми веками изломанным калейдоскопом. Все более в своем смирении он осознает себя бессильным, покоренным, почти игрушечным в обретших абсолютную власть руках, и воинственная ранее душа надтреснуто скрипит в глубинах тела. Когда-нибудь потом, когда весь этот немыслимый абсурд закончится, он продолжит чувствовать себя использованным. Оскверненным. Обесчещенным.       Меньше всего Олегу желается, чтобы растянутое расплавленным сыром мгновение когда-либо завершалось.       Он запоздало замечает саднящее давление от погруженного внутрь его тела обильно смазанного пальца и невольно, бездумно дергается прочь в тщетной попытке отстраниться. Таз подскакивает над паркетом, проталкивая член глубже в терзающий рот, резко проникая головкой в узкое горло. Свободной рукой незнакомец удерживает его рваные движения, опускает в прежнее положение, и Олегу его ладонь вблизи паха кажется раскаленной и отчего-то заводит еще сильнее. Сбившееся дыхание бьется в безучастное основание, пока не восстанавливается и не обращается одуряюще мягкими движениями вдоль. Олег с шумом хватает воздух, в пересохших уголках рта от треснувшей кожи расходятся мелкие пощипывающие уколы, а из груди то и дело прорывается заглушенный стон, не то уязвленный и болезненный, бичующий своего хозяина, не то вожделеющий и подрагивающий в стыдливом предвкушении. То и дело сжимаясь вокруг бесстыдных пальцев внутри себя, он вынуждает себя не замечать легкой боли от давления внешних мускулов, завороженно запоминает, как без ощутимых усилий возвращаются они на большую глубину, будто в вакууме. Выпустивший член из бархатистого плена незнакомец с хрипом и горячечной влагой вздыхает, пропустив по мокрой от слюны коже щекотную прохладную волну.       Над Олегом нависают всем телом, столь же распаленным, деликатно укладываются до упоительно плотного контакта обнаженной кожи. Нетерпеливые жадные поцелуи раскрашивают с покорностью раскрытую шею, чужой член пугающе и словно бы случайно вжимается в его собственный. Олега бьет крупной дрожью, сковывает робостью от грядущей неотвратимой неизвестности, диаметральной разницы желанного и нежеланного, ужасает и ввергает в похотливый апофеоз до удушливой паники.       Он все еще не может понять, кто перед ним, над ним, силится и не в состоянии вспомнить энергию по обрывочным следам, уловить мыслительную линию, распознать в тонком следе парфюма на коже нечто знакомое. Пониманию явственно не хватает какой-то существенной, важной детали, и разномастная картина все не желает складываться в единое полотно в заполошном сознании.       На талии стягивается уверенная властная хватка, и медиум невольно задерживает дыхание, как перед прыжком в бездонную пропасть.       Резкий вскрик тонет в шарообразном пластике, рваным кашлем вырывается с ошметками придержанного кислорода из затекшего рта, когда единым движением член погружается внутрь его тела. Широко распахнутые глаза не зрят перед собой ничего, кроме пустоты, даже если отмести плотную ткань маски перед ними. Непривычное саднящее давление ошеломляет его, вынуждает замереть в неверии, словно происходящее — дурной, хоть и чертовски реалистичный и возбуждающий сон. Ему почти не дают привыкнуть, без спешки двигаются на небольшой амплитуде, почти не выходя, растягивая в бесстыдной смиренности. И эта самая деликатная неспешность, вопиющая ирреальность ситуации, где его широко разведенные полусогнутые ноги скрещиваются на чужой пояснице, разящая какофония пошлых влажных отзвуков и распирающая заполненность, которая до восхищения нравится, нравится, нравится — все вынуждает Олега неуверенно толкнуться навстречу.       Осознание простреливает его заплывшее сознание гигантской молнией. Сквозь осторожные умелые движения, хрипловатые вздохи и сметающий остатки логики почти благоговейный трепет он улавливает и чужую силу, сбивающую с пути, подобную огненному торнадо — или Бездне, уходящей куда-то в глубины земной коры до самого Пандемониума. Силу, которую невозможно спутать с чьей-либо другой — настолько близко она была изучена за долгие съемочные часы. Олег с ухнувшим куда-то вниз сердцем прерывает свои неловкие попытки ответа и возмущенно дергает руками, пока расстегивается ремешок опостылевшего кляпа.       — Хочу слышать тебя, — шепчет до боли знакомый голос, и пластик наконец летит прочь, возвращая возможность говорить.       — Влад?! — восклицает Олег с явственной мольбой — сейчас же объясниться или немедленно продолжить.       — Догадался, значит, — хмыкает Череватый, и в этом звуке не уловить и тени усмешки.       — Я тебя прибью, — цедит сквозь зубы Олег и, ахнув, прекращает бесплодные попытки освободить сведенные руки от пут. Потому что сильная рука, приобняв за бедро, приподнимает его таз выше, Влад начинает входить под другим углом, более яростно, ощутимо и страстно, и голова Олега беспомощно возвращается на твердый паркет. — Сука, ах, еще...       Избранный темп окончательно выбивает из колеи, вынуждает Олега с отчаянным, с отзвуком рычания сорванным тяжелым дыханием и столь же тяжелым загнанным сердцем подаваться навстречу, будто мститительно врезаться в чужое тело с приглушенным хлопком. Яркое, острое, до безумия сладостное чувство охватывает его каждый раз, когда член проникает глубже, трется о плотные стенки, выбивает сквозь преграду закушенных губ постыдно звонкие стоны. Он явственно одурманен или чем-то опоен, если с таким упоением принимает в себя Влада, разводит бедра пошире, вздрагивает каждый раз, когда головка упирается в чувствительную точку простаты. Тонкие губы сводит легкой судорогой от пустоты, и когда Влад нагибается над торсом, в бездумном запале целуя грудь и солнечное сплетение, до пытки жаждется целовать его в ответ, пока воздух в легких не начнет выжигать нутро едкой кислотой.       Жарко, упоительно Череватый двигается в расслабленном и чувствительном, как наэлектризованном теле. Олега разрывает то от накатывающей неги, то от нетерпеливого озлобленного желания наконец кончить. Собственный член зажат между животами, и трения недозволительно мало, слишком мало, недостаточно. Олег выгибается в плену крепких рук в попытке прижаться теснее, притереться к ровному животу с аккуратной дорожкой волос, и невольно стонет на границе слуха, покрывая собой все прочие звуки, когда угол входа снова неуловимо сменяется, а сверху раздается одобрительное урчание.       Слишком мощно, слишком близко, загнанно и влажно, чтобы выдержать сколько-нибудь дольше распирающий в паху жар — и Олег, на доли секунды замирая, изливается с измученным шипением, запрокидывает голову назад до хруста в шейных позвонках. Плоть сжимается вокруг Влада, и тот отвечает коротким одержимым вздохом, не срываясь с гипнотического ритма. В полусне-полуяви, окончательно дурея от силы и остроты ощущений, Олег практически выдавливает беспомощные стоны, громче, неувереннее, с толикой протеста и требовательности, пока не заполняет его вырывающееся толчками тепло и не замедляются до полного прекращения фрикции. Член мягко выскальзывает из Олега с хлюпаньем, оставляя после себя стыдливую влажность и угнетающее чувство пустоты.       Липкая холодящая скверна жжет взмокшую от пота кожу, выедает нутро позорным осознанием, насколько хрупка оказалась собственная воля в руках другого человека. Олег сжимает от злобы и вынужденного бессилия зубы до скрипа, напрягает до нытья скулы, кривит лоб до глубоких морщин.       Он чувствует себя использованным. Он не чувствует себя себе же хозяином.       Издевательской печатью начинает сохнуть размазанное по животу семя, неприятно стягивает кожу тонкой жирной пленкой. Растянутый зад раз за разом окутывает деликатной пульсацией, слегка болезненной, но более — отдающейся неотвратимым напоминанием. Как ни странно, эрекция не спадает и назойливо дает о себе знать, тяжестью укладываясь на поджатые в напряжении мышцы пресса. Прикосновение холеной руки Влада к члену вызывает крупную дрожь, заново смазанные пальцы по-хозяйски возвращаются внутрь тела.       — Стопудово у тебя сейчас дофига вопросов ко мне, — звучит ровный, немного загнанный голос Череватого. — Ты спрашивай, спрашивай. Посплетнячаем давай с тобой.       — Руки убрал, — дрожащим от гнева тоном выдавливает Олег. — Нахуя ты это все устроил?!       — А схуяли ты решил, что идея моя? — с легкостью и долей вызова отвечают ему, начисто проигнорировав требование прекратить нежелаемую ласку. — Ты бы у бабонек наших сперва поинтересовался, чем ты их так обидел.       — В смысле, обидел? — медленно тянет Олег. Понимание ситуации, только забрезжевшее на горизонте, бесследно исчезает под давлением поглаживающей ладони. — Я ничего им не сделал.       — Видишь, а они иначе считают. Говорят, допизделся наш Олежка, не доходит до него. Проучить решили. Скрутили, одежду постягивали — и все, еби не хочу, кто б ни пришел.       — Нормальный человек бы помог, если бы нашел меня, — выплевывает Олег в тщетной попытке парировать — и отвлечься от растекающегося по венам похотливого жара, который возрождают отточенные движения осторожных наученных рук. — Что со мной происходит вообще? Как школьник, блядь.       — Так нечего было виагру жрать, чтобы не реагировать так, — хохочет Влад, и словно бы смех его относится не к вопросу. — Вот ты представь. Забредает сюда, например, Коля-оператор — оборудование там подсобрать какое, просто из привычки везде залезать, не суть. А тут нате вам — Олег Шепс голенький и с раздвинутыми ногами лежит, и по роже чуть что не двинет, что хочешь делай.       — Никто бы не посмел что-то подобное сотворить! — почти кричит Олег, когда кончики пальцев задевают набухший бугорок простаты. — Никому во всем коллективе это нахер не упало. Кроме тебя, ебнутого, как оказалось.       — Ты удивишься.       Повисает неловкая пауза, и еще более неловкой для Олега ее делают разъезжающиеся неволей в стороны бедра и рефлекторная дрожь навстречу руке надрачивающей и руке растягивающей сверх меры. Медленно, слишком медленно до него доходит страшная догадка.       — Подожди. Какая виагра? — ничего, кроме предложенной братом синей таблетки, Олег внутрь не принимал. — Саша?..       — Ага. Все повязаны были, ты уж прости. Вот я и решил вписаться, не бросать тебя на произвол судьбы, так сказать. За съемочную группу ручаться не могу, хуй его знает, какие у них там идеи могли возникнуть. А что до других участников, они такого напридумывали за время своего недоеба, что лучше уж со мной. Я хотя бы обижать тебя не стану. Хотя, может, и стоило, скотина ты порядочная, выбесил сегодня, как пиздец.       — Хочешь сказать, девчонок настолько задел этот бред с предыдущей съемки, что они решили вот так отомстить? И каждый был... ох, осторожнее! Каждый мужик из наших пришел бы выебать меня в жопу?       — Все так.       Плотно натянутая внутри подрагивающая струна где-то внутри, в глубине сердца и души с жалобным визгом лопается, и Олег почти физически ощущает, как погружается в опустошающее безмолвное отчаяние с остатками неверия, что неведомый фантасмагоричный сюр — не чья-то неудачная хохма и не пранк, вышедший из-под контроля. Он чувствует себя преданным, дважды, трижды, в степени с неисчислимым количеством знаков. Привычный мир изломан, изорван, разбит на мириады зеркальных осколков, удушает его неизбежным облачком стеклянной пыли. Действительно, остается лишь поаплодировать себе, что Череватый ограничился обычным трахом — без унижения и боли, пусть сам по себе трах и явился унижением стократ мощнее того, когда Саша растрепал в эфире об обосранной им машине друга семьи.       — Левину похуй на выдумки бабские, но там в целом с аккуратностью проблемы, — буднично продолжает Череватый, будто рассказывает новости прошедших дней, а не доламывает Олегову веру в человечество. — Так и ходил бы не затраханный и заглаженный, а опущенный. Ему привычно, тебе нет еще. Дай Бог, чтоб тебе привычным не стало.       Задорный смешок не вызывает в Олеге ответной улыбки. Размеренное движение пальцев становится действительно привычным, даже отчасти уютным и отвлекающим от страшных фактов, поведанных беспечным голосом, то и дело сбивающем тон от возрастающего интереса самого Влада к процессу.       — Краснов вообще какую-то ебанутую хуйню придумал, чтоб прям настоящая месть получилась. Чтоб побольнее было, словесно засрать и потом дальше позорить. Говорит, компромат чтоб был, еще и вечно должным тебя сделать. Вот так как-то.       — А Саша? — бессильно полуспрашивает-полузовет Олег, пока остатки его духа истлевают и рассыпаются прахом. Нечто кардинально важное он все же упустил слишком поздно, думается ему, если оказался слеп буквально ко всем, кто его окружал не один месяц, а кто — не один год.       — Саша бы с тобой ничего хуевого не сделал. Но ты бы его не простил. И он себя тоже.       — Я и не прощу.       Снедающая пустота и тупая давлеющая боль от рокового ошеломительного открытия удивительным образом размывается, стирается от ритмичных ускорившихся прикосновений. Олег шумно выдыхает в такт неровно стучащему сердцу, неловко вскидывает бедра навстречу плотно обхватывающим его пальцам. Несправедливость, предательство, яростный в своем праве гнев — все комкается, отбрасывается подальше в пыльные углы под действием легкомысленной развязной похоти. Словно исписанные в старании страницы сжираются огнем ритуального костра, оставляя лишь смутные воспоминания и ворох девственно-чистых страниц. Лишь насыщенный объемной яркостью момент, лишь неясное и еще не выстроенное будущее. Только одна крохотная деталь мешает Олегу полностью забыться и отдаться ощущениям.       — Если так хотел меня защитить, мог бы не делать все это. Не пользоваться случаем.       — Нет, Олежек. Не мог.       Терзающая лаской член рука на время отстраняется, тянет прочь с лица Олега ткань маски. Отвыкшие от чего-либо, кроме всепоглощающей темноты, глаза неловко и часто моргают, и разрываемый парой налепленных на пол свечей полумрак расплывается перед ними водянистой пеленой.       — Не мог.       Пристальный взгляд вблизи схватывает внимание, перетягивает на себя с прочих деталей. Влад кажется обманчиво расслабленным, спокойным, но Олег с удивлением для себя отмечает, с какой жадностью впитывают каждую из его черт. С каким фанатичным огнем, голодом Череватый тянется к нему, словно достаточно малейшей отмашки — набросится, не оставит и сантиметра тела без страстного внимания, будет брать до изнеможения, пока не насытится сам и не насытит до отвала каждого из своих чертей. А еще считывает в темно-карей глубине нечто такое, что вынуждает с прерывистым облегчением вздыхать, а измученное гонкой сердце — пропустить очередной удар.       Эмоции, уловленные в самом начале, когда он был слеп, нем и зол, оказались неподдельными. Волнительная дрожь в руках и трепет были настоящими, как в шаге от казавшейся несбыточной мечты. Благоговение перед его персоной было настоящим — чистым, живым и непоколебимым, сияющим ярче демонических огней или свечного пламени. Желание оберегать, дарить ласки, доводить до исступления было настоящим — невзирая на провокации и жестокие слова, бессильно оплывшие с сакрализированной убежденности в тщательно скрываемом восхищении. И все это было тем, за что в не имеющей края и конца пустоте так отчаянно хотелось зацепиться.       — Развяжи мне руки, — тихо, с покорностью просит Олег. — Бить не буду.       — Ага, только шею сверну, труп спрячу и убегу подобру-поздорову, — лучезарно смеется Влад, но тотчас с видимым усилием прекращает распаляющие касания и тянется к плотно сбитым узлам. Привязь за прошедшие — минуты, часы? — свернулась в цельнолитой ком, и Череватый чертыхается, отпускает несколько витиеватых ругательств, пока не освобождает Олеговы запястья от оков.       Олег медленно приподнимается с пола, пока не усаживается прямо, глядя на Влада почти вплотную. Затекшие плечи болезненно ноют, и он обозленно шипит, опуская руки, безучастно трет исполосованные красноватыми впечатавшимися следами запястья, пока коллега разминает забившиеся одеревеневшие мышцы и силится заглянуть в безэмоциональное лицо. Олег поднимает нечитаемый взгляд, смотрит на Влада чуть исподлобья, без труда считывает искреннее участие и отчетливые опасения — что оттолкнут, отвергнут. И резко подается вперед, накрывая ртом приоткрытые губы, сметая более не сомнения другого, но свои, усилием воли и упоительным чувством воодушевленного ответа изгоняет малодушные соображения о собственных бессилии, подвластности и очернении.       Отныне все происходящее — его выбор, его красноречивый ответ.       Крепкие обережные объятья, отгораживающего от всего прочего мира, плавно перетекают в судорожные широкие прикосновения к отлеженной спине и бокам. Руки Олега путаются в отросших прядях, изничтожая последние следы некогда ровной укладки. Его язык соперничает с языком Влада, дерзко спихивает с пути, оглаживает мягкий рельеф такого знакомого и едва изведанного рта, углубляя полубезумный удушающий поцелуй до давления в тонкой коже пострадавших губ. С усилием оторвавшись и резко, с шумом выдохнув, Олег приподнимается и смело устраивает колени по сторонам от бедер Череватого. Отяжелевшая и оставленная на время без внимания эрекция укладывается на высоко вздымающийся торс Влада, буквально требуя накрыть теплой ладонью приоткрытую головку.       — Я ничего дурного не хотел, правда, — разгоряченно шепчет Влад, глядя снизу вверх с плохо скрываемым восторженным блеском потемневших, подернутых поволокой глаз.       — Я... я тебе верю, клянусь тебе, — отвечает Олег в унисон, отмечая толчок взявшегося из ниоткуда дежавю — словно он уже произносил подобные слова в этих стенах.       Их дыхание смешивается меж приоткрытых, влажных от поцелуя губ, пока подрагивающими руками Влад наскоро обновляет подсохшую и загустевшую смазку. Олег провокационно подается назад, прижимаясь к ладони, с довольством усмехается и отводит запястье прочь, направляя опешивше замершего, остекленело раскрывшего глаза Влада внутрь себя, придерживая утолщенное основание уверенной хваткой. Член без ощутимого сопротивления проскальзывает внутрь, и Олег вопросительно негромко стонет, приостанавливаясь на половине, привыкая к незнакомому положению. Действие не то препарата, не то неожиданно явившегося откровения подталкивает его продвигаться дальше, слегка покачивая бедрами, и теперь, когда оба могут видеть друг друга, в немигающем контакте для него смешивается ощущение собственной жажды, тяги, уверенной открытости — и восторженной, дорвавшейся, оголодавшей на нее реакции. В собственническом нетерпении Череватый притягивает его теснее, чуть растягивая ягодицы в стороны, пока не погружается в тело Олега целиком.       Твердый холод паркета впивается в колени, пока Олег движется в рваном темпе, приподнимая свое тело и вновь опуская, подвластный направляющим рукам. Болезненно сталкиваются носы от статичного прерывистого поцелуя, в настойчивых попытках усилить трение он то прерывается, то углубляется обоюдным притяжением. Олег не в силах разжать судорожной хватки на крепкой жилистой шее и плавном абрисе плеч, стискивает гладкую бархатистую кожу до белизны костяшек. Шум в голове усиливается, когда внутри горла прокатываются чужие довольные стоны в ответ на каждое невольное сокращение внутренних мышц. Ладонь Влада, покоящаяся и слегка надавливающая на тазовую кость, перемещается на поясницу, и другая проскальзывает меж их телами, спасительно накрывает оставленный без внимания ноющий член. Олег выдыхает в поцелуй с облегченным стоном.       Этот раз ощущается мягче, расслабленнее и вместе с тем острее, будто на смену снедающей страсти и похоти явилась не ведомая ранее чувственность. В какой-то момент, упущенный среди хаотичных и сплетенных в единый организм движений, всего становится слишком много, чрезмерно остро, до самых потаенных глубин тела, сознания, истрепанного за ушедшее время духа. Олег предупредительно и коротко стонет, чувствуя, как плотно обхватил собой твердый Владов член.       — Олежек, ты сейчас просто протяни совсем немного, — выдыхает с хриплой дрожащей мольбой Влад в искаженные удовольствием приоткрытые губы. — Вместе хочу.       — Я не смогу, — вторит ему Олег, невольно ускоряясь от предвкушения близящейся грани и от того, как предоргазменная мука меняет черты лица Череватого.       — Пожалуйста... — ладонь на пояснице судорожно скользит вверх, устраиваясь у основания фантомных крыльев — лопаток.       И Олег не выдерживает. С не сдерживаемым сомнениями или оковами, громким и чистым стоном изливается в ласкающую руку, крупно вздрагивает всем телом, не прекращая порывистых движений, продлевая вырывающее из оков плоти ощущение крышесносного оргазма. Совсем немного — и Влад следует за ним, отчаянно прижимая обмякающее тело Олега к себе до хруста, прячет раскрасневшееся лицо и утробный вой между шеей и плечом. Олег прикрывает уставшие глаза и несмело удовлетворенно улыбается, с ленцой почесывая взъерошенную макушку.       Одна из свечей с тихим шипением гаснет, оставляет за собой бесформенную восковую лужицу. Усилившийся тотчас мрак окутывает помещение Готического зала, в котором умиротворенно, с замиранием сердец восстанавливают тяжелое дыхание Олег и Влад. Шаловливая ладонь чернокнижника подбирается к увенчанным перстнями пальцам и безоговорочно захватывает в согревающий плен.       — Жрать хочется, — замечает Олег, с сожалением оглядывается по сторонам в надежде, что вещи и рюкзак припрятаны рядом: кажется, там завалялась пачка крекеров. — А нам тут до утра сидеть.       — Могу разве что земельки предложить насыпать, — хихикает Влад. — Ничего. Лучше так, чем вошла бы бабка какая и начала орать: "Хуля вы тут делаете, супостаты, безбожники!" — ты б от стыда сгорел нахрен.       — В конкретно этот момент ты прав — это было бы совсем лишним, — с отголоском тихой грусти улыбается Олег своим отсутствующим мыслям.       Давление во вновь затвердевшем, в полной готовности члене вынуждает его нетерпеливо поерзать.       — Когда эта херня вообще закончится?       — Мне откуда знать, — пожимает плечами Влад, но в глубине темных глаз разгорается отныне знакомый голодный огонек. — Полчасика-час еще подержит и отпустит, наверное. Мне в любом случае отдохнуть надо. Но ты не волнуйся, — широкая улыбка обезоруживает Олега, хотя давно оставлены любые намеки на нападение или сопротивление внешнее либо внутреннее. Рядом с уже не чужим, тщательно скрываемым светом легко и спокойно, как ни с чем познанным ранее.       — Не волнуюсь.       — Я тебя не оставлю, не ссы. Двигайся давай.       По уставшему, измотанному телу опаляющими вспышками растекается неуемное желание, изрядно надоевшее, но от того не менее снедающе приятное, одурманивающе сладкое до приторности. На неопределенный срок он словно проклят.       Олег в проклятья не верит, но отчетливо понимает, толкаясь бедрами навстречу плотному кольцу Владовой руки, — на этот раз он проклял себя сам.