Птичка

В нос ударили запахи моря и птичьего помета, в лицо — леденящий ветер, а в уши — гомон десятков потревоженных птиц. Гермиона обратилась, и Долохов оказался у нее во рту, и от этой двусмысленности она чуть не выплюнула его. Не хватало еще, чтобы унесло ветром прямо в океан. Птицы, облюбовавшие крошечный каменный островок, с недовольством орали, стараясь перебить рокочущие волны. Когда-то под такой же шум с этого самого места через портал отбыли мистер и миссис Уизли. И птицы, как и сейчас, верещали не на жизнь, а на смерть, напоминая вечных протестующих на Парламентской площади. Порыв ветра вновь едва не вырвал из пальцев Гермионы Долохова — нужно было поскорее поставить палатку. На это ушло не больше минуты, как и на защитные заклинания, а птичий крик не останавливался ни на миг, и Гермиона скрепя сердце набросила Силенцио на разинутые клювы. В наставшей тишине сердце тут же сбавило бещеный ритм, и Гермиона вошла в палатку, в которой уже стало чуть теплее из-за слабого наколдованного огня. Теперь самое важное… Решительным взмахом палочки Гермиона левитировала стул на середину палатки, а затем, чуть помешкав, разжала пальцы: рябое перо плавно опустилось на сиденье. Мгновением позже Долохов предстал уже в человеческом облике, бессознательно уронив голову на грудь. Волосы его растрепались и застили лицо, правая нога съехала под собственной тяжестью, левая подогнулась к ножкам стула, а обе руки безжизненно повисли по бокам. Гермиона не смогла вот так сразу начать искать его палочку. Вид чужого человека — не просто чужого, а страшного и сильного человека — вводил в легкое оцепенение. Долохов был таким здоровым, что бедная палатка казалась ему мала. От его мрачной фигуры разило опасностью, точно невидимым пламенем. Но Гермиона, еще немного поколебавшись, голыми руками полезла в это самое пламя. Под пальцами заскользила тяжелая бархатная мантия, подбитая узорчатой тафтой — такая в обычном, нормальном мире, была разве что на обивках стульев в опере. Фыркнув, Гермиона безрезультатно пошарила у Долохова за пазухой: ни сердца, ни палочки не нашла. Наконец, взгляд ее упал на левый рукав: что-то блеснуло зеленью в тусклом свете магического огня. Через мгновение в руках оказалась его палочка: она была не похожа на те, что изготавливали Олливандер и Грегорович. Ровная, тонкая, из темного дерева, не слишком длинная, но почему-то тяжелая. На одной стороне древка ее золотились забавные узоры: два коня, ветви с красными яблоками, какой-то длинный изогнутый клинок или меч — Гермиона не знала точно. А в самом основании отсвечивал зеленый с вкраплениями камень с крошечным рельефом в виде грифона. Гермиона долго разглядывала и ощупывала чужую палочку — она не ложилась в руку, но была надежной, будто, отбери ее в поединке, не признала бы нового хозяина. Такая преданность не восхищала, а пугала. Хотелось даже ее осуждать. Но все свои желания Гермиона вынужденно засунула поглубже, чем Долохов — палочку: последнюю она очень кстати запрятала в мешочек из ишачьей кожи и повесила его на спинку свободного стула позади. Прежде, чем Долохов придет в себя, а это могло случиться в любой момент, стоило надеть на него наручники. С виду они напоминали ничем не связанные между собой браслеты. Догадка последовала тут же: для этого требовалось заклинание. Какое именно Гермиона не представляла, ведь Кингсли только вкратце упомянул об этом скверном изобретении. Что ж. На Долохове проверять было не жалко. Гермиона несмело, опасаясь, что тот схватит ее в ответ, взяла его руку. Тяжелая, горячая: такими выбивали на раз дух — и палочка не особенно требовалась. Браслет тихо защелкнулся вокруг запястья, сверкнув безжизненным белым светом. Хмыкнув, Гермиона надела второй. А затем все-таки попыталась соединить их всеми известными ей заклинаниями, но ни одна попытка не увенчалась успехом. Идиотка! Нужно было больше спросить о них у Кингсли! Ну, теперь-то уже ничего не сделаешь. Рвано вздохнув и не сводя глаз с Долохова, Гермиона сделала пару шагов назад и наставила на него палочку: — Инкарцеро, — волшебные веревки стянули путами грудь и спинку стула, запястья — между собой, сплели вместе ноги, точно клубок змей. — Оживи. Раз… два… Долохов дернулся. Сперва слабо, как будто не сразу почувствовал, что был связан. А через мгновение рванул так, что Гермиона вскрикнула. И вот тогда он поднял потемневшее от ярости лицо, вперившись в нее проклинающим взглядом: — А ты все не угомонишься, лютая девка... Гермиона молчала, стараясь отвечать тем же взглядом, но была уверена, что получалось плохо. — Чего уставилась? — проклокотал он, сжав кулаки до побелевших костяшек. Гермиона приманила второй стул — для себя — надеясь, что сидя будет не так страшно. — Ответьте на все мои вопросы, и я вас отпущу, — она старалась сделать так, чтобы голос не дрожал, но не верила сама себе. Это злое ремесло было ей чуждо. Долохов фыркнул, повел стянутыми веревками плечами и поднял к лицу запястья в наручниках — он на долю секунды по-настоящему растерялся. — Ну, это тебе не повезло — надо было похищать Яксли — он куда разговорчивее под пытками, — он ухмыльнулся и хищно втянул носом повисшую в воздухе неуверенность. Гермиона чувствовала, как засосало под ложечкой: Долохов был прав насчет невезения — действие зелья закончилось. — Я не верю в удачу, — отрезала она. — И пытками не занимаюсь. Долохов усмехнулся, задрав подбородок, и хитро окинул цепким взглядом всю палатку. — Дура. — Феноменальное наблюдение. — Ну, чего ты хочешь-то, говори? — он играл с ней, явно почувствовав свое превосходство. — Что ж… Вы должны знать: мы сейчас на крошечном необитаемом острове. До ближайшей суши полсотни миль ледяной воды Атлантики — сюда не ходят рыбаки, а крупным судам нет дела до обледеневших клочков земли. Я использовала защитные чары, и трансгрессировать ни сюда, ни отсюда невозможно. Кроме того, ваша палочка у меня, и вы даже силой не сможете ее обнаружить и отобрать. Ну, и… — Гермиона прервала свой удивительно равнодушный поток, зацепившись взглядом за наручники. — Колдовать вы не можете. Вообще. Прямо как маггл. Она на мгновение стушевалась, не веря, что могла опуститься до такой тупой провокации. — Остров мне покажи. Вдруг, врешь? — Долохов недобро сверкнул глазами. — Поднимайтесь, я вас жду на улице, — Гермиона небрежно обвела палочкой веревки и стул, а потом скрестила руки на груди. — Вот же сучка грязнокровая! — Наконец-то, хоть что-то на вас похожее, — уверенность и дерзость разливались по телу. Гермиона взяла короткую передышку: Долохов разглядывал ее с ног до головы, и лицо его с каждой секундой кривилось все больше. — Ну и замарашка ты стала. — Мне до этого дела нет. — Оно и видно, — он тряхнул головой — волосы лезли ему в глаза. Гермиона сунула пальцы под воротник свитера, а Долохов тут же сморщился: — Ух, избавь меня от этого жалкого зрелища… Презрительно сощурившись, она на ощупь вытащила пузырек с ядом и потрясла им. — Вы знаете, что это? — Неужто столько наплакала? — Мерзкий человек… — Гермиона стиснула зубы, но дала себе слово не поддаваться. — Это Сыворотка правды. Я заставлю вас ее выпить. И тогда вы мне выложите даже то, о чем я не спрошу. Собственный голос казался чужим, а вся эта безумная затея — провальной. Гермиона начинала жалеть о том, что решилась на похищение. Было страшно. Страшно зайти в тупик. Страшно при мыслях, что придется еще раз с ним трансгрессировать. Страшно… — Ну так ты спрашивать собираешься или как? — он прервал круговорот ее тревожных мыслей. — Где Нагайна? — Гермиона решила бить в лоб. — А-а-а, так, значит, он был прав насчет тебя, — с ядовитой ухмылкой протянул Долохов. — Ты и впрямь не успокоишься. Что ж, тогда понятно, почему ему на заднице спокойно не сидится. Гермиона напряглась. — Где он прячет Нагайну? Долохов тряхнул головой: он с явным наслаждением смотрел, как сомнения пятнами расцветали на лице Гермионы. — Где он сам… обитает? — Обитает! — он хохотнул едва ли не искренне. — Ты сильно расстроишься, грязнокровочка, если я скажу: «Не представляю!» М-м? — Что ж, — Гермиона была готова к тому, что легко не будет. Она собралась с силами и подошла к Долохову — тот задрал голову, чтобы смотреть на нее снизу вверх, только ощущалось наоборот. Пузырек с ядом был зажат у нее в пальцах. — Это все упростит, — она ловко поддела ногтем пробку. — Дура, — фыркнул Долохов. — Да ведь твоей воспетой головушки не хватит понять, что все намного сложнее, чем ты себе придумала. Он дотянулся указательным пальцем до виска и издевательски по нему постучал. Гермиона вдруг задумалась над тем, что он сказал. Удивительно, но непохоже было, чтобы он врал. — Прекрасно, сейчас вы выпьете Сыворотку, я у вас обо всем расспрошу, и тогда посмотрим, на что хватит моей головы. — Ты меня не стращай, не выходит у тебя ничего, — он откровенно скучал. — Мы с вами слишком разные, чтобы действовать понятно вам. Долохов вперился в нее почти осязаемо. — Да вся беда твоя, что схватила ломоть не по тебе, и теперь не знаешь, как подступиться. Было вдвойне мерзко осознавать, что в этом он тоже был прав. — Ты мне лучше скажи: не привиделось же, что ты анимагом заделалась? — Нет, не привиделось, — отрезала Гермиона. — Хреново работаешь. Долохов был так спокоен, словно это не он был безоружен и связан, неспособный колдовать. Гермиону это бесило и пугало еще больше — собственная никчемность лишала последних здравых мыслей. — Я слышала, и вы не очень-то блещете в последнее время. А вот тут она вдруг попала. Попала! Долохов сощурил глаза: — Что еще слышала? — Что даже он вас не жалует, — Гермиона презрительно вскинула бровь. — Я вот все думаю… Малфои, Нотт и Лестрейндж тоже чем-то не угодили своему дражайшему Повелителю? Лицо Долохова на миг побелело, а в следующую секунду веревки с его рук упали (неужели из-за наручников не подействовало Инкарцеро?!). Он рванул и со всей силой схватил Гермиону за запястье — она вскрикнула, но успела зажать пальцем откупоренный пузырек с ядом. И только невербальный Баубиллиус заставил Долохова дернуться и отпустить ее. — Много знаешь, да?! Много?! Ты в своем нежном мирке и в страданиях ради великой мести пряталась столько лет?! — лицо его исказилось от гнева, а Гермиона закусила щеку, только чтобы не заплакать от боли — запястье пылало огнем. — Ты ведь думаешь, что несчастными только добрые бывают?! То-то же! Так что праведный роток свой не разевай! Палочка упиралась Долохову в грудь. Он в ответ сверлил Гермиону тяжелым взглядом из-под взлохмаченных волос и шумно дышал — путы на груди натянулись, чуть слышно потрескивая. — Вы несчастны?! — крикнула Гермиона, и сдерживаемые слезы хлынули из глаз. — Вы?! Погубив стольких людей! Отняв надежду! С криком вырывались страх и боль, спрятанные за годы так глубоко, чтобы никто не отыскал. Обидно было понимать где-то там, на краешке холодного разума: Гермиона с огнем играла, и пламя ее обожгло в ответ. — Чего ты орешь? — раздраженно выплюнул Долохов. — Знала бы, как мне на все это насрать. Слезы вмиг перестали, сменившись обжигающей волной гнева. — Знаю, — она резко взмахнула палочкой, и веревки обвили Долохова так, что тот при желании не смог бы даже подняться. — Сейчас узнаю еще больше. Гермиона в два шага сократила расстояние между ними, рука побелела — так сильно сжимала пузырек с ядом. — Я даю вам последний шанс, прежде чем использую Сыворотку и сотру вам память. Снова, — голос проржавел от злости, кончик палочки упирался Долохову в глотку, и двигался вслед за кадыком. — Ты и в прошлый раз напортачила, птичка, — с мерзкой ухмылкой прохрипел он, глядя на Гермиону из-под сощуренных век. От его «птичка» тут же замутило: как только посмел… как додумался… — Отвечайте… — выдохнула Гермиона. — Где Нагайна? Где скрывается он сам? Кто может об этом знать? Кто находится рядом с ним? Долохов только скалился. — Мне даже интересно посмотреть на тебя, когда я выпью твое пойло, а ты ничего не узнаешь. Валяй, — он стрельнул глазами в несчастный пузырек. — Ну? Я же сам прошу, м-м? А, может, никакая это не Сыворотка правды, а? И ты просто дурно блефуешь, дорогая? Гермиона почувствовала, как жар прилил к лицу. — Вы готовы рискнуть? — выдавила она кое-как. — Мне терять нечего. Поднеся дрожащей рукой пузырек к его лицу, Гермиона судорожно соображала, что делать дальше. Но тут произошло нечто странное: Долохов, ругнувшись на другом языке, сплюнул кровью. Она стекала из уголка рта в черную с проседью бороду. Гермиона в ужасе отпрянула от него. — Это не я… — пролепетала она, пытаясь найти объяснение произошедшему. — Что это такое?! — Тебя, блять, ебет?! — рявкнул Долохов, изо рта вылетела пара плотных брызг, и он склонил голову. На груди, впитываясь в наколдованные веревки, расплывалось кровавое пятно. — Тергео, — в смятении едва слышно пробормотала Гермиона. Долохов поднял на нее озлобленный, ничего не понимающий взгляд. Из ванной вылетело крошечное полотенце, и Гермиона, чуть ослабив путы — так, чтобы высвободились только руки по локоть — бросила его ему. — Вы больны? — холодно спросила она, в надежде разговорить. Но надежда эта таяла в воздухе стремительно. — Жизнь собачья, — он сплюнул остатки крови в полотенце. — Давай сюда свой пузырек, а то на твоем личике так и написано, что ничему не веришь! Он смотрел на нее, жадно ожидая любого слова или действия. Гермиона отвела взгляд и убрала пузырек обратно под воротник. На душе было гадко… Долохов, окрыленный мелкой победой, расплылся в подлой ухмылке: — Это что же, много чести на меня тратить? — его голос противно повеселел. — Или ты все-таки врешь, птичка, а? Ты подумай, кого еще тебе удастся вот так похитить? Не Яксли же! Так он не я — сразу голову тебе открутит. Гермиона с ненавистью выслушивала его. Собственный голос шепнул: «Ты уже все решила. Ты обещала сама себе…» Верно. Зелье удачи потрачено впустую. Сыворотки правды нет. Пытать? Ни за что! Никогда! А Долохов так просто не сдастся, даже несмотря на недуг. Гермиона на миг представила лица Билла и Флер, Чарли, мистера и миссис Уизли, Джинни, Хагрида… Да. Теперь уже точно пора было завязывать. Бороться в одиночку она больше не могла. — Через пять минут я верну вас в Лондон, — она не узнала свой голос — он был лишен всяких сил и самой себя. Долохов явно не ожидал этого и был едва ли не разочарован. — Быстро же ты сдалась! Но Гермиона не отвечала, мысленно готовясь снова обездвижить Долохова. — Забыла о Табу?.. Волан-де-Мо… Сердце ухнуло куда-то вниз. Она не могла… не могла так ужасно просчитаться! Драгоценные секунды летели. Поднять палочку, и Долохов успеет произнести имя прежде, чем сработает любое заклинание. Обида и злость на саму себя сдавили голову. Из водоворота мыслей Гермиона выцепила только одно: она не успеет… Придется бежать, бросив все! Или рискнуть и потянуть время… Долохов победно усмехнулся. — Волан-де… — он замер, его оскал ширился, открыв измазанные кровью зубы. — Что вы хотите?! — Волан-де-Мо… — Отвечайте! — крикнула она в отчаянии. — Волан-де-Мор… — Долохов одними глазами показал опустить палочку на пол. — Нет! — Волан-де-М… Гермиона бросила палочку прямо себе под ноги. — Подальше. Та, стоило подпнуть, откатилась почти к столу. Долохов замолчал. — Чего вы хотите?! Гермиона соображала, куда будет трансгрессировать, если он прямо сейчас произнесет имя Волан-де-Морта. Что будет делать, бросив палатку. Табу работало еще быстрее, чем десять лет назад. Теперь до прибытия Пожирателей оставалась пара секунд. Так когда-то поймали Невилла… — А я здесь останусь. У тебя, птичка, — голос Долохова вернул Гермиону в реальность. — Что?..