Семь оттенков голубого

      Арсений думает, что это весеннее обострение. Когда стоит в школьной раздевалке после физры и вместо того, чтобы наконец натянуть уже на свои худые плечи эту чертову голубую рубашку, которую купила ему мама на рынке, он пялится на чужую широкую спину. Когда вместо того, чтобы спокойно впитывать в себя бесценные знания, накопленные прошлыми поколениями, он завороженно наблюдает за руками в кольцах, бесцельно крутящими ручку. А вместо того, чтобы думать над ненавистными уже задачками из второй части ЕГЭ по математики, размышляет о том, как может ощущаться под пальцами чужая слегка загорелая кожа, покрытая тоненькими выгоревшими волосками. Арсений готов руку на отсечение дать, что это всего лишь отголосок мартовского безумия.              Правда у этого отголоска есть имя. Громкое такое, то самое, которое кричали хоть раз, кажется, все красивые девчонки в школе на пике оргазма. То самое, которое учителя так часто называли на уроках сразу после вопроса «где?» и сразу перед ответом «опять на соревнованиях». То самое, которое даже однажды скандировали трибуны, правда на тех трибунах сидели его родители и друзья. И то самое, которое Арсений мечтает произносить в порыве страсти, срываясь на писк. А в итоге на писк-то как раз срывается, только скорее от боли и иногда — совсем редко в последнее время — от страха.       Потому что Антон — тот самый отголосок — прижимает его не к кровати, как бы Попову не хотелось, а спиной к стене. И вместо того, чтобы грубо покрывать шею рваными поцелуями, ебашит со всей силы кулаком по все той же многострадальной стене и спрашивает хриплым, сейчас особенно низким голосом:       — Че, ботан, пожрать че есть? — и вот это, господа, уже точно не обострение. Это обычный день Арсения Попова, обычного одиннадцатиклассника, в обычной общеобразовательной школе великой Российской Федерации. Будь бы Арсений Попов сам обычным, все было бы канонично и пресно. Но вот он, стоит весь из себя такой гей, так и не вышедший из шкафа (и слава богу, наверное) и не может оторвать взгляда влюбленной нищенки от человека, который издевается над ним последние пару лет. Приплыли голуби на юг и стали шашками кидаться — единственная мысль, которая в такие моменты приходит ему в голову. Потому что это не нормально — вот так реагировать на элементарную близость двухметрового баскетболиста, который Арсения мог одной левой уложить к своим ногам и заставить его взять в рот свой… Да блядский боже!       — Сегодня мама завернула только яблоки, — отзывается он шепотом, потому что Антон чего-то громче явно не потерпит — сегодня он какой-то особенно на взводе, потный и злой. Походу, показательный матч с гимназией они продули. Арсений не может ручаться, сам игры не видел, но что-то ему подсказывает, что доблестная команда их школы сегодня знатно соснула хуйца. И конечно же Шастун, баскетбольный бог, хранитель шаров, король трех очков, не мог лишить себя чести по такому случаю знатно доебаться до Арсения. Это уже их традиционный ритуал, который, к стыду последнего, превращается из «господи, как же я устал быть объектом буллинга» в нифиговый такой стокгольмский синдром. И Арсению, если честно, плевать с высокой колокольни, он прекрасно себя чувствует. Еще бы не вставало каждый раз, когда Антон вот так вот в паре миллиметров от него дышит, и все было бы зашибок, тип-топ и все такое. Но встает. И вот сейчас тоже. Остается только молиться, чтобы Антон не заметил.       — Тоже пойдет, — как-то даже миролюбиво отзывается тот и, чуть ли не буквально вытащив кулак из стены, протягивает руку ладонью вперед, как бы намекая — «гони сюды свои яблоки». Но назад не отходит, как делает это обычно, а даже, кажется, придвигается еще плотнее, теперь будучи в состоянии положить голову Попову на макушку. Арсений слушается, достает из рюкзака контейнер с яблоками, нарезанными заботливой маминой рукой, и протягивает Антону. В таком положении все это делать адски неудобно, и самое жуткое — приходится постоянно тереться бедрами о чужие бедра. Арсений прямо чувствует, как над головой у него сейчас висит Дамоклов меч в лице Шастуна, и от любого неверного движения эта смертоносная махина может упасть.       Арсению кажется, что он справляется неплохо, когда Антон забирает яблоки и наконец отодвигается, давая ему шанс нормально вдохнуть. К отниманию еды он уже привык. Шастун вечно голодный и вечно забывает дома карманные, поэтому решил в какой-то момент, что такому задохлику, как Попова, еда в целом не нужна, и теперь регулярно обчищал его обеды. Арсений приноровился и стал брать с собой двойные порции. Антону он об этом никогда бы не рассказал, но зато сам для себя знал — он о баскетболисте косвенно, но заботится.       Так вот, Арсению кажется, что он справился отлично. Кажется, пока Шастун поворачивается к нему спиной. Пока идет по коридору, по пути поднимая руки вверх, доставая чуть ли не до потолка, разминает затекшие после матча мышцы, обтянутые форменной футболкой. Пока качает головой из стороны в сторону, снимая боли в шее. И перестает казаться, когда он резко останавливается, поворачивает голову и говорит, смотря прямо Попову в глаза:       — А ты бы что ли подрочить сходил, а? А то не удобно небось, когда хуй на полшестого.       А потом, как ни в чем не бывало, скрывается за поворотом, направляясь, очевидно, в кабинет биологии. Там у них обоих следующий урок. Следующий урок, точно. Надо повторить параграф, надо дописать ту дурацкую генетическую задачу, которая вчера весь вечер не складывалась во что-то внятное, надо спросить Марину Ильиничну, почему у некоторых людей пупки наружу получа…       Блять, Антон, мать его, Шастун заметил его стояк… ***       Арсений все еще списывает свое состояние на весеннее обострение. Потому что какого хуя ему теперь кажется, что Антон постоянно на него смотрит? Они оба сидят на пятой парте, куда их запульнули из-за внушительного роста, вот только Арсений ютится у стены (снова она тут, заебала везде фигурировать), а Антон вольготно чувствует себя у окошка, где-то между фикусом и фикусом. И после их последнего разговора Попову постоянно кажется, что откуда-то со стороны подоконничных растений его пристально изучают два огромных зеленых глаза. Антон будто хочет слиться со своими соседями по несчастью, и возможно у него это отлично получается, потому что каждый раз, когда Арсений пытается поймать его с поличным и оборачивается, взгляд испаряется. То ли Шастуна воспитывали монахи Шаолинь, то ли Попов недостаточно резок, но от этих постоянных уверток ему начинает казаться, что он и впрямь сходит с ума. Потому что он чувствует. И пепелища в том месте, где его фантомно касается чужой интерес, и наигранность позы, в которой Антон замирает, когда на него смотрят в ответ. И все это цирковое шоу он прекрасно ощущает кожей. Но не может найти доказательств.       Поэтому списывает все на весеннее обострение.       — Попов! — ого, этот Аполлон знает его фамилию? Несомненный перебор информации для утра понедельника. Арсений оборачивается, не зная, следует ли остановиться или лучше все-таки побыстрее где-нибудь спрятаться и не попадаться Антону на глаза. Но тот уже идет в его сторону своими огромными шагами, в своих огромных фирменных кроссах, весь из себя такой гигантский гигант, который пусть и выше Арсения на пять сантиметров, ощущается все равно где-то там, пробивающим башкой небеса.       С того памятного дня они ни разу не разговаривали. За прошедшую неделю Антон едва ли Попова пальцем тронул, даже деньги на обеды перестал дома забывать. Очевидцы поговаривали, что Шастуна несколько раз видели в столовой с порцией манки больше нормы и стаканом компота из сухофруктов. Арсений им не верил, предпочитал разгонять в своей голове картинку того, как Антон все это берет, чтобы позже вылить кому-нибудь на голову, а сам покупает в Магните протеиновый батончик с наценкой и очень грустно его жует.       Так вот, они не разговаривали и даже почти не пересекались, а теперь божество всея школы Антон Шастун решил обратиться к нему по фамилии. И Арсений из своего и так скудного запаса реакций выбирает одну самую подходящую — стоять и тупо лупить зенки, моргая изредка, чтобы создать образ живости.       — Чего вылупился? — спрашивает Антон, будто читая его мысли, подходя вплотную и закономерно вжимая его в стену за спиной. Арсений сочувственно думает о том, что по сути над этой бедной стеной ежедневно совершается харассмент, а она даже не может пожаловаться. Хотя может ей, как и Попову, все это нравится. Тогда добро пожаловать в клуб, сестра.       Антон продолжает ждать от него какого-то ответа, но парень понятия не имеет, что сказать. Почему уставился? Красивый. Но так ведь не скажешь, если не хочешь, чтобы из тебя выбили всю дурь. Поэтому Арсений подбирает бриллиантовый вариант, который должен растопить сердце великана Антона прямо здесь и сейчас.              — Испугался, — шах и мат, аметисты. Этот бриллиант вас затмил. Арсению хочется ударить себя по лицу, потому что ну как он вообще дожил до своих вот-вот уже восемнадцати, на этой неделе будет. Он ожидает закономерного удара, но его почему-то не следует. Поэтому парень открывает глаза и позволяет себе взглянуть на Антона. Тот как-то странно улыбается. Очень гаденько, очень нехорошо.       — Меня? — уточняет он каким-то елейным голоском.       Арсений бессмертный, Арсений кивает. Чувствует угрозу, но не может противиться невинной честности своей натуры. И тогда улыбка на губах Антона становится почти клоунской.       А потом он облизывается. Вот прям берет и проводит языком по своим губам. Блять. Сука.       Конечно же у Арсения уже давно стоит на полдень. Конечно же это слишком очевидно. Конечно же Антон это замечает и конечно же, сука, единственное, что он делает — облизывается.       Едва Арсений успевает об этом подумать, Шастун делает кое-что, что заставляет парня пожелать, чтобы он всего лишь облизался. Он кладет свою руку ему на стояк.       Давайте еще раз на всякий случай. Антон-мать-его-Шастун. Кладет. Свою огромную лапищу. Арсению. На член. И не перестает ухмыляться.       Арсению требуется хуева туча усилий, чтобы вот прям тут позорно не кончить. А эта змеюка со своими зелеными глазами лишь облизывается во второй раз и выдав довольное «Миленько», уходит в закат.       И Попов остается стоять посреди коридора с выражением удивленного эмоджи на лице, пытаясь понять, смог ли он сейчас закосплеить помидор и если нет, что тогда требуется, чтобы достичь нужного оттенка, раз не это.       Пиздец. ***       Третий раунд игры, очевидно, затеянной Антоном, заставляет себя ждать слишком долго. Арсений верит и надеется, что продолжение будет, потому что теперь взгляды от него не скрываются. Он даже разочаровывается от того, с какой легкостью теперь может их ловить. На уроках, в раздевалке, в столовой, в которую Шастун и вправду ходит покупать двойную порцию манной каши и компот из сухофруктов, и везде-везде-везде, где Арсений раньше пялился на Антона, на него теперь смотрят в ответ.       И парень не просто не скрывает этих взглядом. Нет, это явно было бы слишком просто. Он делает так, чтобы Арсений все-таки смог достичь идеального оттенка красного для косплея сорта «Сызранская пипочка». Водит языком по губам, специально останавливается глазами на заднице или ширинке да туда и приклеивается, играет бровями и улыбается, улыбается, улыбается так пошло, что у Арсения онемевает язык и горло так часто сглатывать слюну. И, если честно, хочется уже хоть раз поступить по-своему, перевернуть привычную рутину, самому прижать Антона к стене где-нибудь в коридоре и вытрахать из него всю дурь.       Но он покорно ждет. И дожидается наконец, накануне своего дня рождения.       В школе остается совсем мало народу. Из интересных личностей — допивающий третью бутылку паленой медовухи трудовик, директор и его любовница, с которой в тайне от жены можно уединиться только тут, старая охранница, глухая на правое ухо и слепая на левый глаз. И Арсений, доделывающий проект по информатики в компьютерном классе, потому что сестра написала, что дома всему пришла кабзда, вызвали электриков, прости, Арсень, я сама в шоках.       Поэтому, когда он наконец покидает свое добровольное затворничество, с красными от перетруждения глазами и руками, дрожащими, как при треморе, от долгого набора текста, последний, кого он ожидает застать в уже темных коридорах школы, — вальяжно рассевшийся на подоконнике Шастун. Он едва умещается на своем импровизированном царском ложе, сидит, свесив ноги, переставив какой-то жухлый неопознанный цветок в горшке себе на колени, и сверлит Арсения взглядом.       — Что ты…? — Попов хочет спросить. Ему действительно это жизненно необходимо. Ему блять нужно узнать, что происходит, прямо здесь и сейчас. Но Антон качает головой, встает со своего насеста, водружая на место мумию растения, и взглядом показывает следовать за собой, как бы говоря — не здесь.       И Арсений слушается, потому что так говорит что-то темное в его душе. Что вот прямо сейчас надо повиноваться. Это как ебучая радуга и пресловутый горшочек золота на ее конце. Никто не знает, есть он там или нет, но все зачем-то прутся его искать. Вот и Арсений перся — по темным коридорам, освещаемым непонятно чем, за длинной тенью, отбрасываемой на расцарапанный лыжными палками пол.       Когда Антон извлекает откуда-то ключ, он не задает вопросов. Когда открывает им подсобку и заталкивает туда Арсения — тоже. И когда наваливается на него всем телом, вопросов тоже не задает. Потому что они как-то резко отпадают. Потому что вот прямо сейчас — в эту самую минуту — у Антона-мать-его-Шастуна жесточайший стояк. Упирается Попову прямо в живот, и другого варианта просто нет. Арсений сдерживает себя от шутки наподобие «Это у вас пистолет или вы просто так рады меня видеть?», и вместо нее выдает:       — Ты что, дрочил? — логика железная, нервы титановые, а ебальник, видимо, у Попова резиновый, раз не жалко. Его слова тонут в абсолютной тишине коморки, метафорически ударяясь Антону о голову из-за того, как мало тут места и как близко они стоят. И Арсений ожидает ответного удара, только не метафорического, а вполне себе физического. Но вместо этого Шастун выдает ему куда-то в макушку, своим дыханием поднимая в воздух прядки волос:       — Ага, — и после паузы интонацией невозмутимого дознавателя в допросной, — на тебя.       И все. Арсений умирает к хуям собачим прямо тут, в духоте, тесноте и возбуждающей близости. Потому что… что? Антон-мать-его-Шастун на него дрочил?              — Что? — в итоге именно это он и спрашивает, потому что ну… такие вещи просто так на людей не вываливают. Сказал а, говори и б, как гласит народная мудрость.       — Именно то, что я сказал, — улыбка все же занимает свое законное место. Такая змеиная, что хочется ее взять и удушить. Как Антон делал некоторое время назад со своим… блять! — Представь, я сидел в чертовом школьном туалете и представлял, как ты меня трахаешь! А потом отсасываешь мне. А потом трахаешь снова.       Антон подливает масла в огонь и прекрасно это знает. Он этого и добивается — превратить Арсения не в помидор уже даже, а в первый результат в Яндексе по запросу «красный».       Потому что. У Арсения. Опять. Стоит.       И на этот раз это простительно. Потому что, блять, Попов посмотрит на вас, когда вас зажмет в тесной подсобки объект ваших влажных мечтаний и признается вам от всей души, что трахал свою руку, представляя в своей заднице ваш член.       Пока Арсений пытается осмыслить все вышесказанное, он вдруг чувствует чужие горячие, как печка, ладони на своих ягодицах. Удивительно, что Антон вообще может провернуть такой маневр, потому что места в комнате настолько мало, что, сделай они хоть полшага друг от друга, повалили бы сотни швабр и уперлись в стены. Но огромные — и правда огромные — ладони мягко обхватывают округлые половинки, сжимают крепче, пальцы погружаются в мягкость чужого тела, придавая ему желаемую форму. А потом Антон вжимает Арсения пахом в себя, позволяя им еще отчетливее ощутить стояки друг друга.       — Будь паинькой, делай все, как я тебе скажу, — Шастун наклоняет в нему совсем близко и шепчет это на ухо, потом прикусывает мочку, посасывает блядушно и снова цепляет зубами. Играется с ней, при этом не отпуская чужой задницы из ладоней. Арсений хочет было проскулить что-то, но парень цыкает на него. — Первое — будь тихим. Тут еще есть люди, а нам не нужны проблемы, я прав?       Арсений только кивает и пытается сдерживать волну, которая выталкивает из него голос. Это тяжелее, чем он думал. Смотря порно, он всегда считал это чем-то наигранным и был уверен, что уж он-то не будет громким, когда придет время. Самоуверенный кретин.       Губы Антона между тем спускаются ниже. К линии челюсти, к подбородку, к скуле. Куда угодно, но не в губы. И Арсений не знает, обижаться ему или просто отдаться наслаждению, наплевав на собственные принципы. В итоге он выбирает второе окончательно и бесповоротно, когда зубы Шастуна находят его шею.       — Подними голову, — приказывает он на придыхании, и Арсений делает так, как ему говорят. И тогда Антон размашистым движением лижет его шею от ямочки между ключицами до кадыка. Потом целует влажно каждый выступ, каждый рельефный участок. И кусает — легонько совсем, даже почти не больно, самые нежные участки. И Арсений пытается, правда пытается не быть шумным, но это так тяжело, что на ресницах выступают слезы от желания просто застонать в голос. Антон видит их, но ничего не говорит, продолжая свою сладостную пытку.       И Арсению не отступить, не спрятаться. Остается только быть тут, с этим невозможным человеком, и воплощать в жизнь свои самые нескромные эротические фантазии.       — Расстегни мне брюки, — просит Антон, наконец отрываясь от чужой шеи, оставляя ее в покое, позволяя Попову передохнуть хоть чуть-чуть. Места критически мало, но парень пытается выполнить приказ, подцепляет пряжку ремня, щелкает застежкой. — Приспусти. Чуть-чуть, чтобы не упали. Не хочу потом их отстирывать, — продолжает диктовать Шастун, и Арсений делает, делает все, задыхаясь в осознании того, что сейчас он увидит Антона, пусть не всего и сразу, как всегда мечтал, но самыми сокровенными, самыми интимными частями. Он приспускает чужие штаны и уже без приказа достает наружу член — налившийся кровью, совершенно прекрасный, несомненной великолепный на вкус член. Здесь слишком тесно и слишком душно, а иначе Арсений бы не выдержал. Опустился бы на колени прямо здесь и сейчас и попробовал бы его прямо тут, вылизал бы, как леденец или мороженое — фруктовый лед. Он знает, что Антон бы позволил. Но сейчас приходится довольствоваться только касаниями. Кожа под пальцами горячая и влажноватая от пота и естественной смазки и, Попов уверен, соленая. Хочется собрать губами, как же до боли хочется вобрать в себя.       Но Антон странно тихо просит:       — Сожми у основания.       И Арсений понимает, что тот на грани. Точно, он же дрочил. И, видимо, изначально не дал себе кончить, чтобы быть готовым к этому моменту. Блядский боже.       Парень делает так, как сказано, пока Антон расстегивает на нем форменную рубашку, пока проходится пальцами по груди, для чего приходится почти вжать Арсения в стену и швабры позади, как в глазах его читается желание наклониться и провести по затвердевшим от холода и возбуждения соскам языком, и как сожалеет он сейчас о том, что тут так тесно.       Вместо этого Антон тоже стягивает с Арсения штаны, так же оставляя их в приспущенном положении, и медленно, играючи проходится пальцами по члену, от мошонки до головки, легонько, совсем мягко царапая, вызывая какие-то бешеные ощущения внизу живота и в груди. Проводит подушечкой большого пальца по головке, нежно-нежно, плавя Арсения, как сыр на сковородке, а потом, словно на контрасте с этой теплотой, приказывает снова:       — Обхвати оба сразу, — повиноваться Антону сейчас — святая истина, поэтому Попову умещает в ладони оба члена разом. — Дрочи.       Это «Дрочи» звучит сейчас пошлее всего, чем они тут занимаются. И Арсений идет за этим чувством развратности, похоти, как дети за Крысоловом. И он дрочит им с Антоном так, как дрочил бы самому себе, об этом самом Антоне помышляя. Грубо, быстро, с острасткой, буквально трахая собственную руку. И пытается молчать. И знает, что будь его воля, Шастун рядом сейчас бы тоже с удовольствием застонал. Потому что у них у обоих теперь на глазах — капельки слез. И это почему-то — самая красивая картинка на свете.       Они кончают одновременно, как в самом дешевом порно. Арсению остается только удивляться антоновой выдержке.       Уже позже, оттирая капли спермы с ладоней, он спросит Шастуна, что это было.       — Нравишься ты мне, вот что, — ответит тот, пожимая плечами.       — И давно? — уточнит Арсений, внутри полнясь противоречиями, но в большинстве своем пища от восторга.       — И давно, — передразнит его Антон, врубая режим дикобраза. А потом может быть расслабится и выдаст, как на духу: — Пару лет точно.       И окажется, что у парня есть проблемы с выражением любви из-за бати, который колотил мать. И темы, на которые они перейдут, не будут вязаться с ахуенной взаимной дрочкой, но будут столь же интимными, если не больше.       И в конце Антон обязательно спросит:       — Не побоишься стать моим парнем?              И Арсений ответит:       — Только если впредь мы будем покупать обеды поочереди и отъебемся наконец от многострадальных стен.       И они обязательно посмеются почти в унисон.